Обитель Историй

            Бархат, держа в пасти кислый пучок кошачьей мяты, вошла в палатку.                    Каждый раз, попадая в это душное место, кошка затаивала дыхание. Она прислушивалась к мельчайшим звукам, боясь услышать тишину, и иногда издавала приглушённый мяв, страшась в ответ услышать молчание.                    В дальней части лежал худощавый чёрно-серый котик — Змей. Её вторая половинка. Его короткая шерсть была грязная, неухоженная, и его можно было спутать с одинокой, брошенной двуногими собакой. Подле него, на другой подстилке, лежала маленькая чёрная кошечка с белыми носочками лап — ещё котёнок.             Бархат остановилась в проходе, будто бы боясь спугнуть их. Казалось, что всё её существо сейчас находилось не здесь, а в сыром полуразрушенном амбаре, где каждый уголок кишит голодными бешенными крысами. Врачевательница навострила уши.                    Дышат.                    Она вздохнула, и будто бы огромные булыжники скатились с её плеч. Боярышника недавно не стало. Этот добрый кот, не понимающий, как управлять другими, и не любящий общение, слишком много натворил, чтобы остаться в живых. Если бы он остался, то его бы загрызли его же подданные.             Ведь лучше дать коту умереть быстро, а не медленно, так ведь?.. Духи, если бы рядом с ней всё ещё был Хранитель, то она бы отдала бы всех больных ему...             Боярышника заменил Жук и Ворон, которые сейчас находились неизвестно где. То ли охотились, то ли опять пошли выдумывать планы по поводу «разрушения навязанных порядков» и "освобождению котов". Скоро близился сезон Листопада, а их планы по поводу перемещения лагеря в поля или в болота оставался на первом месте. Если бы была возможность взять их за шкирку и трясти до тех пор, пока в их маленьких мозгах не зашевелится мысль, что они таким образом выжившую часть котов уничтожат, то Бархат воспользовалась бы ею.             Как вообще можно принимать такие важные решения, когда каждый кот может заболеть Хворью и подохнуть?!                    Хотелось вернуть время, когда Бархат только стояла рядом с Жуком и Полынью, давая клятву, что никогда не разгласит того, что будет сделано в будущем. Если бы была возможность, она бы задушила себя прошлую, лишь бы те слова не были произнесены, а последующие действия сделаны.                    Бархат начала ступать тяжёлой походкой к подстилкам. Только она сделала пару шагов, как заслышала хриплый кашель котёнка. Сердце врачевательницы стало покрываться шипами, замерзать и раскалываться. Горло стало сжиматься, будто её начали душиться так, будто бы она из будущего всё же выполнила запланированное, в брюхо будто бы залезли насекомые, ползающие по органам и потихоньку сжирающие их.             Духи, Звёзды, Жизнь, Смерть - да кто угодно - за что?.. Ну за что...                    Это был их с Змеем первый, самый старший котёнок. Василёк, четвёртый котёнок, тёмно-серенького окраса, когда только родился, не пищал, никак не реагировал на вылизывания, но дышал. Он постоянно пытался уползти подальше от мамы, что настораживало их с Змеем.             Василёк умер через полчаса.                    Гвоздичка, их второй котёнок, беленького окраса с тёмными полосками, вела себя как обычный новорождённый котёнок. После рождения она была под боком у матери, пищала и пыталась согреться. Только тогда шёл один из сильнейших ливней за тот сезон Зелёных Листьев. Холодный, пробирающий до самых костей.             Гвоздичка умерла через пару дней от переохлаждения.                    Вьюнок был их третьим котёнком. Когда ему исполнилось луна, он уже пытался выйти в лагерь и посмотреть, что же там происходит. Он был похож по окрасу на маму, как и у всех мальчиков. Он был менее активным, чем его сестра. Ему было три луны, когда начала распространяться Хворь. Никто тогда не понимал, что происходит. Никто и не догадывался, что обычный кашель унесёт более одной трети жизней котов. Бархат оставляла своих двух выживших котят рядом с другой окатившейся кошкой, пока сама в это время лечила заболевших.                    Думала, что это обычный зелёный кашель. Потому и начала лечить кошачьей мятой.                    Вьюнок через некоторое время стал кашлять, а ещё чуть позже это превратилось в кашель с кровью. Сколько бы она ни пыталась его вылечить, его состояние ухудшалось. Спустя всего лишь два дня он стал вести себя странно, как и некоторые другие коты. Если у некоторых шёл бред, то вот Вьюнок мог в одно мгновение кричать, что его сейчас сожрёт собака, хотя сам он сидел на полянке, а в другое смеяться и рассказывать, как несколько сезонов назад отправился в путешествии, но по необъяснимым обстоятельствам покинул мир иной.             Он умер три дня после того, как заболел.                    Осталась их первый котёнок — Календулочка. Чёрная кошечка с белыми носочками и ясными зелёными глазами. Она не заболевала на протяжении целых двух лун, продолжала помогать маме таскать травы и хоть как-то помогать больным — подносила смоченный водой мох, давала маковые семена для сна, поправляла подстилки. Сколько бы Бархат не отгоняла её от них, чтобы та не заболела, она продолжала навещать больных в отсутствие матери. Она рассказывала отцу, Змею, что хочет стать в будущем врачевателем, а Бархат узнавала о желаниях дочурки через него.                    Через некоторое время она заболела.                    И теперь она лежала в этой палатке, в которой уже побывало множество котов — почти треть от всех Старых Лесных. И никто из них не вышел из этого места.                    Бархат старалась заглушить когда-то сказанные слова её наставника, Хранителя: «Отпусти тех, кому осталось полшага до Смерти, и спаси тех, кому остался шаг». Бархат, когда была заносчивой ученицей, топала лапками и говорила, что надо спасать всех.             Ведь каждая жизнь имеет значение.                    Однако её наставник задавал всегда один и тот же вопрос: «Ты потратишь все свои запасы трав на одного кота, который умрёт завтра, или на кота, который может умереть завтра, но только в том случае, если ты бросишь все свои силы на первого?».                    — О, Бархат, — только Бархат наступила на сухой листик, как она разбудила Змея. Тот поднял голову и посмотрел на врачевательницу. На его мордашке была улыбка, а взгляд, когда-то пылавший спокойным огоньком, был потухшим, зрачки - огромными. — Ты пришла.                    — Конечно, — улыбнулась врачевательница, опуская свою ношу. Ей хотелось выдрать своё сердце из груди, чтобы оно больше не тяжелело брюхо. Чтобы больше не распространяло свой холод на всё существо Бархат. — А куда-ж я денусь?                    — Не знаю, — котик продолжал смотреть на Бархат. В его затуманенном взоре чуть проблёскивало тепло. Единственное, что осталось от него живым. Врачевательница же через пару мгновений подняла свёрток со свежей кошачьей мятой и понесла его к запасам. — Может, решила пойти к Жуку… Или к Полыни… Там же ещё остались коты… Можно ещё кого-нибудь подцепить...                    Бархат как будто ударили по животу. Она остановилась, чуть не дойдя до него, и уставилась, поджав губы. Словно её острейшей льдиной пронзили вначале в желудок, а потом в голову. Она всё ещё держала свёрток в пасти, будто не замечая. Лишь через пару мгновений мордашка Змея будто потускнела, а уши его чуть упали. Он опустил взгляд и вздохнул.                    Врачевательница положила травы в кладовку, а потом взяла два небольших пучка для Змея и Календулочки.                    — Прости, — произнёс наконец хриплым голосом старший. Он начал кашлять, и тревога стала скрести по органам Бархат. — Просто я не понимаю, почему ты продолжаешь держаться за нас, пытаться вылечить…                    — Может, потому что вы больны? — Бархат повернулась к нему. Она чуть не сказала "дороги мне". Тот смотрел на неё сощуренными глазами.                    — Те коты тоже были больны. Но ты их не лечила.                    — Я их лечила, — Бархат будто бы стали зажимать горло. В лёгкие воздух не набирался, а сами они стали будто заполняться водой.                    — Хорошо, — пожал плечами Змей. — Но ты была причиной, по которой они заболели. Если бы ты тогда не научила Жука и его семейку разносить с мёртвых животных болезни, то ничего бы такого не произошло.                    — Ещё не известно, от этого ли это произошло, — понизила голос врачевательница. — Есть симптомы и зелёного кашля, и жёлтого.                    Она знала правду.             Знала.             Но она была резала взгляд, чтобы быть увиденной. Желание спасти единственную семью, которая у неё осталась, обернулось в её уничтожение. Вначале, в котячестве, мама, папа, брат и две сестры погибли от разных обстоятельств за два месяца. Если бы не Боярышник, то Бархат, тогда Пылинка, уже бы отдыхала под землёй. И вот, когда спустя столько времени она наконец создала свою семью, всё пошло по такому же сценарию.             Может, было бы лучше тогда остаться с мамой? Тогда бы душа Бархат было спокойна. Она не ощутила бы всех этих эмоций, не познакомилась бы со всеми этими котами.             Она была бы счастливее, если бы не прожила всё это.             Если бы не ощутила счастье.                    — Бархат, — этот зов будто выдернул врачевательницу из полузабытья. Змей смотрел на неё грустными глазами. — Не надо. Я не хотел тебя обидеть. Прости. Я знаю, что ты не виновата в том, что Жук решил начать пользоваться этим методом не только на Боярышнике, но и на других. Но я просто не понимаю, почему ты продолжаешь цепляться за наши жизни, когда проще дать белену и закончить всё это.                    Бархат потупила взгляд. Хранитель всегда говорил ей держать в запасах ядовитые растения, чтобы воспользоваться ими в случае чего. Но юная врачевательница не хотела этого делать.                    — Ты могла бы укоротить страдания Лошадки, Орешка и Мотылька, — продолжал Змей тихим голосом. Бархат прижала хвост к себе. В памяти снова возникли образы второй половинки Боярышника и их котят. — И тогда бы Мухомору не пришлось бы столько времени смотреть за тем, как один за другим умирают…                    — Ладно, — перебила его Бархат. — Я поняла, — она закрыла глаза. — Просто… Они не должны были оказаться на том месте… Там должен был быть Боярышник. Всё это затевалось только для него. Только ради него. И всё, — Змей молчал, смотря на Бархат, а та смотрела на выход из палатки. Перед ней всплыла мордашка одинокого маленького Мухомора, который даже не смог попращаться с мамой, братом, сестрой и папой, потому что мог перенять болезнь от них. Маленький Мухомор, смотревший на свою семью, которая разрушалась в одно мгновение. — Я понимаю, что это не отменяет моих действий. Я понимаю, что не могу быть оправдана. Но я… Просто хочу спасти хоть кого-то.                    Хотя бы хоть как-то искупиться перед всеми, кто сейчас мёртв по её вине.                    Змей вздохнул. Они молчали так некоторое время, Бархат казалось, что прошло несколько часов. Потом он посмотрел на неё и улыбнулся. В его зелёных глазах снова заиграли искорки озорства.                    — Помнишь, что я тебе говорил в тот вечер у Озера? Несколько лун назад, в сезон Листопада? — Бархат будто бы толкнули в бесконечную пропасть. Она еле начала мотать головой. Ну почему… Почему он решил вспомнить это именно сейчас?..             — Нет? — он хмыкнул. — Помнишь… Знаю… «Лучше ужасный конец, чем ужас без конца». Я не хочу ужас без конца. Не хочу его и для Календулочки.                    — Нет, — прошептала Бархат. В лапах была дрожь. Улыбка Змея чуть поникла.                    — Пожалуйста. Дай белену мне и Календулочке и всё будет хорошо, — он попытался улыбнуться. — В любом случае мы с тобой потом встретимся. На другой стороне.                    Змей уже было повернулся к кладовке, которая была рядом с ним, чтобы достать оттуда припрятанную белену, но Бархат в один прыжок смогла оказаться там и заслонить то место собой.             Она смотрела на Змея, который глядел на неё грустными глазами, и старалась не пропускать через себя мысли о будущем. Сейчас важно настоящее.                    Вдруг она услышала кашель котёнка. Бархат тут же навострила уши и начала наблюдать за малышкой. Змей тоже взглянул в ту сторону. Его уши были прижаты, а взор туманен. Он будто снова вернулся в реальность. Врачевательница отошла от него, прошептав лишь «не трогай ничего», и приблизилась к Календулочке.                    Котёнок кашлял и кашлял, а её маленькое чёрное тельце содрогалось при каждом приступе.                    — Всё хорошо, Кали, — проворковала Бархат, присаживаясь рядышком и пододвигая к себе пучок кошачьей мяты для котёнка. — Мама рядом. Скоро всё будет хорошо.                    — Мама, — прохрипела котёнок. Она приоткрыла свои зелёные глазки, которые были похожи на потухший огонь, и посмотрела на Бархат. Она пыталась сфокусироваться на подошедшей, но никак не могла. — Мама…                    — Что такое? — спросила тихим голосом врачевательница. Она начала размельчать кошачью мяту, чтобы было проще для малышки кушать. Котёнок снова закашлял.                    — Мы скоро пойдём с Вьюнком гулять? — Бархат остановилась от размельчения и взглянула на котёнка. Врачевательницу будто ударили камнем по голове. Она попыталась улыбнуться Календулочке.                    — Конечно, — кивнула она.                    — А с папой?                    — Да, — снова кивнула она. — Мы будем гулять и гулять, гулять и гулять.                    — Мам, а ты научишь меня враче-, — она закашляла. — в-, врачев-                    — Врачевательству? — помогла ей Бархат. Та кивнула. Мама лизнула её в чёрную макушку. — Конечно. Научу. Будем с тобой лечить всех.                    — Мама? — снова позвала её Календулочка. Бархат будто бы стал удавливать горло уж. — Мама, я тебя…                    Вдруг котёнок замолчала. Зелёный взор застыл.                    — Что такое? — спросила Бархат. Она глядела на котёнка, всё ещё такого маленького, такого живого. Сознание не хотело пропускать через себя случившееся.                    Календулочка больше не дышала. Календулочка больше не видела маму. Больше не увидит её. Больше не увидит папу.                    Бархат ощутила, как пустота внутри стала её сжирать. Она ощущала каждой клеточкой организма, как её сознание начинает утопать. Но выплывать оттуда не хотелось.                    Вдруг она услышала сзади хрип.                    Врачевательницу словно окунули в воду во время сезона Голых Деревьев. Она обернулась и увидела корчившегося Змея. Рядом с ним была вытащенная веточка тиса, на которой не доставало пару ягодок.                    Бархат тут же бросила к нему. Сердце исчезло из груди, а саму её ломило.                    — Стой! — Она достала из кладовки тысячелистник и тут же повернулась ко второй половинке. — Сейчас, подожди!                    У того уже начала идти пена изо рта, а взор постепенно наполнялся безумной болью. Лишь на мгновение в нём промелькнула та теплота, с которой он смотрел все эти луны на Бархат. Промелькнула и исчезла за пеленой боли.                    Врачевательница хотела повалить его и засунуть ему в пасть тысячелистник, но тот через мгновение упал, и его начало трясти. Пена изо рта шла и шла, а сам он с каждой секундой всё сильнее начинал корчиться.                    Бархат лишь глядела на него, пока в её глазах горел ужас. Всего пара секунд конвульсий, и он стал замедляться, пока не затих вовсе.                    Духи словно забрали у врачевательницы все чувства. Её сердце будто окончательно раскололось, и теперь вместо органа в её груди была пустота. Она смотрела на безжизненное тело своей второй половинки, из пасти которой текла пена, и на маленькое чёрное тельце Календулочки.                    Бархат набрала в лёгкие побольше воздуха, легла на землю, и закрыла лапами голову.

***

            Зев Пихты сидела наверху, вне лагеря, разбирала принесённые отрядом травы и вслушивалась в приглушённые голоса соплеменников, сидящих в овраге недалеко от палатки старших. Их перешёптывания можно было сравнить с тихим шелестящим ветром.                    — Не думаю, что он сделает что-то лучше, — чуть ли не крякнул Василистник.                    — Неужели ничего нельзя сделать? — вздохнула Зорька, бывшая Пчёлка. Зев Пихты, когда впервые увидела её здесь на этой Встрече, удивилась, насколько та не изменилась с Пожара.                    — Не думаю, — покачала головой Молния. — Особенно после ухода двух наиболее влияющих кота…                    — Да-а уж, — протянула Лилия. Её когда-то беленькая шёрстка стала более серой с момента их последней встречи. Хотя тут многие изменились, если учитывать, что Пихта сидит целыми днями либо в поле, охотясь на несуществующую дичь, либо в лагере, приглядывая за Бархат, а теперь уже за Зёрнышко.                    — От Зари точно ничего не слышно? — попытался переключиться Василистник.                    — Точно, — ответила спустя пару долгих мгновений Лилия. — Если бы было хоть что-то… Не знаю… Может, я сказала бы вам, но не думаю, что сама Заря обратилась бы ко мне, если бы хотела обратиться к другим. Я на вряд ли бы сказала вам, если бы она пришла ко мне.                    Через пару мгновений перешёптывания прекратились. Зев Пихты навострила уши, но ничего не смогла услышать. Только спустя некоторое время она, уловив чуть хвойные нотки запахов, пригладила шёрстку. Из входа в лагерь выглянула тёмно-красная мордашка.             Бывшая врачевательница ощутила, как в ней будто бы солнышко начало проявляться. Оглянувшись и перепроверив всё вокруг, к ней мягкой поступью подошла Пожирательница Теней. Старшая искательница прижалась, ведь ветер сейчас был такой, что мог заморозить даже Двуногих, которые и в снег, и в дождь умудряются менять свои шубки так, что они позволяют им очень долго находиться на колющем морозе.                    Пихта прикрыла глаза, ощущая чужое тепло. Длинная красная шёрстка сестры Жука согревала, а в сердце будто бы образовывался штиль после долгой грозы. Сознание уплывало дальше в чертоги разума и переставало формировать чёткие и слаженные мысли. Понимание этого согревало, будто бы бывшая врачевательница оказалась в далёкие времена, когда можно было греться на солнышке и не задыхаться от жары.                    — Как они? — спросила Пихта спустя небольшое молчание, тянущиеся мёдом.                    — Не очень, — произнесла через мгновение Тень. — Думаю, у Зёрнышко, — сестра Жука запнулась, её взгляд будто зажегся на мгновение, а потом стал то мигать, то затухать. — Впрочем, неважно. Прошу прощения…                    — Нет, скажи, — попросила Пихта. По её спине словно начали ползать змеи, обвивающие шею и сдавливающие рёбра. С каждым мгновением их сила становилась больше и они почти были готовы сломать их.                    Тень замешкалась. Она пару секунд поглядела в сторонц входа в лагерь и продолжила:                    — Мне кажется, у Зёрнышко грязная кровь, — из Пихты словно в этот момент выпустили весь воздух. Её словно загнали в загончик для овец и впустили туда гончую, не евшую день. Бархат давным-давно рассказывала об этом заболевании.                    — Ты уверена? — прошептала Пихта. Её словно связали за сердце и тянули вниз. Лапы стали сильнее ощущаться как мох.                    — Да, — покачала головой Тень. Бывшая врачевательница взглянула на свои лапы. Голова начинала побаливать, будто её стягивали, а живот ощущался так, словно его проткнули.                    — Тень! — Пихта вздрогнула от почти что гремучего окрика сзади. Она подняла голову и увидела Овса, смотрящего на них и дёргающего хвостом. Его мордашка была нахмурена, но голубые глаза были наполнены усталостью.                    — Что? — кивнула ему старшая Искательница. Теплота из её глаз исчезла, а тело вновь напряглось.                    — Иди сюда. Я нашёл место с хорошими травами. Бор разрешил нам взять немного, — Овёс показал куда-то вдаль. Пихта нахмурилась. Какие ещё травы?                    — Какие именно?                    — Кошачья мята, — бросил врачеватель речных.                    — А где вы их нашли? — спросила Пихта, сощурившись. В её груди стала будто бы потихонечку просыпаться гончая. Единственное место, которое было недалеко отсюда, это садик Бархат и Ржи, где они выращивали мальву и кошачью мяту.             Место, в котором она росла, и ни где больше.                    — Там, у реки, — ответил Овёс, всё ещё смотря на Тень.                    — Это, вообще-то, наши травы, — поджала губы Пихта. Это были единственные оставшиеся у них запасы кошачьей мяты, которые могли бы им помочь.                    — Точно не твои, — он перевёл взор на бывшую врачевательницу. Он на мгновение скривился, а потом вновь вернул себе всё тот же холодный вид, так похожий на вид Лилии. — Бор нам разрешил взять.                    — Но…                    — Бор. Разрешил. Взять, — повторил Овёс, смотря немигающими глазами на Пихту. — Если бы он не разрешил, то мы бы не брали. А так как у нас есть пара больных, которым эти травы очень помогут, мы бы хотели взять эти травы, чтобы их вылечить. Или ты не хочешь, чтобы мы лечили наших?                    Пихта в одно мгновение ощутила, как в её лапах собирается вся мощь гончих, а в другое - пустоту. Всего лишь мгновение назад ей хотелось начать защищать их с Бархат территорию, где они на протяжении всего этого времени ухаживали за ростками и следили за ними, а сейчас в ней ничего не было. Только мысль «Забирайте».                    Пускай забирают. Пускай лишат их запасов, которые могли бы помочь Зёрнышко или Бархат.                    Важно же помогать другим.                    — Прошу прощения, я тогда пойду, — вызволила её из мыслей Тень. Она глядела на Пихту внимательными глазами, пока чуть дотрагивалась до её лап хвостом.                    — Хорошо, — выдавила из себя бывшая врачевательница.                    — Я постараюсь прийти как можно скорее, — произнесла она. — Как только соберём немного, приду сюда.                    Тень, кивнув Пихте, направилась быстрой статной походкой к выходу. Овёс ещё поглядел на Пихту пару мгновений, развернулся и двинулся за Старшей Искательницей.