Цитадель сатисфакции

Они встретились на улице, неуверенно замерли друг перед другом. Шёл мокрый снег. Народу было полно. Метро. Пробки. Лёха был одет по-зимнему, таким Паша его ещё никогда не видел и растерялся. Лёха первый пришёл в себя и по-пацански ударил ладонью о ладонь, прижал Пашу к себе, похлопал по спине. Паша покраснел, задохнулся. Он был уверен, что все вокруг смотрят на них и всё о них знают. Леха пошёл вперёд, показывая дорогу в квартиру, которую снял на пару часов для встречи. Паша еле поспевал за ним, обходя снежные лужи. В руках его остывал бумажный пакет с бургерами — Лёха хотел есть и попросил по дороге зайти купить еды. Как только они оказались в холодной тьме подъезда, Лёха тут же взял его лицо в ладони, но поцелуя не получилось. У обоих был какой-то спазм внутри. Физический и духовный сгусток, который они не могли преодолеть. Лёха тяжело дышал ему в губы… Потом расстегнул куртку, засунул руки внутрь и прижал к себе тёплое тело. Вроде это он, он. Паша… Вроде бы это его запах, его теплота, его тело… Знакомое, родное, желанное. Не изменился. Всё тот же… Всё как и прежде. Холодный комок в груди начал оттаивать. — Ты фигово как-то выглядишь… — заявил Лёха, разглядывая его лицо. — Не заболел? — Сплю плохо. Часто просыпаюсь… Измаялся весь. Вот твои бургеры, как ты и просил. Они сели на кровать. — Ну чё, как успехи в учебе? Хвастайся, ученичок! — подмигнул Лёха, жуя чизбургер. Паша уныло повёл головой. — Да так… нормально… — У-у-у-у… Плохо дело! Ну хватит мяться, как целка! Давай рассказывай как есть! Хочешь, кстати? — спросил Лёха, протягивая бургер в упаковке. — Не… Забыл уже, когда последний раз аппетит был… — Проблемы? — Да нет проблем. Народу там полно. Класс забит. Но это даже и к лучшему… В толпе легче спрятаться. Я не знаю, мне нечего рассказывать, Лёш, честно. Утром встаю и сразу чувствую тоску на сердце. Заставляю себя хоть чем-то перекусить. Иду в школу эту. В классе стараюсь сесть на самую последнюю парту. Сижу и гнию. Сижу и протухаю до самой души. Думаю о тебе. Мечтаю о тебе. Тоскую о тебе. Фантазирую о нас с тобой, о тебе. Других мыслей больше никаких нет. Пытаюсь думать о чём-то другом, но не могу. Чувствую, что схожу с ума, но… просто продолжаю страдать этой хернёй… мучиться… Не знаю. А ты как? — Парни красивые в классе есть? — поинтересовался Лёха, отпив колы и отрыгнув. — Есть один. Блондин. Красивый. Модельной внешности, богатый. Знаешь, мне кажется, мы любим друг друга. Нам так хорошо в постели. Он мне предложил полететь с ним в Дубай. Сегодня вечером вылет. Придёшь проводить? — Ну что ж. Счастья молодым. Не буду мешать вашей любви… — Доев чизбургер, Лёха скомкал упаковочную бумагу и кинул комок Паше в лоб. — А рыжие есть? Паша отрицательно покачал головой. — А девчонки есть классные? Паша мученически поморщился. — Даже не смотрю в их сторону! Терпеть не могу. Воротит. — Ну-у-у! Прям от всех? — Не знаю. Всех ненавижу. Была бы моя воля, загнал бы их всех в резервацию и сделал вход только по талонам, по праздникам. Лёха сел рядом и положил руку ему на плечи. Заглянул в глаза. — Ну чё ты такой тухлый? Я трахаться хочу. Паша молча покорно принялся расстёгивать ему ремень. — Нет-нет-нет! Трахать тебя, когда у тебя такое ебало, — это равносильно изнасилованию! — Прости… Просто… Не обращай внимания. Я сделаю, что скажешь. Что ты хочешь? — Я хочу, чтобы и ты тоже этого хотел. — Тошно мне, Лёш! — тоскливо выдохнул Паша. — Реально, блядь, тошно! Я заебался это терпеть! Я… — Заебал ныть! У меня для тебя подарок! Паша замер. Моргнул. Во все глаза посмотрел на Лёху. — Вот. В интернете заказал. Тебе и мне. И он достал мешочек, в котором оказались два серебряных кольца со скандинавскими рунами. — Прикольные. Мужские такие. Блядь, если размер не подойдёт — пиздец. Паша замер. Лёха взял его правую руку. — Ну чё ты на меня так пялишься, a?! На одно колено я перед тобой не опущусь! Не надейся! Я и так уже с тобой опидорасился дальше некуда. Паша приоткрыл рот. — Вот сюда, наверно… — прошептал Лёха, надевая кольцо ему на средний палец. — Фух! Подошло. Это тебе. А вот это мне! — проговорил он, надевая себе второе кольцо. — Будешь чувствовать его и представлять, как будто я рядом, и всё легче будет. А я буду смотреть на своё и тоже чувствовать тебя рядом. Нормальная идея? Я, блядь, понимаю, это пиздец как по пидорски, но… Да и похуй! Ну вот, хоть глазки засияли, а то мне от твоего кислого ебала как серпом по яйцам. Паша сидел, тяжело дыша, не в силах подобрать слова и, казалось, собирался вот-вот расплакаться. — Так и знал, что к этому всё и придёт. Подарки, признания. Сейчас кольцо. Остаётся только пометить тебя в телефоне как «Милый», и всё, можно серьги нацепить с каблуками и, на хуй, на ёбаный гей-парад. Кстати, как ты меня записал в телефоне? — Да так… просто… — Покажи. Если «Лёша любимый», я тебе реально всеку! Вот отвечаю! — И Лёха показал кулак. — Ну вот… «Лёша». — Блядь! А по-пацански не мог написать? По-нормальному? — Да что не так-то? Как это — по-пацански? — «Лёха» просто! Переправил, быстро! Считаю до трёх! — А ты-то сам меня как записал? — «Сосалка-давалка». — Я серьёзно! Покажи! Паша вырвал у него телефон. — Пашлюк… Почему Пашлюк? — Ну… типа Паша и пошлый. Выходит Пашлюк. — А я разве пошлый? — Отъебись! — Сам хуйню какую-то написал, а на меня ещё наезжает! Всё вдруг как-то резко оборвалось, и они замолчали. Что-то серьёзное повисло в воздухе. Лёха неотрывно смотрел на Пашу. В голубом его взгляде дрожала боль, и он вдруг не выдержал: — Что я наделал? Что я сделал с тобой?! — Он пальцами убрал Пашину чёлку за ухо. — У тебя тёмные круги и такая тоска в глазах! Такой ты бледный, измученный. А ведь до меня был таким счастливым! Как ребёнок! Светился от счастья, смеялся, улыбался! Нет и не было на земле ничего счастливее и солнечнее твоей улыбки. И тут появился я. Будь оно всё проклято! Но я не хотел! Я правда не хотел, чтоб всё вышло так! Я клянусь. Я хотел, чтобы мы были друзьями. Чтобы просто тусить вместе, без всякой голубизны. И мама бы твоя меня любила, и не нужно было бы прятаться и скрываться. Дебил проклятый! Я только сейчас понимаю, что так усердно себя обманывал, что сам и поверил в свою же сказку. Не удержался! Всё-таки довёл до гомоебли! Но я не хотел. Я клянусь тебе! Я и представить себе не мог, что всё это обернётся так! Я бы лучше убежал в другой город, если бы знал, что… как оно всё будет… Прости меня! Где теперь твоё счастье, твой свет, твои улыбки?! Только эта тоска проклятая чёрная и осталась! Я себе этого никогда не прощу! Паша смотрел на него, грустно улыбаясь. Обнял, прижал к себе его голову, начал приглаживать волосы… — Ты не знал. Никто не знал, и никто не виноват. Не думай, что ты меня… выкрал и всё испортил… развалил мою жизнь. Я сам пошёл за тобой. Захотел и пошёл. И твои пошлые голубые анекдоты… Они были ужасны, но я всё равно слушал их… И готов был слушать и дальше. Я пошёл с тобой по своей воле. — Почему? Зачем? — выдохнул Лёха. — А разве я мог поступить иначе? Как вообще можно пройти мимо тебя и… и не запомнить тебя, не думать о тебе, не мечтать о тебе, не наслаждаться тобой? Ты во мне! И всегда там был! С самого первого момента! Когда я увидел тебя со спины. Даже не лицо твоё, а со спины. У футбольной площадки. Я увидел твои волосы и подумал: «Вот это львёнок!» А потом ты обернулся, и я увидел твоё лицо, твои глаза. А когда ты улыбнулся, у меня всё ослабло внутри… И ты… Ты влез мне в сердце, весь, без остатка, и остался там навсегда. И я уже не мог думать ни о чём, кроме тебя, и всегда думал только о тебе! И если бы ты не появился, я был бы пустышка… Я бы так и не узнал, на что способна моя душа, моё сердце, моё тело… Ты единственный мой человек на всём свете. Единственный! Лёха кусал и сжимал губы, но всё равно глаза его наполнились влагой, подбородок дрогнул, и он заплакал. — Блядь! — плаксиво дрогнул он. — Блядь… — Голос его сел от слёз, и он выдохнул это почти беззвучно. Закрыв лицо ладонями, он упал на живот. — Не закрывайся! — гладя его по спине, проговорил Паша. — Открой лицо. — Ага, чтоб ты увидел мои пидорские слёзы?! — Они не пидорские. Лёшка подскочил, сел и остервенело вытер лицо подушкой. — Как-нибудь в следующей жизни, родной… Когда я буду красить волосы, ногти, носить серьги и обтягивающие джинсы. Вот когда-нибудь тогда я буду плакать открыто. Но не сейчас. Не-а! А сейчас бери бутер и жри! — Я не хочу, спасибо. Аппетита нет. — Я сказал, ты сожрёшь этот блядский бургер сейчас же! Не хватало мне, чтоб ты стал анорексичкой! Я люблю, когда есть за что подержаться! Быстро захавал! Паша покорно принялся есть бургер. — Есть хорошая хата на примете. У меня сестра двоюродная — риелтор. И цена, и всё… Прям конфетка, можно было бы уже завтра заезжать. — Так давай! — Угу, а до школы тебе каждый день по полтора часа добираться как? Нормально? — Блин! Я совсем не подумал! — А я вот подумал. Поэтому ищем дальше. — Ты такой прошаренный. Всё предвидишь заранее. И вообще ты взрослее своих лет. Как будто ты меня не на два года старше, а на двадцать. — Это потому что у меня есть характер. И ещё это слово на букву «х». Всё забываю. — Хуёвость? Хуепутальность? — Харизма, дятел! Лёха внимательно проследил, чтобы Паша съел всё. — Блядь! Время-то, время! Я уже опаздываю! С тобой всегда так время быстро летит! Они быстро оделись. Вывалились в подъезд. Паша одним неосторожным движением налетел на Лёху, и чуть не случились объятия, и этой малости уже хватило, чтобы Лёху переклинило. Он схватил Пашин воротник в кулаки и прижал Пашу к стене. Кое-как расцарапал ключом дверной замок, и они ввалились обратно в тёмный коридор. Входная дверь закрылась, а может, и нет. Лёха всё рвал свой и Пашин ремень одновременно. Приспустил с Паши штаны и начал вставлять раскалённый член. — Ты мужик? Мужик? — тяжело дыша, с каждым толчком спрашивал Лёха. Он навалился на Пашу, стиснул его в объятиях. Паша упирался руками в края вешалки, и Лёха сжимал его кулаки своими ладонями. — Мужик? — Да мужик, мужик… — содрогаясь от толчков, хрипло отвечал Паша. — Мужик! Мужик! Ты мужик! Обожаю трахать мужиков! Это так заводит! Пиздец, как же это заводит! — Кого ты там любишь? Каких мужи… Амн… Лёха зажал ему рот ладонью. Он уже почти финишировал и не мог позволить, чтобы всё оборвалось и прекратилось. Ещё несколько поспешных, жадных толчков, и вот он застонал, не в силах переносить сладострастную судорогу. Тяжело дыша, в полуобморочном состоянии он сполз на пол, даже не натянув штаны. — Кого ты там любишь трахать, ты?! — полез на него Паша. — Отстань… Знаешь же, что никого… Уж и слово сказать нельзя. — Ты меня не ревнивь. — Не чего тебя? — Не вызывай чувство ревности. А то иногда прямо бесишь! Вот задушил бы на месте! Настойчиво зазвонил Лёхин мобильник. — Это меня на работе уже потеряли. Я уже опоздал везде, где только можно! А всё из-за тебя! Приведя себя в порядок, они вышли из квартиры. Лифт был последним интимным убежищем. Паша решил поцеловаться напоследок, но Лёха отодвинул его лицо ладонью: — Педиков после анала не целую. Паша закатил глаза и цокнул языком: — Я уверен, что это болезнь у тебя! Гомо-гомофобная биполярка, бывает такая? А если нет, то ты будешь первый, у кого ее выявят! Ты постоянно такой: «Трахни меня в зад! Трахни!» А потом, вытирая сперму с задницы: «Ха! Чувак, да ты только что трахнул мужика! Ты педик, оказывается! Фу! Я тебе теперь даже руки не подам!» Пиздец, тебя самого-то не разрывает от противоречий? — Говори-говори. Мне так нравится, как двигаются твои губки! Они такие нежные, лучше девчачьих! — Убери свои лапы от моего рта! На одном из этажей в лифт зашла старая бабка. Они начали спускаться втроём. — Бабуль, — начал Лёха, — вы представляете, мой парень — гомик! — Кто? Гномик? Смеясь, Паша вытолкал его из лифта. Хоть Лёха безбожно опаздывал, он всё равно проводил Пашу до остановки и дождался, пока тот сел в автобус. — Три недели… Максимум! Может, даже две. Я постараюсь! Я всё сделаю. Три недели максимум, и у нас будет хата, — напоследок прошептал он Паше на ухо. Незаметно сжал в кулаке Пашин указательный палец. Паша сел у окна. Автобус не двигался. Пашино лицо показалось Лёхе настолько грустным и одиноким, что он не выдержал и помахал ему рукой. Паша вдруг взял и показал ему средний палец. — Ах ты сука! — встрепенулся Лёха и показал ему сразу два средних пальца, но автобус тронулся, Паша не увидел этого, и Лёха остался неотомщённым. Через шесть недель Лёхе удалось снять квартиру, и они стали жить вместе.