Обитель Историй

            Духи, Звёзды, за что мне это…                    Зев Пихты сидела около выхода из своей палатки. Она рассматривала ночной лагерь, в котором стояла удивительная, давящая на уши тишина, напоминающая кошке дно озера, где нет ничего, кроме толщи воды и пустоты.                    Бывшая ученица Бархат ощущала себя так, словно она попала в разветвлённую, растянувшуюся на весь свет, сеть нор, путь к выходу из которой она уже давно забыла. Когда-то она вошла в неё, думая, что легко сможет вернуться на поверхность, но чем дальше она заходила в эти тёмные закоулки, тем быстрее к ней приходило осознание того, что ни выхода, ни входа она уже не найдёт.                    Никого не найдёт.                    От этого Пихте хотелось сорвать с себя всю шерсть. Распотрошить грудь и раздавить сердце, или душу, если она там ещё есть, лишь бы перестать что-либо чувствовать. Но в то же время ощутить все эмоции вновь, в той же полноте, в которой они были в детстве. Хоть что-нибудь сделать, чтобы не висеть в пространстве между жизнью и смертью.                    Чтобы хотя бы чуть-чуть ощутить себя живой.             Но в этом мире этого не достичь, если ты не родился таким. Тебе с детства говорят, что самое важное — быть счастливым, но как только ты пытаешься им стать, тебя сразу же от этого отталкивают и пытаются отгородить.                     Только перед сном бывшая врачевательница могла позволить себе помечтать о том, как завтра она уже не проснётся. В обычное время от таких мыслей к горлу подступала тошнота. Что за трусливые мысли…                    Пихта услышала хриплый кашель Бархат. Он вызволил её из раздумий и вернул в этот неуютный мир. Этот же кашель будто бы дал сознанию Пихты толчок в сторону ещё одного воспоминания.                    Обещание…                    Когда-то давно, после Пожара, Пихточка дала через силу обещание Бархат, что в случае чего воспользуется ядами, чтобы сократить муки пациенту. И если этим пациентом окажется она сама, то Зев Пихты не будет мешкаться.                    Глупое обещание… От одного осознания того, что она дала его, казалось, что её желудок наполнился падалью.                    Пихта глянула на ягоды тиса, которые лежали у неё под лапами. От одного взгляда на них её душа словно бы начинала растворяться в муравьиной кислоте, а грудь прокалываться длинной ледышкой. Бывшая врачевательница поджала губы и закрыла глаза. Она чувствовала, как её горло будто бы начинали сжимать орлиные когти, а мышцы были так напряжены, что кошка уже не чувствовала своего тела. Словно оно улетело куда-то далеко. Словно она сама сейчас наблюдала за собой со стороны                    Она посмотрела на свои отяжелевшие лапы, которые дали дрожь.                    Трусиха…                    Убийца…             Всё время она пыталась отойти от смерти Жасмин, которую сама и привела. Хоть Зёрнышко и Бархат и говорили ей, что это было её решение съесть ягоды тиса, что Пихта не может винить себя за действия другой кошки, но Зев Пихты всё равно чувствовала себя ужасно.             Если бы она была более профессиональной, то могла бы избежать такого исхода. Но матушка Природа решила по-своему, и показала неопытным котам, что шутить с ней не стоит.             Вот и рождаешься в тот момент, когда твоей матери больно и страшно, живёшь в страхе и боли и умираешь в страхе и боли. Зато всё предсказуемо и гарантированно.                    Пихта снова взглянула на молчаливое ночное небо. Весь небосвод был покрыт тучами. Они давили на бывшую врачевательницу. Хотелось, чтобы мощный ветер сдул их всех и дал бы хоть на одно мгновение посмотреть на бесконечные звёзды.                    Пихта затаила дыхание и прислушалась к биению своего сердца.                    Пихта была готова отдать всю свою душу, лишь бы Бархат и Зёрнышко смогли выздороветь. Лишь бы они смогли прожить ещё несколько дней в осознанном состоянии. Лишь бы её наставница могла уйти из забытья и вновь глядеть на мир ясными глазами. Могла бы помнить о своём прошлом. Лишь бы мать Голубки и Вяхиря могла вновь встретить своих детей и посидеть с ними хотя бы несколько мгновений.                    Сколько же всего решают мгновения…                    Пихта смотрела на лежащие перед ней ягоды тиса. Красные маленькие ягодки, решающие жизнь живых существ. Доза чуть меньше, чуть больше — и кот уже мёртв или мучается от малой дозировки, убивающей его дольше обычного. Если бы Пихта знала, что ей придётся жить так, тогда бы точно стала охотницей, а не врачевательницей.                    Если бы она знала, что придётся сидеть так над своей учительницей, то она бы ещё в ученичестве ушла бы из группировки. Ещё бы с котячества порвала бы все связи со всеми, кого знает.                    Если бы, если бы, если бы…                    От такого количества «если бы» её уже начинало тошнить. Словно повторяя каждый раз эти слова и формулируя в голове продолжение она окуналась в яму, полную жидкой грязи и всяческих отходов, гнилой дичи, костей.                    Бывшая врачевательница была готова выдернуть эти иглы, даже если это означало, что сам её мозг после этого перестанет работать. Что-ж, на пару мгновений она хотя бы почувствует себя прежней. Только вот во рту становилось сухо, а глотка сжималась, только она осознавала, что принятие выбора приближается всё быстрее.                    Пихта взглянула на свод палатки. С помощью глины на нём всё ещё были прикреплены душицы. Боль в горле стала распространяться, а сама бывшая врачевательница сначала начала чувствовать себя так, словно отделилась от своего тела. Как будто в одно мгновение она стала наблюдать за происходящим со стороны.                    Только вот кто это, кто наблюдает со стороны?                    Эти душицы они по традиции вместе с Бархат прикрепляли в начале этого лета. Чтобы всякая порча не пронеслась к ним, ведь, как говорила сама Бархат, дело больных лечиться, а не мучиться. Это была традиция Хранителей, ещё прежних врачевателей, живших до становления группировок.                    Пихта закрыла глаза, и от одного этого действия на пару мгновений сделалось чуточку спокойнее, хотя сразу же после этого всё та же волна эмоций накатила обратно. Ветер, гуляющий по полю, лишь создавал несовместимые чувства, перекрываемые друг другом — вроде как он должен создавать уют, должен давать спокойствие, но на самом деле лишь давил и создавал острое ощущение приближающейся опасности.                    Только вот понять, что за опасность и где она, бывшая врачевательница никак не могла.                    А Пихта ничего не могла с этим поделать, кроме как продолжать сидеть на месте ровно с закрытыми глазами, продолжая вслушиваться в тишину. Она всё ещё чувствовала, как все тревоги, нерешённые дела подступают к ней, как они стараются зацепиться хоть за клочок её шерсти, но она продолжает медленной поступью двигаться куда-то.                    Да уж, вот это полезность от неё. Вырывается вперёд в гонке с улитками и муравьями.                    Бывшей врачевательнице иногда хотелось что-нибудь ударить, но, только она думала об этом, тут же понимала, что смысла особо в этом не было. Что бы она ни ударила, она сделает всё только хуже.                    Пихта набрала в сухие пустые лёгкие прохладного воздуха. Она взглянула на душицы.                    Почему именно я…                    Взяв ягоды тиса, Зев Пихты вернулась в палатку. Её встретила гробовая тишина. Две больные кошки лежали, почти что не дыша. Если Зёрнышко с каждым днём всё больше походила на свежий, гниющий труп, то вот Бархат хотя бы чуть-чуть сохранила мягкость и опрятность своего вида. Лишь седая шерсть проглядывала, только и всего.                    Перед глазами Зева Пихты тут же появились её соплеменники, умершие во время голода после Пожара. Тело Зёрнышко чуть-чуть походило на их тощие грязные тела, которые будто бы начали гнить ещё при жизни.                    Бывшая врачевательница подошла на почти что неподъёмных лапах к подстилке наставницы. Она опустилась рядышком и поглядела на неё. Боль начала распространяться по её телу, начиная с брюха. Её тело ощущалось больше как камень, когда она только думала о том, что будет дальше. Ученица старалась запомнить каждую шерстинку, каждый оттенок цвета окраса кошки, лежащей около сестры Баклана.                    Зев Пихты ощущала, как с каждой секундой её организм становился всё тяжелее, всё более недосягаемым со стороны разума. Маленькая частичка Пихточки билась, пыталась добраться до той Пихты, которая сейчас сидела с ягодами тиса. Но…                    Всё же ведь делается ради блага, да?..                    Бархат же этого хотела, да?..                    Зев Пихты окунулась в шерсть наставницы и вдохнула пряный, родной запах. Челюсти сжались сами собой, а в брюхо словно доложили острых камней. Бывшей врачевательнице хотелось полностью забрать себе Бархат, обнять её и быть обнятой в ответ. Дать все травы, которые были на территории группировок, и поделить их между Зёрнышко и Бархат, чтобы они вновь смогли пройтись по земле.                    Но так будет только тяжелее для старой кошки и молодой матери. Их организмы слишком слабы, чтобы подняться.                    Вдруг наставница Пихты завозилась на своей подстилке. Бывшая ученица, еле подавив желание отпрянуть от неожиданности, отодвинулась, давая той место. Бархат поглядела ясными и чуть уставшими большими, почти что золотыми, глазами на неё. Она чуть улыбнулась, наклонив голову, словно пытаясь понять, что же хочет от неё бывшая врачевательница.                    — Календулочка? — прохрипела Бархат. Зев Пихты чуть прикрыла глаза. Её будто бы ударили по ране, которая только начала заживать. — Ты что не спишь?                    — Я, — Пихта запнулась. — Я принесла тебе ягоды, которые помогут набраться сил.                    — Да? — Бархат поглядела на ягоды тиса, на которые Пихта бросила взор. У наставницы взгляд стал немного подозрительным, а сама она принюхалась. — А зачем? Что-то эти ягоды мне напоминают…                    — Мы идём на прогулку завтра, — сказала Пихта, попытавшись улыбнуться. Она один раз моргнула, представила себя кошкой из детства, стараясь вспомнить все смешные и весёлые моменты, и вновь поглядела лучившимися радостью глазами на бывшую наставницу. — Она будет долгой, длинной, а потому я хочу, чтобы ты съела эти ягоды.                    — Но, — хотела начать протестовать Бархат, возмутившись столь резким предложением.                    — Ты сама вчера предлагала мне это, — тут же произнесла бывшая врачевательница. Пустота в её душе становилась больше. Врунья. — И сказала, чтобы я дала тебе эти ягоды.                    — Да? — навострила ушки Бархат. — Тогда ладно… А кто ещё идёт?                    — Узнаешь, — улыбнулась Пихта. Она набрала в лёгкие побольше воздуха, стараясь набраться сил для следующих слов, ведь с каждой секундой произносить их было всё труднее. Глотку будто бы сжимали змеи. — Ты скоро всё узнаешь.                    — Хорошо! — заулыбалась Бархат. Её взгляд был чистым, искрился почти что детскими искорками счастья. — Сколько мне надо съесть этих ягод?                    — Три штуки будет достаточно.                    — Точно?                    — В самый раз, — голос Пихты дрогнул, и она прокляла себя за этот промах. Однако Бархат не заметила этого, а потому не обратила внимания.                    Бывшая врачевательница помогла старшей отделить три ягодки от веточки. Взор Пихты стал мутнеть, сфокусироваться на чём-либо становилось всё труднее. Перед глазами словно всё качалось, становилось более далёким, недосягаемым.                    Бархат, когда бывшая врачевательница отделила последнюю ягодку, хлопнула хвостом той по боку. Пихта вздрогнула и взглянула на улыбающуюся ехидную врачевательницу, которая глядела на неё искрящимися озорством глазами.                    — Ты чего такая грустная? — спросила Бархат, всё ещё улыбаясь. — Неужто утром не поела?                    — Да так, — проговорила Пихта, вновь стараясь вернуть себе увядающий образ. — Просто…                    — А хочешь, я найду тебе кошачьей мяты завтра? — предложила врачевательница, выпрямляясь. — Хоть я и понимаю, что возможно сейчас ты не хочешь говорить, но возможно хоть чем-то помогу!                    — Нет, не стоит, — улыбнулась Пихта. Кошачья мята уже вся исчезла, насколько Пихта знала. Ни в садике, так как погода не позволяла её вырастить, ни в кладовке, так как её уже всю использовали на Зёрнышко и совсем чуть-чуть на Бархат, когда той становилось уж очень плохо.                    — Да ладно! — махнула лапой Бархат. — Завтра как пойдём гулять, я тебе поищу кошачьей мяты. А ещё и других трав пособираю, чтобы тебе проще было!                    — Правда, всё в порядке, — произнесла уже угасающим голоском бывшая врачевательница. Почему ты делаешь всё только сложнее…                    — О! — вдруг воскликнула Бархат. Она завозилась на своей подстилке. Пихта наблюдала за ней, пока за глухой темнотой внутри неё проблеснуло любопытство. Старшая врачевательница, взяв что-то в пасть, повернулась вновь к своей бывшей ученице и положила перед ней какой-то свёрток.                    Кошачья мята.                    Пихта уставилась на Бархат, не имея возможности хоть что-то произнести. А наставница глядела на неё тёплым взором.                    — Знаю, что надо было сказать раньше, но я что-то позабыла, — проговорила она хрипловатым мягким голосом. — Думаю, тебе это пригодиться. Мне-то хоть это тоже пригодилось бы… Но я думаю, что это хоть как-то может помочь полечить наших олухов!                    Пихта не могла даже улыбнуться. Горло сжалось окончательно, а лапы стали слабы настолько, что она уже сейчас могла бы лечь. В брюхо словно навалили кучу сушёной травы. Хотелось упасть и долго-долго проговаривать одни слова.                    Прости, прости, прости, прости…                    Перед глазами Пихты начали проноситься все к её ошибки и промахи. От этого по телу будто бы начинали пробегать насекомые. Словно она окунулась в жижу с отходами перед всеми котами.             Она чувствовала на себе их осуждающие и укоряющие взгляды, отравляющие её. Все коты представали перед ней одной неразличимой массой. Хотелось рухнуть перед ними и начать просить прощения за всё, что она сделала. Лишь бы на мгновение избавиться от пожирающей остатки разума чувства вины.             И с самого начала существования у каждого на подкорке есть одно важное правило: будь с обществом и общество будет с тобой. Делай всё для общества и оно тебя не кинет. Делай для всех и каждого, кроме себя, всевозможные дела, чтобы тебя любили. Делай то, делай это. Делай, ведь иначе ты будешь брошен один и умрёшь в скором времени. Матушка-Природа позаботилась, чтобы ты был более социализированным и у тебя были друзья. Только вот придётся отдать себя, чтобы всё это получить. А иногда и отдав себя не получаешь взамен что-либо.                    — Так-с, ладно, давай уже примемся за ягоды! — произнесла Бархат, наклоняясь перед ягодами. Пихта вздрогнула, она тут же потянулась за ней, чтобы отбросить ягоды, но старшая врачевательница успела их съесть все три ягодки. Хихикнув, она прошамкала. — Вот! Не успела забрать! А ты что, хотела забрать у меня ягоды, которые мне помогли бы?                    Пихта будто бы провалилась сквозь землю в этот момент. Теперь каждое её движение будто бы делал кто-то другой. Она привстала и закрыла глаза.                    Один.                    Два.                    Три.                    Вдруг Бархат выгнулась. Она начала биться о подстилку, её хрипение раздавалось небольшим эхом по палатке. Пихта почувствовала, как в её лапу прилетел кусочек мха от подстилке, которую разрывала старшая врачевательница.                    Однако прошло всего пару мгновений, после чего та стала биться всё меньше. Хватка лап ослабевала, когти уже не прорезали воздух, не рвали шерсть, подстилку.                    Ещё один миг и всё затихло.                    Пихта приоткрыла глаза, набирая в воздуха через рот. Бархат лежала с широко раскрытыми глазами, покрывшимися тонкой плёнкой. Только пена текла из её рта и впитывалась в подобие подстилке под кошкой.                    А Зёрнышко словно ничего не услышала. Она продолжала лежать на своём месте, даже не поменяв положения тела. Её бока еле поднимались от дыхания, отчего со стороны могло показаться, что и она тоже умерла.                    Бывшая врачевательница вжалась лапами в землю и пронзила их когтями. Она сжалась в клубок, пока её тело дрожало. Сестра Баклана стиснула челюсти, стараясь не издать и писка. Одними этими ягодками она словно сожгла себе путь обратно. Путь в укромный дом, где её ждали. Где она была любимой. А теперь она осталась одна.                    И лишь молчание разливалось по палатке.                    Пихта услышала сзади шорох. Он словно выдернул её из измерения, которое погружало её всё дальше в бездну, всё дальше в бесконечную сеть нор.                    Она обернулась и увидела стоящего в проходе испуганного Метелицу. У того на морде запечатлелся ужас. Пихта почувствовала, как её будто бы ударили выпущенными когтями по груди. Палатка и всё вокруг поплыло перед глазами.                    — Ты, — он прошептал, глядя на мёртвое тело Бархат. Зев Пихты ощутила, как её тело, мысли, сознание стали расщепляться. Каждую секунду пустота вытягивала из бывшей врачевательницы какие-либо эмоции. Она отдалялась от этого мира, её взор становился шире, а ощущение собственного тела растворялось в воздухе. Усталость пробиралась к ней до самых костей. — Ты…                    Старший не мог и двух слов связать. Однако Пихта выжидала, что же тот скажет. Мгновения текли, отравляли настоящее.                    — Ты убийца, — прошептал он, перенося свой оторопелый и помертвевший взор на Пихту. Однако та ничего не ощутила. Этот взгляд ударил, но чувств не было, ведь сама бывшая врачевательница уже находилась вне своего тела. Или как будто сердце давным-давно уже упало в глубокую яму без дна или ушло на далёкую глубину в самом глубоком озере.                    Пихта ничего не произнесла на эти слова. Она чувствовала, что если хоть один мяв издаст, то весь её организм перестанет работать. Она лишь продолжала глядеть на Метелицу, вошедшего в палатку в столь ненужный момент. Почему-то она ещё чувствовала, как брюхо её вновь стало отяжелять.                    — Почэму? — попытался вновь добраться до Пихточки Метелица. — Ты жэ вэдь знаэшь, что мнэ придётся рассказать об этом.                    Пихты пожала плечами. Она почувствовала, как сделав это движение она сама себя ударила по животу.                    — Рассказывай, — её голос стал хриплым, тихим, сухим. Пару мгновений она даже не могла понять, кто произнёс эти слова. Она перевела свой взор на травы, лежащие около неё. Кошачья мята в свёртке. Она поджала губы и закрыла глаза. Ветер, доносящийся с полей, был музыкой для её ушей. Сестра Баклана была готова всю оставшуюся ночь и всю оставшуюся жизнь слушать его.                    Однако сейчас Зев Пихты услышала, как Метелица вздохнул.                    — Тэбя это нэ волнуэт? — попытался обратиться к ней Метелица. Его слова били её по самому сердцу, раздирали остатки его. Пихта ещё раз пожала плечами и вновь она словно погрузилась на ещё большую глубину, отдаляясь от себя.                    Она услышала шаги в свою сторону. Бывшая врачевательница закрыла глаза, ожидая удара или пиханий в бок, дабы довести кошку до выхода из лагеря и выгнать её. Она облизнула губы и стала вдыхать ароматы палатки, оставшийся, уже постепенно увядающий, запах Бархат. Запах Зёрнышко же был с примесями чего-то гнилого. От этого шерсть на загривке начинала подниматься.                    Ещё шаг старшего и Пихта ожидала, что тот наконец ударит её. От одной мысли об этом становилось спокойно. Этого-то она и заслуживает…                    Однако Метелица только подошёл к ней, видимо желая прижаться, чтобы хоть как-то успокоить, но не решился. Так они стояли — Метелица, грузно смотрящий на неё не в силах сделать что-либо, и Зев Пихты, отвернувшаяся к стене и смотрящая в одну точку.                    Старший произнёс спустя пару секунд молчания, разливающееся между ними огненной жидкостью:                    — Я понимаю твои дэйствия, но нэ солидарэн с ними, — сказал он наконец. Пихта взглянула на него и встретилась с серьёзными, слегка грустными глазами. Её глаза смыкались, а само её тело уже было готова упасть в сон. — Я завтра буду придэрживаться позиции, когда всэ ужэ узнают об этом, что это Бархат съэла случайно тис. Если поступишь так же, то тебе будет лучше.                    Пихта вновь пожала плечами. Пустота, ставшая уже столь близкой, растекалась внутри её грудной клетки и брюха. Лишь ветер, проникающий в палатку, ерошил её шерсть.                    Метелица вскоре встал и направился к выходу из палатки.                    — Если не для себя, то хотя бы для Баклана сделай это, — произнёс он. Пихта услышала впервые обвиняющие нотки в его голосе. Он глядел на неё строгими янтарными глазами, в которых уже не появлялось тепло.                    То тепло, которое Пихта видела каждый день в детстве.                    Старший вышел из палатки, а бывшая врачевательница осталась сидеть около трупа наставницы.                    Остались только она и Бархат.                    Только она и Пустота.