В жемчужной заводи

Побережье выглядело как сливки, по чистой случайности разлившиеся по земле, стекающие и сливающиеся с лазурью воды. Октябрь овладевал Вакканаем, тянул его в зудящий на кончиках пальцев холод и пригревал на отопительных трубах уличных кошек. Самый северный город Японии. Здесь холодало намного раньше, а океанический ветер гудел и свистел, протискиваясь меж верделитовых кипарисов. Не шумит. Город, точно нечто одушевлённое, был относительно спокойным, по крайней мере тише многих префектур и гораздо меньше: всего на тридцать семь тысяч жителей. В вечном полусне жители не спешили никуда, прохаживаясь по набережной, паркам и старым кварталам медленной походкой. Кислое молоко облаков проносилось мимо солнца, которое точно арлекин – старался развеселить истеричную королеву бурь. Молодой человек полностью сливался с окружающей действительностью: такой же тихий, неприметный. Рюноске едва успевал за своим приятелем, который тут и там останавливался, собирая меж кварца, обточенного морской солью, сердолик мелких самоцветов: вынесло на берег после сильного шторма. − Рю, смотри, − радостно восклицал Накаджима, теребя в руках камни, − они такие красивые! − Да, − кратко отвечал тому друг, рассматривая темнеющее вдали море. – Ты зачем собираешь камни? − Чтобы засыпать в банку, − все с тем же запалом тараторит блондин, перебегая к другой кучке с огненно-солнечным полудрагом. Сердолик в действительности был красив: мягкий, яркий и точно расцелованный осенью. В аккуратной руке умещалась маленькая горстка мелких кристаллов. Честно говоря, Акутагава искренне не понимал такой любви к простым камням, хотя из всего мира ювелирного дела, его больше всего привлекал аметрин: двухцветный, сложный в огранке и до безумия похожий на глаза столь близкого человека. − И этот хлам будет лежать у нас до следующего Рождества, пока в квартиру не придет Гин и не скажет выкинуть. – Саркастично отмечает студент, переводя взгляд от едва покачивающейся волны на домики позади: двухэтажные, старые, кажется, заложенные ещё во время строительства порта. − Скажешь ещё, она любит всякую дребедень. Наконец, Ацуши закончил и сравнялся рядом с Акутагавой. Их комплекция не особо отличалась, разве что блондин был на пару сантиметров ниже и не такой тщедушно-тощий. Бледность кожи брюнета проглядывала могильным мрамором на лице, остро расточенном скулами и вечно хмурыми бровями. Ступая по плитке, они молча отдалялись от берега, заходя на улицу, ближайшую к их квартире: частенько парни так выбирались погулять, чтобы дома не сидеть сутками. Навстречу пулями пролетали офисные работники: пожалуй, единственные персонажи этого умиротворенного спектакля, выбивающиеся из общей картины своей вечной спешкой, хотя и те под вечер успокаивались. Когда все идет тихо, то значит, что офисы прекратили работу, а люди отдыхают после очередного напряженного дня. Тут и там натыканы домики-призраки – так их называли сами друзья, ведь их безликость и серую, вечно уставшую гладь штукатурки отличало от приведений только материальность: они твердые и настоящие, в отличие от проекций света и иллюзий духов. Несмотря на несколько многоэтажек и пару огромных офисов с зеркалами голубых окон, тут все равно ощущение застывшего времени, что колебалось пьяным полумесяцем на мутно-лазурном небе после заката солнца. Застывшее Время – бог, стражник города, накуривающий свою обитель тяжким дымом – туманом, сходящим с гор и моря. Оно держит меж длинных, серых пальцев длиннющую трубку из бриара, и своим полотном шелковых одежд прикрывает небеса облаками. Это тот, кто сохраняет тут тишину, не следует графику и напускает новую негу тумана даже днем, особенно если пасмурно. Дом, выкрашенный в кофейные краски, встретил обывателей цветущими желтыми хризантемами – ещё одна прелесть Вакканая. Цветы растут на каждой клумбе, пустые места на улице заставляют все новыми и новыми цветниками, где распахивается дурман ароматов поздних цветов. В кисломолочной камеди окон проблескивают еле различимые силуэты людей, задержанных бытовой повседневностью. Всегда темный подъезд встречал жильцов беглой тенью соседа – Куникиды Доппо. Светловолосый парень отличался вечно хмурым лицом и язвительностью, обучался на параллельно с ребятами, только на другом факультете. Быстро пройдя мимо пары, тот тихо поздоровался, вышмыгнув из здания вместе со своей огромной, скользкой тенью. Честно говоря, Рюноске обычно напрягала эта его замкнутость, и видя, как он мило беседует с другим их знакомым – Дазаем Осаму, внутри сразу появлялось ощущение склизкого следа от змеи, живущей где-то в глубокой, влажной норе. Их дружба, как и они сами, напоминала змеиные стяжки, и они были такими же, как эти пресмыкающиеся, и даже их тени были длинными, скользящими и медленными, только вот они не шипели, чтобы быть полностью схожими с рептилиями. Их наточенное высокомерие, точно стальное лезвие - резало слух. Заключая поток мыслей в прочные оковы, Акутагава открывает дверь в квартиру, и как обычно, пропускает вперед Ацуши, а после заходит сам. Помогая снять с узких плеч куртку, он вешает чужую одежду на вешалку, и только после этого стягивает с себя потрепанный плащ. Он всегда старался проявить вежливость и помогал только другу. Последний в свою очередь уже ставил чайник. − И все же, я не могу понять, в чем смысл этих камней, − брюнет заходит на кухню, усаживается за стол, и сразу же воцаряется привычная мрачная атмосфера, но она нисколько не давит второго парня, и тот мило улыбается, подходя к приятелю. Взяв лицо бледноликого создания в руки, Накаджима улыбается ещё ярче: − Для создания уюта. Последнее понятие вообще было малознакомо Рюноске. Оно выбивало из него последние силы на мышление, или, если быть точнее, мышление прекращало свою деятельность сразу после окончания занятий, а после все рассуждения являлись мыслеподобием – далекими от настоящих плодов разума, беглыми «мыслишками» ни о чем. − Да что ты говоришь… − тая в мягких прикосновениях, он обнимает соседа по комнате и прикрывает глаза. Хорошо по четвергам, ведь пары всего две, а если все время проводишь с Ацуши, то хорошо всегда. *** День за другим наворачивал обороты и докатился до пятницы. Как слетевшая с полки шляпа, он скатывался все глубже к концу недели. Очередная прогулка по вечерним улицам прервалась закрытой набережной: полицейские машины расставлены в ближайшем месте. Любимый уголок Ацуши закрыт ограничительными лентами: нашли труп. Хотя, «нашли» − громко сказано. Скорее, его вынесло морем на белый камень, и оно окаймило его своим присутствием почти как душевная болезнь съедает художника, творящего нечто прекрасное. Трудно было поверить, что на драгоценном берегу окажется изуродованное тело, и, даже если оно вздулось из-за воды и потрепано, в нем можно было узнать черты одногруппника юношей: Фёдора Достоевского. Сейчас все выглядело как неудачная драма, слишком нелогичная концовка книги, портящая весь прошлый сюжет, а полиция, будто автор сего произведения, ограничивала доступ к близости с мертвецом: ближе, чем на пять метров подходить нельзя. И в этом деле было что-то до безобразия мутное, хотя, как говорят, в тихом омуте черти водятся, и не факт, что эта смерть так проста. − Рю, что произошло? – слегка испуганно спрашивает блондин, осторожничая словами. − А ты не видишь? – скептично отвечает студент, у которого резко появилось желание увести отсюда приятеля. − Вижу. − Кажется, он жил с нами в одном доме, да ещё и учился в одной группе, если это тот, о ком я думаю. – Акутагава смотрит на море, что выплевало на берег эту шваль: оно такое же безмятежное, будто доселе не колебало в своих омутах опороченный дурными понятиями и наркотиками труп. Оно спокойно, как тот самый психиатр, беседующий с убийцей, и белые вереницы пены обкатывают каждую мятежную волну у берега: успокаивают всякие порывы воды вырваться наружу и захлестнуть всех своим негодованием. Погода ухудшается.