Детективное агентство "Анна и её духи". Встречи под акацией.

Штольман нервничал. В третий раз поправляя ведро с шампанским на столе, он вдруг подумал, что в последний раз так волновался, когда пригласил Оленьку Синицыну прогуляться по набережной. Она сначала согласилась, а потом не пришла. Для желторотого Якова, который напрочь заморозил свой жалкий букетик цветов, ожидая девушку в условленном месте, это был настоящий удар. Ольга потом долго извинялась и говорила, что маменька, узнав обо всём, запретила ей выходить из дома. Штольман, конечно, горячо заверил её, что всё в порядке, но в сердце осталась, нет, не обида — неуверенность. Ольга спустя семь месяцев вышла замуж за графа, и он увез её в Италию. Яков же, который имел весьма серьезный разговор с господином Синицыным, стал понимать, что для большинства благородных домов Петербурга он останется человеком второго сорта, с сомнительным происхождением и туманными карьерными перспективами. Впоследствии, когда Штольман пообвыкся на службе, показал свои выдающиеся сыскные таланты, приобретя уважение начальства, и стал лучше понимать свет, он осознал, что был просто слишком юн и недостаточно представителен для семьи такого уровня. Он ни о чем не жалел, но сейчас волнение вновь захватило его, и Яков гадал, придет ли любимая женщина на свидание или нет. Вчера, когда они с Аней вновь встретились под акацией, она не стала его целовать. — Это только мучения одни, — покачала она головой. — Так нельзя больше. Потом она, разумеется, нарушила свой запрет - невозможно было противиться желанию дотронуться до любимого человека - но, открыв глаза и переведя дыхание, Анна сказала: — Не приходи завтра. Штольмана будто под дых ударили. Он не ожидал, что эти простые слова так на него повлияют. Он… не мог не прийти, не мог снова отказаться от неё, это было выше его сил. Это было неразумно, он понимал это, но потерять её снова, пусть и на несколько дней… Невозможно, болезненно, мучительно. Пусть она делает, что хочет. Пусть целует и обнимает его, пусть дразнит или подшучивает, но не заставляет его оставаться вдали. Самый темный час — перед рассветом, самые горькие часы ожидания — перед отъездом. Провести их в одиночестве равносильно возвращению в каземат, где не хватало воздуха и хотелось царапать стены, лишь бы разогнать тишину. — Папа приглашен к главе дворянского собрания на ужин, — пояснила Аня, глядя в глаза Якова. — Ужин поздний по обыкновению. Мама поедет вместе с ним. Отказаться невозможно. Они останутся там на ночь. Штольман сглотнул. Он не стал притворяться и делать вид, что он не понимает, что именно она имела в виду. И не стал лгать самому себе, говоря, что не думал о том же, памятуя об Аниной вчерашней просьбе-мольбе. В своих фантазиях он дошёл уже до похищения и очередной поездки в Ярославль, но Аня сейчас говорила о совершенно реальном плане, который не включал в себя панику в семействе Мироновых и масштабную розыскную операцию Затонского управления полиции. — У меня сейчас безлюдно, — проговорил Яков, имея в виду, что весь второй этаж в его меблирашках буквально вымер в последнюю неделю. С чем это связать, он не имел ни малейшего представления, но и не хотел знать. — И даже уборщица приходит раз в неделю. Он пытался шутить, желая спрятать жуткое волнение и кружащее голову предвкушение, за своей обыкновенной маской. Он запретил себе надеяться. Аня улыбнулась. Да уж, если бы не любопытная старушка, всё тогда пошло бы несколько по-иному и им не пришлось бы изобретать велосипед, думая, как поступать с Аниной репутацией. — Прекрасно! — сказала она и сжала ладонь Штольмана. Она сама чуть ли не задыхалась, не веря в возможность того, что они смогут наконец встретиться наедине и… Дальше она предпочитала не думать пока, потому что одно дело воспоминания о той самой ночи и Ярославле, трепет и дрожь настоящих встреч, а совершенно другое - повторить всё заново. Она боялась. Если в прошлый раз она кинулась во всё, будто в омут с головой, сходя с ума от волнения, усталости, ощущения гончих, норовящих вцепиться в пятки, то сейчас она шла на это с открытыми глазами. Она хотела этого, хотела его целиком и полностью, без оглядок и сожалений. Как перед аналоем. Какая разница, когда они соединят тела так же, как давно соединили сердца и души? Сейчас или три дня спустя? Лицемерие затончан и двусмысленность всех условностей, которые декламировались на каждом углу, опротивели ей. В этом не было смысла. Ни в чем сейчас не было смысла. Был только Штольман. — Я приду в наше обычное время, — улыбнулась Аня и крепче сжала кисть Якова. — Я войду через чёрный ход. Отдадим дань затонским кумушкам, они и почти в полночь могут быть на посту. Штольман против воли улыбнулся. Она была права. Вчера они разошлись, размышляя о том, как всё будет, а сегодня Яков весь извелся, представляя, что Анины родители решат не ехать, что что-то случится, и сама Анна не сможет ускользнуть из дома, что… да мало ли что! Будто до этого дня у них было мало препятствий! Стараясь не думать о плохом, Штольман за два часа до назначенного времени все приготовил и теперь маялся, периодически глядя на часы. Нет, ну как мальчишка, ей-богу! Он прекрасно понимал, что все гораздо глубже, но не мог не иронизировать над своим состоянием. В дверь тихонько постучали. Вся ирония разом испарилась. Остался взволнованный мужчина, влюбленный и отчаянно желающий увидеть наконец свою любимую женщину. Он подошёл к двери и, помедлив, открыл. Аня, румяная с мороза и такая же растревоженная, как и он сам, увидела Якова, совершенно явно обрадовалась и шагнула вперед. — Закрывай скорее, — прошептала она. — Я никого не встретила и не видела, но ты же знаешь, как нам в этом отношении обычно везет! Штольман так и сделал, и в самом деле опасаясь, что им вновь помешают. Повернув ключ в замке, он обернулся и вдруг почувствовал смущение. Ситуация показалась ему неоднозначной, шампанское на столе — пошлым, а он сам — пользующимся ситуацией. — Позволь, — сказал Яков и подошёл ближе, чтобы взять у Анны шубку. Она улыбнулась, стащила палантин с головы и повернулась спиной, чтобы ему было удобнее. Штольман взялся за мокрый от снега мех, потянул и застыл. Под шубой оказалось такое платье, что все сомнения полыхнули жарким и ярчайшим пламенем и растаяли без следа. Ни одна женщина не стала бы надевать такой наряд, если бы не была уверена в том, какие мысли он вызывает. Анна обернулась, и Штольман понял, что так оно и было. Аня прекрасно знала, что синее платье, обтягивающее её талию, подчёркивающее грудь и не оставляющее простора воображению, было коварнейшим искусом, чистейшим обольщением и непреодолимым наваждением. Ни разу он не видел на ней ничего подобного, ни шесть лет назад, ни после возвращения. Это и к лучшему, ему пришлось бы либо перестрелять всех мужчин в Затонске, либо жениться в первую неделю и увезти жену на необитаемый остров, где на неё точно никто смотреть не будет. — Я купила его в Париже, — пояснила Аня, с восторгом заметив его реакцию. Да, да, именно для этого она его покупала, чтобы он вот так смотрел на неё, не в силах отвести взгляд. — Сама не знаю почему. Хотя нет, знаю. Я тогда зашла в магазин, очень большой. Человеческий улей, не иначе. Он стал для меня квинтэссенцией жизни. Там всё бурлит и движется, ни на секунду не затихает. Я зашла и вдруг представила, что всё не так, что ничего не случилось, что мы с тобой вместе и я иду с тобой в оперу, а потом в ресторан и мне нужно выбрать наряд. Я долго тогда перебирала модели, пока не нашла его. Я его купила, понимая, что никогда его не надену. А оказалось… вот. Она замялась, глядя на Якова. На гамму эмоций, сменяющих друг друга на его лице. На сжавшиеся в волнении руки. В его глаза, которые всегда умели сказать гораздо больше, чем его губы. Штольман аккуратно положил Анину одежду на стул около двери, подошёл ближе. Положил ладони ей на плечи, провел по её рукам до тонких запястий, оглядел узорный расшитый лиф и юбки из шёлкового бархата и сказал: — Оно великолепно! Аня всхлипнула и почти бросилась ему на шею, с облегчением думая, что он вновь её понял. Ей не нужна была жалость. Её мечта сбылась, и платье сыграло свою роль. Яков прижал её к себе, вдыхая лимонную вербену, аромат которой исходил от её разгоряченного виска, и сказал, поглаживая её по спине: — У нас есть шампанское. Оперу, конечно, нам не посетить, но ресторан мы вполне можем изобразить. — Я не хочу шампанское, — проговорила Аня, взглянув на него, — я хочу тебя. Штольман вздрогнул. Она сказала это просто, без жеманства или желания соблазнить. Она сказала это, потому что это было правдой. Антураж был им не нужен. Им нужны были они сами. Яков взял её лицо в ладони, нежно прикасаясь к скулам, чувствуя, что трепетная нежность, всегда рождающая в нем, когда рядом была Анна, уступает место страсти. А страсть — это энергия тёмная, плохо контролируемая, заливающая с головой и не дающая дышать. Штольман еще пытался бороться, но когда он наклонился, чтобы поцеловать Аню, вышло совершенно так же, как в первый раз — алчно, хищно и взахлёб. Но теперь всё было иначе: Анна ответила так же, как он — с жадностью целуя в ответ, приподнимаясь на цыпочки и чуть всхлипывая, желая быть еще ближе к нему и жалея уже, что платье у неё хоть и красивое, но крайне неудобное. Снимать его была одна морока. Шпильки полетели на пол, звякнув на крашеном дереве. Волнистые пряди рассыпались по плечам, и Яков поднёс к губам одну из них, втягивая аромат лимонной вербены и розовой воды. Наваждение. Эти локоны не давали ему покоя, а в тюрьме он порой думал, что сходит с ума, потому что иногда просыпался, явственно ощущая, что его ладони только что гладили этот шёлк. Он отбросил тяжёлые волны за спину и поцеловал Аню за ухом. Она застонала и выгнулась, подставляясь под его губы. Штольман честно пытался не торопиться, но Анна вдруг повторила его ласку. Тёплые губы прикоснулись к мочке и обхватили её. Кровь заклокотала, перед глазами закружились разноцветные вспышки, всё вокруг завертелось. Аня замерла, осознав, что именно сделало её прикосновение. Яков не успел прийти в себя, а она уже повторила всё снова, а потом ещё раз, приходя в восторг оттого, что она может сделать это с ним. Постижение собственной женской власти сделало всё еще острей, еще пронзительнее. Она столько этого ждала! Его ждала! И вот наконец-то всё так, как ей снилось. Так, как могло быть только с ним. Ярославль не в счет, там всё было не так. Ещё ничего не было понятно, не было определено, у них не было будущего, и Ане казалось, что это не их место, не их время. Комната Штольмана, с его пальто на вешалке, гирей в углу, бумагами на столе и кроватью у окна подходила им гораздо лучше. Лихорадка желания была и тогда, но жгла по-другому. Сейчас она хотела его не на короткий срок в номере гостиницы вдалеке от чужих глаз, а навсегда — в их постели, в их доме, в их совместной жизни. Хотела, как мужчину, как близкого человека, как отца их будущих детей, как друга, как соратника. Хотела душой и телом. До самого основания. Яков приподнял её. Комната кружилась перед глазами. Ему нужно обрести опору под ногами. Ему нужно добраться до неё, а её губы на тонкой коже за его ухом не дают ему нормально соображать, не дают передышки, не дают даже секунды, чтобы собраться с мыслями. Старая кровать жалобно скрипнула, отвыкнув от такого напора. Шёлковый бархат был безжалостно вскинут наверх, и Яков, усадив Аню сверху, наконец добрался до изящных лодыжек, обтянутых тонкими чулками, коленок, окруженных кружевом подвязок, и бёдер, задрапированных хлопком панталончиков. В голове мутилось. Она была жаркая, трепещущая от его прикосновений, забывающая дышать. Он слышал, как она задерживала дыхание, ожидая, что будет дальше. Невозможная женщина. Как удержаться на краю? Как не спешить, захлёбываясь от радости обладания? Невозможно. Ладони сжались на её ягодицах. Штольман закрыл глаза и сжал челюсти. Невозможно. Кровь бурлила и пенилась, голова шла кругом. Самым натуральным образом. Аня застонала, выгнулась в его руках, запустила пальцы в его волосы. Кто бы мог подумать, что так будет всегда. Всегда плавиться до основания, почти взлетать от удовольствия, не важно где — в старой затонской гостинице, в новом отеле Ярославля, в маленькой казенной комнате. Взрыв, вихрь, торнадо, огненный шторм. Отныне и навсегда. Жилет ей мешал, а пуговицы никак не поддавались. Аня разозлилась, но ворот его рубашки был расстегнут, и она извернулась в руках Якова и сделала то, что ей хотелось с тех самых пор, как она увидела его без пиджака и галстука, — лизнула его ключицу. Соленый травяной вкус, с горчинкой и лёгким ароматом Кёльнской воды. Теперь она знала, каково на вкус удовольствие. Штольман чёртыхнулся, тряхнул головой, приподнял Аню, уложил на кровать и прижал её сверху. Всё, все реверансы будут потом. Нежность и флирт будут потом. Сейчас только она. Чёрт возьми! Дьявольское платье! — Потом, — проговорила Аня, глядя на него чёрными, колдовскими, ведовскими, ставшими угольными глазами. — Мы снимем его потом. Если бы у Якова были силы, он бы усмехнулся тому, как она умеет читать его мысли. Но у него их не было, как не было времени и желания изображать что бы то ни было. Мысленно поблагодарив её, он поцеловал Анну, убрал её руки от пояса брюк — он не выдержал бы этого, ей-богу — сам расстегнул их и вновь вернулся в её объятия. Впереди была целая ночь...