Оплата платежными картами НЕ РФ скоро будет отключена
Подробнее

Беспощадная зима

Гет
R
Завершён
30
автор
_Snow Queen_ бета
Размер:
19 страниц, 5 частей
Описание:
Посвящение:
Примечания:
Публикация на других ресурсах:
Разрешено копирование текста с указанием автора/переводчика и ссылки на исходную публикацию
Награды от читателей:
30 Нравится 5 Отзывы 5 В сборник Скачать

— Тарталья —

Настройки текста
Сбегая по шаткому трапу экспедиционного корабля из Натлана к родному дощатому причалу, Тарталья поправляет черный меховой воротник на теплой волчьей шубе — на его памяти такая безлунная глухая ночь в Снежной была лишь раз, когда он был еще несмышленым мальчишкой. Именно тогда он решил для себя покинуть дом и, пробираясь сквозь погруженную в гнетущую темноту лесную чащу, попал в Бездну. Едва различимым шипящим шепотом что-то говорит ему пронизывающий до костей ветер; хрустит нетронутый снег под высокими серыми сапогами, но Тарталья не останавливается ни на секунду, продолжая идти вперед, ориентируясь лишь на редкие огни от одиноких городских фонарей. Впервые за много лет опасного скитания по чужбинам он торопится домой, потому что дома ждет собственное солнце; потерянная в таких же бесцельных путешествиях, окутанная ярким светом, его путеводная звезда. Уходя из дома перед рассветом, он не смог позволить себе мимолетную слабость, решив не будить так мило морщащую во сне аккуратный носик Люмин, поэтому ему хотелось быстрее оказаться рядом с ней и, утыкаясь носом в теплую шею, пахнущую какими-то духами из Ли Юэ, наконец отогреться. Тарталья и сам толком не помнит, когда именно это началось — после знаменательной битвы в Золотой Палате или позже; просто однажды он проснулся с пугающей мыслью о том, что ему хотелось бы быть рядом с ней чаще, чем их сталкивают обстоятельства. Встретившись с ней через пару недель в Ли Юэ, он никак не ожидал, что счастливый случай приведет их к тихой свадьбе среди самых близких друзей и совместному выбору цвета стен на кухне. Вечно отшучивающийся от чего-то серьезного, Чайльд никогда не думал, что в его жизни наступит тот день, когда он наберется смелости, чтобы предложить одной милой леди делить вместе не только постель, но и жизнь. Угнетающий свирепый мороз Снежной стал ему нипочем, когда в его жизни появилось личное солнце — только повернись утром на другой бок, прижми к себе покрепче и грейся под размеренное теплое дыхание куда-то в область ключицы. — Почему ты постоянно влипаешь в неприятности? — злобно шикает Люмин, обрабатывая рассеченную в очередном поединке бровь Одиннадцатого. — Неужели тебе нравится считать на ночь вместо кокосовых коз количество собственных шрамов? Я сбилась уже на сорок втором. Тарталья смеется в кулак под суровым взглядом жены и тихонько ойкает, когда она прижимает бинт с какой-то мазью слишком сильно к ране. — Знаешь, раньше я часто попадал в переделки, — отвечает он, смыкая руки в замок и опуская их на колени, — я просто не знал, как иначе. — Как иначе общаться с людьми? — перебивает его Люмин, дует на свежую ранку и неодобрительно цокает языком. — Как иначе заставить себя что-то почувствовать, — честно признается Тарталья и, замечая на себе недоверчивый взгляд топазовых глаз, тут же добавляет: — Когда ты ведешь битву, все твои чувства доведены до предела, понимаешь? Ты следишь за противником, контролируешь себя, стараешься получить преимущество на поле боя… Чем-то похоже на игру в шахматы, только не настолько скучно, — усмехается он. — Бездна изменила меня. Я мог чувствовать себя живым только в бою, и не слышать предсмертные хрипы умирающих хиличурлов каждую ночь, только если глушил этот противный скрежет в голове звоном клинков. — А сейчас? — едва слышно роняет в пространство между ними Люмин. — А сейчас я чувствую себя живым, потому что ты рядом, — тихо отвечает он, прикрывая глаза. Изящная ладонь жены плавно ложится ему на щеку, и Тарталья чувствует, как шершавые губы нежно касаются его собственных. Полностью погружаясь в окружающую чернильную темноту, Чайльд сворачивает на нужную улицу через пару минут; отмечая, что в ни в одном из окон дома не горит свет, он предполагает, что Люмин, скорее всего, уже давно спит. Может, так даже будет лучше? Он просто бросит тяжелую шубу в прихожей, примет душ и тихонько залезет в постель, чтобы наконец вдохнуть запах жены и шепнуть на ухо заветные три слова, так и не сорвавшиеся с его губ пару недель назад? Он неосознанно ускоряет шаг; снег противно скрипит под ногами, когда сквозь бесконечную темноту ночи прорезается мерзкое карканье старой полуслепой вороны, такое непривычное и неожиданное, что Тарталья останавливается буквально у порога дома и, роняя взгляд направо, замечает одиноко сидящую на заборе птицу. Единственный золотой глаз сверкает чем-то зловещим, неприятным, отчего он ежится и, открывая дверь, тут же оказывается внутри. — Родная, я дома! — радостный голос Одиннадцатого тонет в звенящей тишине прихожей. Обычно Люмин всегда прибегала к нему, громко стуча босыми пятками по деревянному полу, кидалась на шею и целовала везде, где могла дотянуться — щеки, лоб, нос; когда она сделала так впервые, он даже на ногах не удержался, но смог подхватить жену на руки и рухнуть на спину вместе с ней. В этот раз все было иначе. Из кухни тянулся сладковатый аромат чая, видимо, привезенного ею из деревни Цинце; и, хоть Тарталья и просил ее быть осторожной, пока его нет рядом, она никогда не слушала, уверяя, что справится со всем сама. Неужели она опять ездила в Ли Юэ одна? Если бы она не упрямилась, он обязательно бы выдал ей хотя бы одного помощника — к счастью, их в его отряде было в избытке, и каждый из них с радостью бы согласился сопроводить жену босса в ее приключениях в надежде получить его расположение. Что-то непривычное Тарталья ощущает практически сразу и, быстро вешая на крючок шубу с черным воротником, спешно направляется на кухню. В длинных рыжих волосах так некстати путается красная маска, и, когда Чайльд оказывается на пороге, она тут же падает из его рук. Темно-бурые капли на белом свитере он замечает в первую очередь. Во вторую — упавший рядом с ней стул: неужели она упала с него? Когда он замечает потухшие глаза цвета солнца, он уже падает на колени рядом и, хватая ее в свои объятья, крепко прижимает к теплой груди. — Люмин, что… Договорить он не успевает — ее голова безвольно заваливается назад, закатываются глаза, а ледяные руки тряпками падают вдоль тела. В оглушающей тишине Аякс слышит, как о дощатый пол стучит золотое кольцо на правой руке, а ободок от собственного вдруг начинает нестерпимо жечь безымянный палец. — Люмин, Люмин, родная, я не… Теплые ладони касаются бледных щек, приподнимая голову чуть выше, и Тарталья внимательно всматривается в ее лицо — ну вот же, сейчас она улыбнется, засмеется, скажет, что это просто шутка, что… Но она молчит. Ледяное отчаяние струится по его венам в тот момент, когда он замечает, что в окружающим их морозе изо рта Люмин не выходит пар — она просто будто замерла в моменте, безумно прекрасная и нежная, как подснежник весной. И такая же безжизненная, как толстый слой арктических ледников, укрывающий усыпальницу всех предыдущих Крио Архонтов. Его собственное солнце потухло. Душераздирающий истошный вопль безнадежности срывается с тонких губ, сильные руки крепче прижимают холодное тело к себе, будто в попытках согреть, а из глаз Тартальи падают безутешные слезы бессилия — как он мог такое допустить? Как он мог не спасти ее? Аякс роняет голову куда-то ей на плечо и, завывая, словно подбитая собака, чуть раскачивается из стороны в сторону. — Мне очень жаль, мой мальчик, — режет вкус безнадежности низкий мужской баритон. — Я не хотел, чтобы все получилось именно так. Тарталья быстро поднимает голову, но из рук Люмин не отпускает; сквозь дрожащие рыжие ресницы он замечает чей-то низкий силуэт совсем рядом и, смаргивая соленые слезы, стекающие по губам, шепотом роняет куда-то в тишину: — Пульчинелла? Пятый учтиво кивает, кладя руку на твердое плечо своего лучшего воспитанника, и продолжает: — Я должен был так поступить, Аякс. Ты должен меня понять. Тарталья молчит и, опуская взгляд на жену, в непонимании закусывает нижнюю губу, стараясь подавить очередную вспышку отчаяния. — Мы Предвестники Фатуи, и все, что мы делаем… мы делаем по воле Ее Величества и во благо нашей благородной… Пульчинелла не успевает договорить — в комнате раздается громкий смех с привкусом горечи; Тарталья смеется дико, хрипло и, даже не стараясь успокоить бушующее внутри пламя потери, практически плюет в ответ, не отводя взгляда от своего учителя: — «Благородной»? Ты не знаешь, что такое благородство, чертов старикашка! — на висках Чайльда проглядывают синие вены, когда он повышает и без того громкий голос на пару октав. — У тебя нет ни совести, ни чести, если ты осмелился выполнить этот преступный приказ! По правой руке Аякса пробегает серебристая молния. — Почему она? — хрипит он, и Пульчинелла замечает, как его глаза наливаются кровью. — Почему именно моя жена? — Так пожелала Ее Величество Царица, и ты должен считаться с ее волей. — Считаться?! — буквально вопит Тарталья, и Гидро Глаз Бога начинает опасно ярко светиться на ремне его брюк. — Я всю жизнь считался с ее приказами, убивал каждого неугодного, выигрывал каждое необходимое сражение и выступал гребаной марионеткой в ее ледяных руках! И для чего это все, скажи мне, Пульчинелла? Чтобы держать холодное тело жены на руках?! Пятый молчит, но взгляда не отводит; устало выдыхая, Тарталья лишь легонько касается белоснежного лба Люмин солеными губами. — Я люблю тебя, ты же знаешь, да? — роняет в тишину он, проводя большими пальцами по худым щекам. — Прости, что не сказал этого раньше. В окна бьет морозная вьюга, завывает печальную песню потерь беспощадная зима. — Да запечатается моя любовь к тебе в холоде полярных льдов, мое собственное солнце, — тихо, с придыханием, шепчет он куда-то ей в ключицу, — да обретет твоя душа вечный покой. Бережно опуская безжизненное тело жены на пол, Тарталья с любовью проводит ладонью по впалой белоснежной щеке и, в последний раз касаясь губами губ, медленно переводит взгляд на своего учителя. — Я доверял тебе, Пульчинелла, — зло цедит он, когда тот неосознанно делает пару шагов назад. — Доверял настолько, что позволил тебе охранять самое дорогое, что было у меня в жизни. Пятый сглатывает необъятный страх, кидая быстрый взгляд на бывшего ученика, и чуть слабо улыбается. В конечном итоге, они оба знали, к чему это приведет. — Я не надеюсь, что ты простишь, — поясняет он, — но, я надеюсь, ты поймешь, что спорить с Небесным Порядком невозможно. — Ну что ж, — рокочет Тарталья и, вставая с колен, ухмыляется, — тогда я, пожалуй, его уничтожу. Чернильный гидро-клинок врезается в тело Пятого быстро и безболезненно, он и сам не успевает понять, когда именно это происходит; темно-бордовая кровь каплями падает на пол, паутинкой разливается по рукам Чайльда. — Я не надеюсь, что ты простишь, — холодно произносит он, не сводя безумного взгляда с серых глаз напротив, — но, я надеюсь, ты поймешь, что если ты отнимешь у меня все, я заберу у тебя гораздо больше. Когда оружие покидает грудную клетку, Пульчинелла падает на пол замертво и, закрывая свои глаза, думает лишь о том, что он воспитал в Аяксе самого лучшего воина. Воина, способного убить за то, что ему дорого. Как жаль, что сам Пятый никогда не был на это способен. Тарталья оставляет свою человечность умирать в доме, где он был счастлив с женой, и, выходя на улицу, вдыхает ледяной воздух. Иней попадает в горло, тает на теплой коже носа; одноглазый ворон провожает его немигающим взглядом, когда он закрывает на замок невысокие кованые ворота и, не оглядываясь, направляется в сторону Заполярного Дворца. Первым он находит Дотторе — сидящий в своей лаборатории в одном из многочисленных затхлых и пахнущей сыростью подвалах, Доктор изобретает очередное зелье и проводит эксперименты над крысами. Маленькие серые комочки пищат от боли, когда одним уверенным движением Седьмой разрезает им животы. Смерть встречает его быстро — одним движением повалив того на стол, Тарталья вливает в его глотку полный набор зелий на рабочем столе. Их осталось восемь. Вторым он встречает Панталоне — совершенно случайно тот выходит из переговорной и, держа в руках стопку бумаг, неспешно спускается по лестнице вниз. Восьмой и сам не понимает, что именно происходит — руки разжимаются, и столь драгоценные папки с бумагами скользят по мраморным ступенькам вниз; камень окрашивается кровью, когда Тарталья достает клинок из его спины. Что ж, уже семеро. По безупречно богатым коридорам Заполярного Дворца бродит отчаяние, прячется по углам уныние и завывает в тупиках вечный мороз, но Одиннадцатого это вовсе не смущает. Когда на его пути попадается Капитано, вернувшийся с очередной миссии в Фонтейн и спешащий с докладом к Ее Величеству, Тарталье ничего не остается, кроме того, чтобы пустить тому гидро-стрелу прямо между глаз. Теперь шестеро. Старая винтовая лестница приводит его в одну из северных башен — пристанище Сандроне. Вечно погруженная в свои исследования, она не замечает Одиннадцатого, но несколько механических кукол быстро обнаруживают его. Тарталья лишь скалится и, вспоминая, как устроил им взбучку ранее, раскидывает жалкие ржавые механизмы в стороны. Последней он насаживает на свой меч кричащую от боли Десятую. Пятеро. Красивое число. Коломбину он находит в склепе Синьоры — сидя рядом с покрытым толстой коркой льда гробом, она напевает какую-то песенку и, не снимая маски, поднимает взгляд на Одиннадцатого. «Сделай это быстро», — просит она и, положив ладонь на золотую снежинку на крышке, слабо улыбается, когда Тарталья исполняет ее просьбу. Он находит поэзию в числе четыре. Сложнее всего приходится с Арлекино — не готовая принять смерть, она вырывается до последнего. Тарталья впервые использует Глаз Порчи, когда она кидается на него прямой атакой со своим двуручным мечом и, чуть не отрубая ему руку, на секунду останавливается, чтобы поудобнее перехватить оружие. Но у Одиннадцатого слишком многое стоит на карте, чтобы проиграть ей здесь и сейчас; тело Четвертой падает на пол быстрее, чем ее Крио Глаз Порчи успевает покрыть меч. Их осталось трое, и, если ему повезет, двое будут мертвы. У Тронного Зала Одиннадцатый замечает Педролино и, неспешно подходя к тому сзади, быстро перерезает ему горло своим клинком — в конце концов, Первый всегда был слишком беспечен, неужели он действительно думал, что Каэнри’ахская трагедия — самое страшное, что могло с ним произойти? Когда Тарталья открывает тяжелую стеклянную дверь, в комнате их остается двое. Он надеется, что выйдет отсюда только один из них. Он входит в Тронный Зал с первыми лучами рассвета — слабо дрожит небо, укрывается бледно-розовым одеялом утреннего солнца горизонт. — Ох, Чайльд? — холодно произносит Царица, даже не оборачиваясь. — Мне кажется, ты немного запачкался. Аякс медленно проходит вперед, оставляя за собой уже ставший привычным кровавый след, и, останавливаясь рядом с ее троном, тихо шепчет: — Ваше Величество, как вы ко мне относитесь? — Что за вопросы? — устало морщит нос она и, откладывая на зеркальный столик какую-то старую книжку, оборачивается. — Ты мой лучший меч. Тарталья скалится, вдыхая холодный воздух ртом, и поднимает глаза к потолку. — Вы никогда не видели во мне человека, я прав? Невидящий взгляд белых глаз скользит по Одиннадцатому, словно самое острое лезвие по озерному льду, когда с ярко-алых губ Царицы нестройным хором срываются слова: — Человека? Я Архонт Любви, Чайльд. И я хочу спасти свой народ от тирании, но как я могу сделать это, если мой самый любимый меч затупился о камень человеческих чувств? Тарталья смотрит ей в глаза. — Я люблю тебя, Тарталья. А когда любишь свой самый верный меч, то его необходимо полировать, понимаешь? — Ваше Величество, — шепчет он, когда по его губам змеей скользит едкая усмешка над всем сущим, — пусть вашим последним пристанищем станет весь этот старый мир. Обнажая свои клинки, Одиннадцатый кидается вперед, расшибая лоб о ледяную стену, воздвигнутую одним движением руки Царицы. Их сражение похоже на противостояние непоколебимости и отчаяния — ни один не хочет отступать назад. Она — хочет преподать урок, заточить оружие еще сильнее; ему отступать просто некуда, если проиграет, то встретит смерть достойно. Длинные ледяные пальцы обхватывают плод вечной мерзлоты; с потолка начинают падать ледяные кристаллы — будто слезы самой зимы, они разбиваются о мраморный пол Заполярного Дворца, когда Тарталья натягивает стрелу сильнее и, отпуская тетиву, оставляет на щеке Ее Величества длинную кровавую полоску. С каждым новым выпадом Заполярный Дворец трескается на ледяные осколки; когда Царица откидывает Одиннадцатого в одну из центральных колонн, та ломается пополам вместе с тремя его ребрами, идёт трещинами потолок, на пол падает изящная люстра с пятьюдесятью свечами, чуть не придавливая ноги Чайльда. Тот в долгу не остается и, выпуская стрела за стрелой, насквозь пробивает несколько стекол; остальные звенят от утробного крика Ее Величества, когда она призывает пургу. Царица звереет и, падая на колени, ломает лед одним лишь прикосновением, кидая мелкую крошку прямо в лицо Одиннадцатому — льдинки царапают щеки и глаза, его лицо становится сплошным кровавым месивом, и, прикрывая один глаз, он падает на правое колено. — Сдавайся, — хрипит она, властно поднимаясь на ноги. — Смертному меня не одолеть. — Вы правы, — выдыхает он и, поднимая лук, целится той в голову. — Архонта можно убить, только уничтожив его сердце, так вы говорили мне, верно? — В моей груди давно поселился вечный мороз, мальчишка, — цедит Царица, поднимая одну бровь, и направляет на Одиннадцатого ледяное копье. — Но я отлично знаю, где находится твое. — Что ж, — слабо улыбается он. — Тогда один-один. Гидро-стрела пробивает сердце плода вечной мерзлоты за секунду; катализатор звенит по полу, а Царица, не отводя взгляда со своего меча, рассыпается миллионом маленьких льдинок. Прикрывая глаз руками, Одиннадцатый наблюдает за кровавым рассветом и, громко вздыхая, шепчет куда-то в оглушающую пустоту: «прости меня, родная». Оглядывая руины Заполярного Дворца вокруг него, Аякс лишь усмехается и, стирая кровь с лица, встает на ноги. Когда останки Царицы Зимы тают под первыми солнечными лучами в этом году, Чайльд Аякс Тарталья садится на ледяной трон.
Отношение автора к критике
Приветствую критику в любой форме, укажите все недостатки моих работ.
Права на все произведения, опубликованные на сайте, принадлежат авторам произведений. Администрация не несет ответственности за содержание работ.