Пихта ощущала, как ветер леденил её. При каждом вдохе хотелось закашлять, будто в горле скопилась вся пыль, весь песок со всей округи. По всему полю и в лагере наступила тишина. Только где-то вдалеке звучал глухой рокот грозы в далеке. Лишь чёрные тучи нависали над живыми.
Через огромное количество времени коты около палатки старших продолжили свои обсуждения. Им нельзя было выходить из лагеря, ведь они, по приказу Бора, охраняли его. Они старались говорить шёпотом, но Пихта всё равно слышала их. Их голоса расслабляли после жёсткого тона Овса. Будто бы окунаешься в далёкое детство, где старшие обсуждали свои дела, а ты в это время занимался своими, пытаясь вникнуть в их серьёзные разговоры.
Только вот общение, которое было более менее реальным относительно мечт об уходе в прошлое, с врачевателем речных оставляло после себя будто бы тяжёлый пепельный осадок. Хотелось сбежать от кота, чтобы не ощущать на себе его ледяной взор, который был чем-то родным.
Бор вместе с другими ушёл охотиться и отдыхать, так как на испытания вряд ли хватило бы чьих-либо сил. Это было своеобразным приключением для всех, кто пришёл к луговым. Хоть многим и понравилась Встреча Когтей, дальше проводить какие-либо мероприятия не решились. Пихта слышала, как некоторые старшие хвалили луговых за столь интересное нововведение — теперь не придётся тренироваться прямо во время боя с противником, с гончими, если быть точнее. Такое мероприятие, говорили они, позволит выявить недочёты в атаках котов, что поможет усовершенствовать навыки.
По этой причине в лагере сейчас были только те четверо котов: Лилия, Молния, Василистник и Зорька. Мать Зари и дядя Пихты вызвались с самого начала, наставница Зари только после того, как Лилия начала уговаривать её, а дочурка Скалы только через некоторое время решилась остаться с ними, так как недавно поссорилась со своими подругами.
— Может, стоит спросить у Метелицы? — подала голос Зорька.
— О чём? — нахмурилась Лилия.
— Ну, — протянула дочь Скалы. — О
том.
— Не знаю, — покачал головой Василистник. — Слишком велик шанс того, что он нас пошлёт.
— Шанс всё ещё есть, так ведь? — Молния взглянула на него. Пихта, почти ничего не услышав, решила пододвинуться. Она ещё раз взглянула на травы, которые разбирала, и, решив их оставить на некоторое время тут, присела и начала продвигаться к более удобной точки для прослушивания.
— Э-э-э, — Василистник замешкался. —
Возможно. Но тогда надо будет вылавливать его из надзора собачек Бора, а потом спрашивать.
— То есть ты можешь организовать встречу? — наклонила голову Молния.
— Э,
теоретически, — он помолчал. — Не думаю, что он скажет мне «да», потому что… Ну… Скажем так, по некоторым причинам я не очень хорошо отличился в первые дни правления Совета, и он может заподозрить меня в… Ну…
— В чём?
— Как бы это сказать…
—
Да о чём вы? — прошипела Лилия, перебивая их. Бывшая врачевательница прижала уши, кривясь от резкого голоса старшей.
— О Метелице и небольшом интересном движении, — хмыкнула Зорька.
—
О чём? — Пихта представила, как Лилия смотрит на них так, будто перед ней выстроились все коты, которые имеют проблемы с мозгами.
— О том, что можно сделать, чтобы хоть как-то повлиять на ситуацию, — вздохнула Молния.
— И? — Лилия оглядывала их. — Как?
— Попросим у Метелицы назначить встречу. Посмотрим, что наши амбарята вообще делают, — проворчал Василистник, начав разминать лапы.
Вдруг Зев Пихты, заслышав шорох сбоку от себя, навострила уши и застыла. Обсуждавшие же ничего будто бы не слышали. Их шёпот растворялся в рокотах далёкой грозы и сильных порывах ветра, чьи холода пронизывали шкуру. Через мгновение до бывшей врачевательницы донёсся тяжёлый аромат Ракиты. От неё словно веяло морозом, охлаждающий всякий огромный и ненасытный огонь.
— Слышишь, как общаются, — кивнула в сторону перешёптывающихся котов мать. Она чуть улыбалась, но от одного взгляда её светлых зелёных глаз чувствовалось, будто произошёл удар когтями в живот. Они как будто вспаривали брюхо. Зёв Пихты сощурилась, но с места не сдвинулась. — Думают, что что-то поменяют.
Пихта не ответила ей. Она только чуть отодвинулась от неё, переместив лапки, и продолжила сидеть в незаметной части около палатки врачевателей. Если бы была возможность толкнуть мать куда-нибудь, лишь бы она исчезла на некоторое время, то бывшая врачевательница ею бы воспользовалась.
— Ага, то есть вы хотите позвать уже чуть ли не Старшего Искателя в открытое поле, пока за ним будут следить котишки Бора, готовые загрызть мать родную ради него, и сказать «хей, братишка! Расскажи нам о своём секрете и мы поможем тебе! Обещаем, никому не расскажем»? — уточнила Лилия.
— Вообще-то обидно, — поджала губы Зорька. — Мы хотим план продумать, а ты…
— Ох, простите, — Лилия, перебив её. — Я совсем зазналась! Конечно, ведь коты, которые просидели два года за территорией группировок, а потом ещё месяцы в отдалении полей, могут прийти к коту, которого видели последний раз лишь во времена Пожара, и попросить его рассказать все планы «движения».
— Хоть что-то, — пожала плечами Молния.
— Будет интересно, если они будут поддерживать связь с Искателями-сыщиками-еды, — чуть оскалилась мать Зари.
Зев Пихты на мгновение будто бы поднялась в воздух, словно свободный голубь, а потом полетела в пропасть, в которой содержался пепел. Её сознание будто бы в одни момент оказалось далеко от этой местности. Будто бы она начала парить где-то в бесконечности.
— Мам, — начала бывшая врачевательница. Ракита обратила на неё внимание. — А где папа?
Мать некоторое время глядела на неё так, будто перед ней оказалось неизвестное существо. Она глядела на неё, а взор её отображал непроглядную дымку, за которой не было видно
ничего. Спустя несколько секунд разглядываний дочери она хмыкнула и вновь перевела взор на лагерь.
— Папа? — Ракита глядела вперёд, но в её глазах пустота лишь продолжала существовать с контрастным мягким зелёным цветом глаз. Пихта рассматривала мать, пока внутри неё будто начала разрастаться дыра без дна. Будто хворь, овладевшая матерью, перекинулась на бывшую врачевательницу. — Без понятия. Надеюсь, где бы он ни был, ему хорошо.
Вдруг Пихта заслышала со стороны лагеря жуткий вой. Он начинался вначале так, как дует слабенький ветерок, и бывшая врачевательница и не поняла, что это кот. Но с каждой секундой зов становился громче. Вскоре он стал настолько громким, что появилось непреодолимое желание прижать уши. Он был пронзительным, чистым. Однако лишь через мгновение до помутнённого сознания Пихты стало доходить, чей это может быть вой.
Бархат.
Пихта тут же встала со своего места и бросилась ко входу. Сердце её растворилось в организме, а лапы будто бы стали превращаться в камень.
—
Он в Амбаре.
Эти тихие холодные слова бывшая врачевательница услышала когда оказалась в мышином усике от входа. Ей будто сжали рёбра, воздуха стало не хватать, а глотка будто на секунду осушилась так, что ни один проливной дождь не смог бы вернуть влагу.
Пихта остановилась и повернула голову к матери. Ракита стояла и на её мордашке была улыбка, а сама она будто сияла как звезда. Только глаза были то ли пустыми, то ли мёртвыми. Как будто сделанными изо льда.
— Пихта! — крикнула Лилия. Пихта не шевельнулась. Она глядела на мать, пока в её душе начинала возню гончая. Она порыкивала, скулила, пыталась выбраться.
— Твой в Амбаре, — повторила шёпотом мать.
—
Пихта! — заорала с новой силой мать Зари.
Этот оклик вернул сознательную часть Пихты в реальность, и она вновь бросилась к выходу. Только вот бессознательное блуждало уже далеко от этих мест. В голове вертелись мысли, а поймать их не удавалось. Как будто это были слепни, желающие искусать нежную кожу котёнка.
Что…
Пихта спустилась, но глаза и уши не передавали всё, что она видит и слышит. Перед ней смутными тенями двигались силуэты котов — различить их она не могла, ведь они все слились в одну серую массу. Речь их была неразборчивая, бессвязная. То ли шумы, то ли просто чушь.
Бывшая врачевательница дошла до палатки на лапах, из которых словно исчезли кости, а мясо в них стало мхом. Она зашла туда скорее по запахам — оттуда веяло пряными мягкими ароматами, а в самой палатке был приятный полусумрак. Он не сочетался с темнотой ночи на пустошах — тихая, безмолвная, из которой не хочется выходить.
Однако как только она переступила порог, уши стали чуточку острее улавливать звуки. Она устремила свой взгляд на место, где должна была быть подстилка, на которой должна была спать Бархат, но на том месте сейчас были лишь клочья мха. Рядышком, сжавшись в клубочек, сидела спиной ко входу старшая врачевательница, а неподалёку от неё приталилась Зёрнышко, распластавшись у себя и ни на что не реагируя. Из её глаз теперь шёл гной, а сама молодая мать была похожа на мох.
Через пару мгновений слух и ясность вернулись к Пихте окончательно, но теперь она слышала только тихие подвывания своей наставницы. Бросив взгляд назад, где стояли Лилия и другие коты, кидавшие любопытные взгляды в палатку, бывшая врачевательница направилась к Бархат.
— Календулочка? — как только Пихта была всего в половине лисьего хвоста от Бархат, та вздрогнула. Она обернулась на уже застывшую чёрную кошку. — Прости, я не думала, что разбужу тебя.
Пихта вновь взглянула в сторону выхода и, заострив внимание на Лилии, кивнула ей. Та спустя мгновение вернула к себе строгий взгляд, кивнула в ответ, и погнала остальных от палатки.
— Ничего, — проговорила Пихта, попытавшись улыбнуться. Слова еле лезли из глотки — её будто стянули. Она присела, стараясь выполнять движения мягко, чтобы дрожавшая кошка перед ней не сделала чего. — Ты меня не разбудила.
— Да? А мне казалось, что ты спала… А Жук уже вернулся с охоты?
— Жук? — Пихта взглянула на Зёрнышко. Может, она её имеет в виду?.. Просто имена перепутала…
— Да, — закивала Бархат. — Помнишь, он заходил сегодня к нам? — Пихта начала осознавать, что её улыбка постепенно тает, и она ничего не может с этим сделать. Сколько бы усилий бывшая врачевательница не предпринимала, она всё равно исчезала. К ним заходил сегодня только Бор, и то, чтобы спросить, нужны ли им какие травы. — Говорил, что хочет нам что-то принести.
— Да? — Пихта снова предприняла попытку улыбнуться. — А не хочешь сходить со мной прогуляться? Как раз травы соберём. Там и Овёс будет, и Рожь.
Она ещё раз взглянула на Зёрнышко, которая никак не реагировала на них. Только тяжёлое дыхание позволяло понять, что эта кошка ещё жива. Рана на её глазу источала неприятные запахи. От этого удушающего осознания хотелось спрятаться. Или хоть что-то сделать, чтобы изменить что-нибудь. Все органы внутри Пихты переворачивались и превращались в желчь, только она видела перед собой этот полускелет когда-то сильной кошки.
— Ну… Хорошо, давай, — согласилась спустя мгновение старшая врачевательница. Её серенькая седая мордашка стала чуть более ясной. — А что мы будем собирать?
— Давай кошачью мяту? — предложила Пихта, провернув в голове всевозможные варианты. — Думаю, Рожь очень понравится…
— «
Рожь»? — Бархат застыла. С её серенькой мордашки исчезла радость, которая светилась мгновение назад. Постепенно в золотистых глазах начинало проявляться непонимание, а потом страх. Пихта остановилась. Секунды текли, будто болотная вода сквозь осушённую трясину. Стук сердца заглушал тишину в сознании бывшей врачевательницы, а горло будто бы сдаваили. — Ты же ведь сказала, что там будет мама…
Пихта стояла на месте, не в силах дёрнуться. Она глядела на наставницу, но из её глотки ничего не могло выйти. Её сердце будто охладили до состояния льда, а потом выдрали из груди.
Бархат сидела и глядела на Пихту. Потом её взгляд упал на лапы, которые она рассматривала. Её мышцы не были напряжены, хвост валялся словно вьюнок.
— Я хочу к маме, — прошептала Бархат хриплым подвывающим голосом, прижав ушки. Её глаза были полны туманны, и в них нельзя было увидеть что-либо.
Пихта сделала шаг к Бархат, второй, третий. Тело не хотело повиноваться, не хотело двигаться. Она оказалась около неё, присела и прижала к себе. Ученице хотелось простоять так целую вечность, только не отпускать эту хрупкую кошку из своих лап. Она старалась запомнить каждое ощущение, каждую черту мордашки этой кошки. Каждый момент.
— Я хочу к маме, — прошептала завывая Бархат.
***
— Ну ты и олух конечно! — Засмеялась Бархат. Она сложилась пополам от одолевашего её смеха, стараясь не улечься на согретую солнцем землю. Трава щекотала лапы, а в отдалении можно было услышать журчание ручейка, впадавшего в озеро.
— Слушай, стих, вообще-то, не мой, а твой, — пробурчал Одноликий, сгорбившись и сжавшись в большой клубочек. — Ты меня попросила совета — я дал.
— Да я просто не понимаю, как можно сделать по-твоему, если вариантов, кроме как удлинить строку с «Оставил ты покой Других», нет, — отрезала врачевательница, пока на её мордашке светилась улыбка. — Иначе рифму потеряем, которая у нас есть.
— А чего так? — нахмурился Одноликий. Хоть в его глазах всё ещё светилось подозрение, он вышел из позы клубочка. Ну и котёнок же, ёпересете!
— Да потому что некрасиво.
— Твой стих — ты решай, — пожал плечами Одноликий. Бархат хмыкнула, стараясь снова не засмеяться. — У меня другой есть, я его и рифмую так, как хочу.
— Извини, — вздохнула Бархат спустя пару секунд молчания. Теперь и она стала чувствовать себя так, будто всё племя вымерло за время её отсутствия. Хотя… — Просто сегодня день такой. Вот и злая хожу. Я ж тебе говорила, что со мной лучше сегодня не контактировать — могу и покусать! А ты всё равно повёл сюда, рассказывать стихи.
— Ладно. Забыли, — Одноликий посмотрел на озеро. В его глазах стало проблёскивать всё то же детское озорство, которое было пару минут назад. — То есть ты считаешь, что так будет лучше?
— Да! Ну ты послушай:
Пекло, Жук и Тень,
Как же вы смелы!
Прячась ночь и день,
Словно леса сень.
Вы — созданья мглы,
Ведь во мраке тьмы
Убивая вновь,
Проливая кровь,
Ведь бесчестны вы
К проискам судьбы.
Нет у вас и капли сокрушенья,
За дела во имя воцаренья.
Что-ж, пройдусь по каждому из вас,
Выметая все страданья в раз:
Хочешь ты, возможно,
Отвернуться ложно
От своих деяний.
Да вот только знанье,
Совершённых ранее
Не даёт покоя,
Отравляя болью.
А ты сидишь за тенью брата -
Желаньем славы не богата.
Вплетая страха нить в сердца,
Идёшь за ним ты до конца.
Рождаешь дрожь у всех и вся,
Ведь чести впредь нет у тебя.
А тебе, мой друг,
Отдам лишь пару строк,
Ведь ради цели той
Оставил ты покой
Других. Ведь не жалел
Чужой ты жизни нить.
Ну как тебе не сгнить?
Может кровью скверной,
Вам когда-то данной,
Предначертан был нам
Всем такой исход.
Но не мне решать об этом -
Ведь впредь живу аскетом.
Но я когда-то в прошлом…
Бархат запнулась. Она нахмурилась, пробирая в голове все возможные варианты окончания стиха, который пришёл ей в голову, пока она лежала на своей подстилке. На мгновение врачевательница почувствовала себя зазнавшимся котёнком, который всё такие оплошал.
— Что, всё? — сощурил глазки Одноликий. Даже так было видно, как в них играли искорки озорства.
— Да нет… Может:
«Но как могу решать я -
Была сама проклятьем»?
— У-у-у, сдулась, — промычал Одноликий. — А сама меня критикуешь.
— Да ну тебя! — поджала губы Бархат. — Это, вообще-то мой первый стих…
— А закончить не можешь, да?
— А что? — улыбнулась врачевательница. — Пускай будет открытая концовка! Зато каждый, кто услышит, сам сможет решить, какой конец ему больше нравится.
— Так нельзя, — помотал головой Одноликий. — Надо, чтобы было закончено.
— А ты покажи на примере, — сощурилась Бархат, улыбнувшись. Попался! Только она увидела, как просел Одноликий, она ощутила, как приятное тепло разливается по её телу.
— Ну… Я же тебе уже рассказывал его, — чуть приутих старший, посмотрев куда-то в сторону.
— А ты ещё расскажи! — заулыбалась Бархат.
— Ну не знаю, — вжав голову в плечи, произнёс её друг. Он снова превратился в большого котёнка, нежелавшего выступать.
— Давай, — подтолкнула его Бархат. — У тебя голос очень красивый! И стихи тоже.
— Ну, — он ещё некоторое время поотнекивался, но потом вздохнул. — Ладно. Только ты не суди строго снова!
— Хорошо, хорошо, — попыталась успокоить его Бархат. Она уже чувствовала, как проведёт некоторое время в спокойствии.
Одноликий чуть отошёл от неё в сторонку, вспоминая свой стишок. Бархат, подобрав под себя лапки, наблюдала за ним. Она чувствовала, как спокойствие забирает её всё дальше в свои угодья, а приятная усталось накатывала на неё. Лишь спустя пару минуточек Одноликий подошёл к ней, выпрямив спину, поздоровался с ней, как обычно делал во время Обители Историй, и начал:
Позволь, мой друг, рассказать тебе правду,
Ведь все эти дни жила она во мне.
Сколько молчал, полагаясь на разум?
Сколько лежало моё сердце на дне?
Старался поверить подруге моей,
Говорившей о сути пути твоего.
Не могла она сбросить ваших цепей,
А ты умилялся, скрывал торжество.
Подруга моя ведь поверила вам,
Вручила вам душу для цели твоей.
Жила она ею, не веря словам
Пришедших с тихих небес бунтарей.
Узрели они палачество ваше,
Всем обо всём рассказать захотели.
Да только участвовать им в саботаже
Не дать окровавленной лапой успели.
И снова использовав Хворь так бездушно,
Ты перебил всех стражников славных,
Где подле тебя твои сёстры послушно
С тобою судьбу разделяли бесславных.
Но ведь когда-то и я давал клятву -
И мог потому оказаться тем стражем.
Кто мёртвым мятежникам следуя нраву,
Уже б любовался загробным пейзажем.
Но добрая подруга мне помогла,
Увела в безопасное место меня.
Однако проделать же это смогла,
От вашего лишь отказавшись вранья.
Но вынести это она лишь смогла,
В своей же душе разглядев пустоту.
И правда кольнула туда, как игла,
Впуская же вслед за собой мерзлоту.
О чём она думала вечером тем?
Осталось ли в ней хоть что-то живое?
Убил ли ты душу её насовсем,
Довольствуясь тем неоправданным боем?
Туда заглядывать я не решился,
Правду ведь мне было страшно узреть,
В тени только я тогда и сокрылся,
Дав подруге сердечной прозреть.
Подруга моя молчала всё время,
Не хотела говорить про утрату свою,
Вечером тем же несла она бремя,
Долго не давая взять власть бытию.
Однако увидел я вечером тем,
Сон необычный, возможно ведь вещий,
Понял чуть позже я суть перемен,
Бегство своё от моих ощущений:
Сидела в палатке подруга моя,
Подле неё две подстилки лежало,
Лишь небосвод покрыла заря,
Чувство сохранности да исчезало.
И была любовь её страшно больна,
Вашей отвратной Хворью мучился он,
Спасеньем желанным была белена,
Хотел он вкусить её пряный бутон.
Она не дала ему этого сделать,
Просила терпенья, отбирала цветок.
Верила вам, что сможет он выжить,
Но преподать хотел ему ты урок.
Ведь он никогда не верил в тебя,
Терпел ты его из-за подруги моей.
Критику принёс твоего бытия,
И Тени своей сказал ты «Убей!».
И вот он, бедняга, лежит перед ней,
А подруга моя лишь воет над ним.
Провела она столько бессонных ночей,
А он всё тот же — Смертью пленим.
И вот, подозвав, он хрипит ей на ушко:
«Дай белену, сократи мои муки».
А она уложила его обратно легко,
Пока в неё страха впивались клыки.
Признание правды снизошло на неё,
Ложь вашу смогла наконец осознать,
Да и в словах твоих услышать гнильё,
И кровь невинных на лапах увидеть.
В лужице смотрела она на себя,
И монстра развидеть никак не могла,
Да молилась она, всех Духов зовя -
Правда оказалась ведь слишком горька.
Хотела спасти свои остатки семьи,
Оставить в живых две души родные…
С угла открылись глаза-огоньки -
Подруга вскочила на лапы худые.
«Мама, мне страшно. Не хочу умирать».
Слышен ответ: «Не бойся, рядом ведь я».
И вот готовая мир наш покинуть
Она на вздохе последнем мурлычет:
«Мамочка… Мама… Ты где? Тебя я-».
Досказать не успев, уходит она.
Но что же донести хотела она,
На верном пути к этим Духам летя?
Не решусь я делать эту догадку,
Слова сожаления будут не к месту,
Дам только себя потешить рассудку,
Но здесь я уверен: не пройти ему теста.
***
Ах, да простят мне великие Духи,
Забыл я сказать о своей половинке!
Были ведь вы на её мольбы глухи,
Когда провожали ту душу к могилке.
Многое сделала она для всех нас,
Пытаясь избавить от гнёта Жука.
Средь воинов наших пустила рассказ,
Да преступность завидев издалека.
Огнём незабвенным средь Стражей была,
Веру в завтрашний день вселяла она,
Ваши тяжёлые оковы сняла,
Да только за это была казнена.
Терпел я до этого дня рокового,
Всю шайку твою, желавшую власти,
Осталась в тебе хоть капля живого,
Иль ты состоишь теперь из напасти?
Почему ж ты был так жесток ко всем ним?
Неужели тебе, Жук, (и Облаку с Вороном),
Закон-то морали нельзя объяснить,
То есть решил ты остаться вруном?
Но ты продолжал же вести себя так,
Словно не волнуют чужие сердца.
Не значит ли это, что нам ты чужак,
Выбравший путь гнилого лжеца?
Хотелось бы ядом тебя отравить,
Самым болезненным, самым ужасным,
Да только мешает мне вас истребить
Клятва великая, данная Стражем.
Мне долго считать все качества ваши,
Да ведь и особой нужды в этом нет,
Этим ведь только всех вас я украшу,
Принеся всем нашим потомкам лишь вред.
Хочу лишь сказать напоследок всем вам,
Что не забудутся все ваши дела
Ведь я отдаю их на суд божествам.
Решать судьбу вашу не в силах уж я.
И, говоря этот рассказ в вечера,
Благодарю за внимание всех вас.
