Обитель Историй

            Зёрнышко почувствовала, как кто-то прикоснулся к ней.                    Она приподняла тяжёлые веки, но не увидела ничего, кроме очертаний мира вокруг. Зёрнышко словно пыталась смотреть сквозь паутину, через которую был виден только кусочек подстилки, которая была прямо под носом у кошки. Голова раскалывалась. Она вновь закрыла глаза и попыталась принюхаться.                    С каждым днём, если не часом, её нюх превращался в нюх старой собаки, которой ещё в молодости отбили нос. Всего на несколько секунд молодая мать просыпалась, чтобы прожевать засунутые в рот травы или еду, а потом вновь падала в чуть ли не бесконечный беспокойный сон.                    Всё слилось воедино.                    Она уже не могла различить галлюцинации, которые появлялись на некоторое время в виде запахов детства, очертаний знакомых силуэтов или знакомых ей звуков. Слух улавливал странные пугающие шорохи, громкие возгласы или чей-то непрекращающийся топот. Они преследовали её время от времени и уходили только тогда, когда кошка то ли проваливалась обратно в дрёму, то ли просыпалась обратно в реальности.                    Лишь спустя долгие секунды Зёрнышко наконец смогла распознать аромат. В палатке витал запах Ржи.                    У-у-у… Ещё одна галлюцинация?..                    Молодая мать могла бы услышать свой лёгкий смешок, только горло стало таким сухим, что единственное, что могла издать старшая, это хрип. Губы потрескались от недостатка воды. Хоть она уже пила всего несколько драгоценных минут назад, если бы перед ней оказалось озеро, она бы выпила оттуда всю воду, будь та хоть затхлой, хоть болотной.                    Бедная Пихта бегала туда-сюда, собирая воду в мох, чтобы дать её Зёрнышко. Та тут же всё высасывала, как пиявка.                    Когда Зёрнышко перестала чувствовать рядом тепло и запах Бархат, а лишь чьи-то голоса стали доноситься снаружи…? Где она сейчас?.. Может, её перевели, чтобы Зёрнышко случайно не заразила её чем-то опасным?                    Молодая мать ощущала, как холод пронизывал её тело, как ветерок с полей задувал в палатку и ерошил её шерсть. Она отдала бы свою подстилку, мох, напитанный водой, чтобы вновь полежать и прижаться к Бархат, послушать её истории с прошлого, которые она до сих помнила. Хотя с каждым днём, пока Зёрнышко ещё сохраняла свой разум и чувствовала себя собой, она понимала, что из арсенала старшей врачевательница осталась только одна занимательная история, которую она всё время рассказывала. Начинала она эту историю всегда так: «Ой! Не представляете, что вам сейчас расскажу! Уверена, вы не слышали эту историю».                    Хотя молодая мать уже слышала невообразимое количество раз историю Бархат, повествующую о том, как та соорудила небольшой плот с Одноликим, она всё равно слушала её. Слушала одну и ту же историю с занимательным выражением мордашки, какую обычно любят делать котята, когда пытаются понять сложные, но интересные темы разговоров старших.                    Это было меньшее, что она могла сделать.                    Всего по прошествии трёх-четырёх дней Зёрнышко стала чувствовать всё большую усталость и тупую боль, распространявшуюся по всему организму. Вначале Зев Пихты давала ей множество трав, включая кошачью мяту и кровохлёбку. Лишь спустя некоторое время, когда целебный эффект этих лекарств развеивался, молодая мать начинала чувствовать острую боль. От одной мельчайшей мысли о том, что происходило у неё на морде, ей хотелось сжаться в клубочек и больше не глядеть на мир.                    Начиная, как она думала, с пятого дня лежания в палатке, старшая уже понимала, что навряд ли выйдет отсюда и снова ступит лапами на землю. Её разум был изорван, и сколько бы Пихта не старалась, кошечка уже понимала, что травы на неё расходуют, а не используют.                    Все вокруг неё понимали — она не жилец. Но никто не хотел ей этого говорить. На её вопросы, когда частички разума всё ещё были с ней, другие коты не отвечали и старались переменить тему.                    Теперь же, когда она всё глубже и глубже падала в бездну небытия, её никто уже не смог окликнуть. Чужие голоса слились в единую неразборчивую массу, запахи она путала и могла несколько минут внюхиваться в лежащую перед ней мышь, пока не поймёт, что это точно мышь.             Как же несправедливо…                    Оставляет на попечительство своего возлюбленного, чей образ её внимание уже не могло поймать, двух котят, которые не должны были оставаться сиротами так скоро. Она, Зёрнышко, должна была научить их всему, что знает сама. Должна была дать такое детство, которое они вспоминали бы с улыбкой, а не с ужасом и тоской. Чтобы они могли рассказывать истории оттуда и смеяться вместе с остальными котами.                    Их детство должно было стать лучше, чем её.                    Когда Зёрнышко ещё сохраняла частички своего разума, пыталась общаться с Пихтой и Бархат, в её сознании постоянно прокручивались варианты, как это можно было исправить, как этого можно было избежать. Можно ли было убежать вместе с ними? Или уклониться от удара Бора? Или сделать хоть что-нибудь, чтобы она не оказалась здесь?                    Но эти мысли заводили её всё дальше в болото. Она словно попала в сеть к паукам, которые всё приближались и приближались к ней, а она и пальцами пошевелить не могла. Искры несбывшихся мечт тускнели с каждой минутой.                    Их заменяли другие, более приземлённые и реалистичные. Иногда не желания, а обычные мысли, которые возникают у обычных котов. Да?                    Я скоро умру.                    Какая простая мысль, которую Зёрнышко почти никогда не обдумывала. Ей больше нравилось ходить вместе с Жаворонком в небольшие походы и шутить над всеми в группировке, бегать по лесу и сбегать от взрослых в Амбар. Думать о приближающейся смерти нравится только тем, кто уже мёртв внутри. Молодая мать хотела ещё пару мгновений полежать с открытым сознанием, которое ещё могло воспринимать мир таким, каким она его видела всего несколько дней тому назад, до Встречи.                    Когда-то в её ученичестве, когда она решила присоединиться к игре с другими учениками, но случайно сбила одного из них с ног, да так, что у того пошла кровь. Остальные вновь обозвали Зёрнышко «громилой», гнали её прочь с игры и кричали вслед, что её никто никогда не полюбит.                    В тот момент её словно опустили в холодную воду. Хотелось взвыть, накричать на них, но понимание того, что никто из них не обратит на это внимание, приходило к ней с каждым днём юношества всё чаще. Никто не оценит по достоинству эту жертву.             Зёрнышко уже не могла отличить свои мысли от, будто бы, чьих-то чужих. Воспоминания, крутившиеся в её голове и превращающиеся в метель, казались настолько далёкими, что коты, появляющиеся в них, казались ей совершенно чужими. Их имена вертелись у неё в сознании, но только она пыталась зацепиться за одно, как оно тут же улетучивалось в чертоги её разума.             Всего несколько часов назад, как ей казалось, она услышала разговор Пихты и Бора, но осознание того, что это были именно эти коты, пришло к ней лишь спустя огромное количество времени:                    — … Рожь должна будет скоро прийти, — говорил Бор.                    — Она травы с собой возьмёт? — спросила Пихта. — И с ней кто-нибудь ещё будет?                    — Насчёт первого и второго вопроса не уверен, — произнёс глава. Его голос звучал отдалённо, но был чуточку отчётливее. — Возможно, с ней придёт кто-нибудь, кто близок к Зёрнышко.                    — Думаешь?                    — По крайней мере я бы пришёл.                    Горечь разливалась в её груди, когда она смотрела на этого кота. Как по запаху, так и по окрасу он напоминал ей давно забытого знакомого, если его можно было таковым назвать. Призрак прошлого, который преследовал её с того самого дня, когда она вышла на Самостоятельную Охоту, который был с ней, как вторая тень.                    Если бы она прибежала быстрее, то смогла бы убить лисицу быстрее… Если бы она убила лисицу быстрее, то смогла бы спасти того кота…                    Если бы тот кот, на которого так похож Бор, был спасён, то и вся история могла бы пойти по-другому.                    Зёрнышко уже потеряла счёт времени. Все проведённые в этом месте часы и секунды слились воедино. Она будто бы просидела здесь всего пару мгновений, но только она пыталась сфокусировать своё хилое внимание на происходящем, как время удлинялось. Один момент ощущался как несколько часов.                    Вскоре, всего пару минут назад, из дурманящей сознание дрёмы её вывели чьи-то лёгкие шаги. Слишком знакомый был запах идущей к ней кошки. Прошедшие множество сезонов назад деньки превращались в неопределимое дежавю.                    Эти пряные ароматы трав пленили её разум. Лишь на мгновение в её помутневшем сознании проблеснула искра счастья и спокойствия, вызванная появлением кошки, которая тут же утонула в боли. Частички её рассудка лишь дали ей едва различимый намёк на то, кем была эта незнакомка, но Зёрнышко всё равно не могла словить хоть одну мыслишку о ней.                    Рожь?..             Зёрнышко набрала в лёгкие, гниющие с каждым часом, воздуха. Он колол её сухое горло, бил по обветренным губам. Только яркий свет с поляны проник в палатку, так как в неё зашли коты, молодая мать закрыла заболевшие глаза.                    Она услышала приближающиеся шаги к ней и вновь знакомый далёкий запах. Рожь. Но это имя отдавалось ноющей щемящей болью в сердце. Большая часть её сознания утопала в неразборчивых мыслях, уводящих её всё дальше и дальше от реальности, а потому это звучное имя было слишком непривычным, незнакомым.                    Зёрнышко, до того как утонула во сне, почувствовала тепло кошки, которая легла рядом с ней и прижалась к ней. Врачевательница лизнула её в макушку и положила голову себе на лапы.                          Зёрнышко могла бы сейчас встать и подбодрить её, но уже понимала, что от её тела не осталось ничего, кроме оболочки. В её организме работал только мозг, только сознание. Хотя уже и мозг сдавал позиции. Если бы её начала сжирать гончая, то она бы ничего не почувствовала и не смогла бы что-либо сделать.                    Кто ж знал, что обычный удар может привести к такому.       

***

                   Рожь лежала около Зёрнышко.                    Внутри бушевали разные эмоции. Разочарование в себе разрасталось, омертвляло её организм. Все её умения и знания, которые она таким тернистым путём получала, были тут бесполезны. Лишь осознание того, что случай Зёрнышко может стать ещё одним опытом и тем самым знанием, цеплялось за её разум, вживалось в него. Когда она шла сюда вместе с Песчанкой, она не думала, что всё будет настолько плохо.                    Она набрала в лёгкие побольше воздуха, которого не хватало. Сам же он был на вкус таким, какой обычно можно ощутить, находясь около гниющий мыши или птицы.                    — Её можно вылечить? — прозвучал тихий сочувствующий басистый голос. Бор.             Рожь повернула голову к нему и стала разглядывать. На неё будто бы метель опустилась, окутывая всё её тело холодом и унося в вихре её разум. Все конечности будто бы становились более замёрзшими, подушечки лап уже почти не ощущались.                    Вы посмотрите, какой бедняга! Извиняться пришёл, небось? Рожь чуть улыбнулась про себя, пока змеи окутывали её сердце и пленили её сознание. Она пыталась сконцентрироваться на ощущениях, чтобы хоть как-то вырваться из их хватки, но с каждой секундой было всё сложнее и сложнее противиться им.                    Из-за тебя, урод, она сейчас тут и лежит.                    — Нет, — произнесла Рожь, изучив его с лап до головы.             Его голубоватый окрас был слишком ярок для её глаз, и потому она вновь вернула взор на Зёрнышко. Старшая лежала, не шевелясь. Волна отчаяния вновь накатила на врачевательницу, хотя та пыталась хоть как-то справиться со своими чувствами, как ей когда-то советовала Бархат.                    «Будь безразлична ко всему. Иначе, когда придётся лишаться всего этого, будет слишком больно». Практика Хранителей — будь безразличен, чтобы не было больно. Но Рожь, веруя в себя и свои иссякающие силы, решила пойти по иному пути.                    В юности и зрелости она бегала от одного котика к другому, стараясь помочь со всем, что можно. Она использовала травы, чтобы вылечить даже маленькое ранение, ходила в патрули, чтобы получше узнать своих соплеменников. Только сейчас она понимала, что всё это время заходила всё глубже в трясину, и с каждым шагом, с каждым действием отдаляла себя от пути назад.                    — Неужели ничего нельзя сделать? — попробовал снова Бор. Врачевательница взглянула на свою лапку, которая лежала на подстилке около Зёрнышко, и сжала-разжала когти.                    — Нет, — вновь ответила ему врачевательница. Она глянула на него. — Ты можешь мне, пожалуйста, ответить на один вопрос?                    — Смотря какой, — сказал глава спустя пару мгновений. Его взор был сощурен, а кончик хвоста стал покачиваться из стороны в сторону. Врачевательница ещё рассматривала его, как спустя некоторое время снаружи стал барабанить дождь, который немного отвлекал от сжирающих её сознание тоскливых мыслей.                    — Вначале скажи, ответишь ли ты на него, — проворковала Рожь улыбнувшись. Она будто бы мурлыкала в этот момент.                    Врачевательница чувствовала, как её древние инстинкты просыпались. Когда она была молодой, она противилась этим чувствам, который любит каждый охотник, когда достигает своей цели и ловит запуганную дичь. Каждый раз, когда ей приходилось цепляться за шкурку бедного зверька, впиваться в его шею, дабы прикончить, она ощущала себя так, будто бы убила настоящего кота. Ей хотелось выкинуть все эти эмоции и мысли, попробовать испытать то же, что и другие во время погони. Но не могла.                    Только лишь некоторое время назад она, охотясь, стала чувствовать себя чуточку более отрешённой от этого мира, даже иногда специально, без повода, идти на охоту. Сейчас же она испытывала сладостные эмоции, какие испытывают пауки, когда приближаются к маленькой мошке.                    — Хорошо, — выйдя из раздумий, сказал Бор. Его взгляд был решительным.                    — Скажи, а ты знал, что если измазать лапку в грязи или песке, в общем, в чём-то не слишком чистеньком, как сделал ты, и ударить по чужой мордашке или любому другому месту, на котором может образоваться ранка, то получиться загрязнение кровки, приводящее к смерти? — Рожь рассматривала его. Кровь будто бы начинала бурлить в её жилах, а невидимые шипы стали впиваться в её тело.                    Бор молчал. Он глядел на неё, но в его глазах была видна лишь задумчивость. Глава словно застыл на несколько мгновений, даже его хвост перестал дёргаться.                    — Нет, — ответил спустя несколько секунд Бор. Он опустил хвост, отчего тот шлёпнулся в грязь, а сам он выглядел так, будто бы его самого ударили так же, как ударили Зёрнышко. — Я не знал этого.                    — Ничего себе! — проговорила Рожь. Она еле сдержалась от того, чтобы не улыбнуться, но лишь змейки, которые обвивали её сердечко, остановили её от этого, стянув грудную клетку ещё сильнее. — Хорошо, поняла, — кивнула она, продолжая смотреть на кота. Тот лишь чуть нахмурился и на долю секунды прижал ушки, будто его полоснули когтями.                    Вдруг врачевательница услышала чьи-то торопливые тяжёлые шаги снаружи. Она навострила уши и поглядела за спину Бора, который тоже через несколько мгновений повернулся в ту сторону.                    Пихта, держа смоченный мох в пасти, ворвалась в палатку и оглядела всех присутствующих. Её пышная длинная шерсть была вся влажной. Рожь лишь чуть почувствовала укол в горло. У неё-то самой шёрстка короткая, и ей было страшно представить, как коты с такой длинной, хоть и шикарной, шерстью выживали в такие дни. Тут же младшая врачевательница последовала к подстилке, на которой лежала Зёрнышко, и положила этот кусочек смоченного мха около её пасти.                    — Пихта, спасибо, — поблагодарила её Рожь.                    Старшая врачевательница чувствовала, как теплота согревает её грудь, и на несколько мгновений она ощутила спокойствие. Пихта кивнула и продолжила наблюдать, как самая большая кошка на территории группировок начала пить.                    Вдруг Рожь заслышала другие шуги. По спине прошёлся ветерок. Будто бы насекомые пробежались от начала её хвоста до загривка. Аккуратные, тихие шаги, которые она узнает из небесного количества.                    Песчанка.                    Советница вошла в палатку с мышкой во рту. Её пушистая шерсть так же была промокшей, как и длинная шерсть Пихты. Только вот сейчас она выделяла её кривые лапы, которые так и не смогут стать ровными. Такими, как у обычных котов.                    Песчанка оглядела четырёх котов, кивнула им в знак приветствия, и направилась к Зёрнышко. Рожь, каждый раз глядя на эту кошку, чувствовала, как будто бы орёл начинает впивать свои когти в её тушку. Сердце тут же становилось чуточку холоднее, а внутри организма всё сжималось.                    Старшая положила около больной кошки такую же мокрую мышку, как и она сама.                    Рожь посмотрела на Бора, который уже обратил всё своё внимание на Песчанку. Эта старшая была маленькой, приземистой по сравнению с этим крупным котом. Всего спустя пару мгновений она стала оглядывать палатку. Она принюхивалась, смотрела иногда в определённые кладовки, но её взор шёл плавными движениями, а потому её исканий почти не было заметно.                    Ладно. Время начинать.                    Через некоторое время Рожь привстала. Она почувствовала себя так, будто бы на неё свалились подземные туннели.                    — Не могли бы вы принести целебных травок? — проворковала врачевательница. Она оглядела Песчанку, которую оторвалась от разглядывания палатки, и Бора, который глядел задумчивыми глазами в никуда. — Идя сюда, я видела небольшой кустик. Там есть ягодки, который нам нужны. Вон с него как раз надо сорвать парочку веточек. Если что, он находится в двух или трёх длин поваленного дерева от основной тропинки.                    Рожь старалась держать лёгкую доброжелательную полуулыбку. Никакого куста не было. Всё в этом поле было пусто.                    — Хорошо, — кивнул Бор, сощурившись рассмотрев Рожь. — Сейчас найду того, кто может это выполнить…                    — Нет, — не успел он договорить, как его перебила Рожь. Её мордашка всё ещё была спокойной, но в груди она стала ощущать, как змеи сливаются с её душой. — Я хочу, чтобы ты и Песчанка отправились за травами.                    — Почему? — пробурчал Бор.             Врачевательница же могла почувствовать прожигающий взор советницы. Если она была внимательной, то знает что там ничего нет… Лишь бы она ничего не говорила.                    — А ты не хочешь помочь Зёрнышко? — спросила у него Рожь, наклонив голову.                    — Ты же ведь сказала, что…                    — Хотя бы чуть улучшить дни, — проворковала Рожь, вновь его перебивая. Он чуть не сказал всё Песчанке, о том, что её подруге, почти что наставнице, оставалось всего пара дней, если не часов. — Ей это поможет.                    — Ладно, — сдался Бор спустя некоторое время.             Он поманил хвостом Песчанку, которая приподнялась и направилась к нему, и потом они оба вышли из палатки. Лишь советница ещё раз глянула на врачевательницу, и той захотелось скрыться от этого взгляда. Взор советницы прожигал, казалось, что она может содрать с неё пару шкур, при этом не пролив и капли крови.                    Как только в палатке стало пусто, Рожь стала отсчитывать время, которое было необходимо пройти двум котам, чтобы перестать слышать, что происходит тут.                    — Пихта, — проворковала Рожь по прошествии этого времени. Её сознание блуждало, старалось уйти из реального мира, но врачевательница держала его в осознанном состоянии. Она смотрела на Зёрнышко, и её взор будто бы прикрепился к больной. Каждую прошедшую секунду ученица Бархат всё глубже утопала в колющих рассудок воспоминаниях из далёкого детства. — Если что, ты можешь уйти.                    — Что? — прошептала Пихта, будто вставая ото сна.             Эта большая кошка, которая уже могла входить в пятёрку самых больших котов на озёрной территории, выглядела как заблудший в тёмном лесу маленький котёнок. Её взор был покрыт дымкой, которой начала окутываться и сама Рожь.                    — Сейчас может произойти то, что не очень мило глазам, — продолжила Рожь, попытавшись улыбнуться.             Ей всего лишь хотелось ощутить на мгновение те же чувства, которые испытывала, когда давала клятву Хранителей, проведённой Бархат в тайне ото всех. Хотелось почувствовать уверенность в будущем.                    — Что именно? — в глазах Пихты чуть-чуть рассеялся туман.             Её взор стал чуточку более мрачным. Рожь чуть отступила, поглядев на долю секунды себе под лапы, почувствовав себя на месте овечки, загнанной гончими.                          — Экзекуция, — произнесла наконец врачевательница, установив, будто орёл, свой взор на младшей врачевательнице.                    Пихта опустила свою тяжёлую голову и взглянула на Зёрнышко. Её движения были медленными, словно у уточки, плывущей по озеру, и Рожь на мгновение захотелось отдать ей все травы, которые успокаивают, все травы, которые только имеются в наличие. Хотелось отдать мышку, или ещё что-нибудь, лишь не видеть, как она разрушается.                          От одного понимания того, что произошло и что может произойти с Пихтой, у Ржи сжималось сердце. В него словно вставляли множество игл.                    — Почему… Именно сейчас? — выдохнула наконец Пихта. Её плечи были сгорблены, рёбра чуть проглядывались из-под шерсти.                    — Потому что в лагере сейчас никого нет, а единственные свидетели только что ушли, — проворковала Рожь. Она привстала и направилась к запасам трав, чтобы хоть как-то отстраниться как от взора младшей врачевательницы, так и от своих собственных слов, которые охлаждали её сердце. — Я видела, у тебя тут лежали ягоды тиса, — врачевательница пошарила в кладовке и нашла пару припрятанных ягодок. По телу будто бы прошёлся холодный ветерок. — Геройствовать не надо. Если хочешь уйти — уйди.                    — Нет, — прошептав, помотала головой Пихта. Врачевательница будто бы на мгновение просела и оказалась под толщей земли. Ей словно перекрыли дыхание.                    — Уверена? — спросила Рожь. Ей не хотелось, чтобы у этой кошки в воспоминаниях отложилась ещё одна смерть. Хоть Жасмин и убила себя сама, но Пихта всё равно продолжала думать об этом. Старшей врачевательнице хотелось дать ей множество доводов, почему она не виновата, но всё было бы бесполезно. Хотя бы Пихта не видела, как умерла Бархат, ведь та сама съела ягоды… — Придётся быть свидетелем. Как с Бархат не получится…                    — Я уже была свидетелем, — как только Пихта произнесла эти слова, Рожь застыла.                    Она глядела на ягоды, которые уже почти вытащила. Старшая врачевательница ощутила, как кровь начала замерзать, как всё пространство вокруг неё будто бы стало сжиматься и отдаляться. Она взглянула на младшую врачевательницу, пока в её сознании бушевала пустота, и лишь губами произнесла:                    — Ты…?                    — Я, — сказала только Пихта жёстким, почти что командным голосом. Она встала со своего места и стала на голову выше Ржи. Её салатовые глаза были непробиваемыми, в них почти ничего нельзя было увидеть. — Я убила Бархат.                    Рожь и Пихта молчали некоторое время, смотря друг на друга. Младшая врачевательница смотрела на неё сверху вниз, а старшая никак не могла оторвать взора. Рожь чувствовала, как внутри неё будто бы начинает волноваться огромное озеро, волны догадок, лёгкого отчаяния становились всё больше и выше.                    Пихта глядела на неё немигающими глазами, почти что омертвляющими что-либо живое. Они одновременно притягивали сознание, но и отталкивали всё существо, будто бы инстинкты пытались бросить две команды сразу: «Бей» и «Беги». Рожь опустила взор, вздохнув. В её грудь словно положили несколько камней, а в животе будто бы стали бегать муравьи, превращаясь в клубок.                    — Ты молодец, — прошептала она только. — Это правильный поступок, — врачевательница окончательно вытащила из закоулка ягоды тиса.                    Такие маленькие ягодки, которые она видела уже много раз, которые уже не растут из-за погоды в их лесах. То же было и с цикутой. Погода для их роста была просто отвратительной. Однако каждый раз, смотря на этих растения, у Ржи что-то переворачивалось внутри. Будто бы она оказывалась перед бешенной лисицей или собакой без возможности куда-либо деться. Врачевательница положила их на листочек и дотащила до Зёрнышко.                    — Но, — затаилась вдруг Рожь. Червячок сомнения пролез в её сознание. — Никто не говорит о том, что это ты провела экзекуцию, а не она с собой, как я слышала? — она уже знала ответ, но решила задать этот вопрос. Она будто бы вновь стала ученицей, расспрашивающей всё обо всём у Бархат, даже если эти вопросы были жёсткими или глупыми.                    — Так вышло, — ответила Пихта по прошествии пары секунд. Её взор стал чуточку пустым, глубоким. Он затягивал всё дальше и дальше, и от него всё труднее было отвернуться. Этого ответа было достаточно для Ржи.                    Старшая врачевательница опустилась перед Зёрнышко. Всё тело казалось тяжёлым, словно туша убитого скота. Она пододвинула ягоды поближе к себе. Рожь набрала в лёгкие побольше воздуха, но состояние её не улучшило. Она продолжала находиться будто бы в сети пауков, не имея ни шанса, ни возможности выбраться из неё.                    Рожь начала звать свою подругу, говорить ей, что сейчас будет обычный приём трав. Она не слышала свой собственный голос, всё вокруг будто бы окунулось в туман или лёгкую метель, которая с каждой минутой становилась чуточку сильнее. Она видела, но не могла остановить движение своих лап, которые подкладывали эти ягоды прямо перед пастью подруги. Но та молчала, никак не реагировала. Её дыхание было рваным, неровным, но оно всё же было.                    Лишь когда Рожь чуть приоткрыла её пасть когтями и засунула первую ягодку, только тогда её подруга детства проглотила её. Этим действием врачевательница словно отрезала от себя что-то, что ощущалось важным, но пока осознание того, что же это было, не доставало. Потом Рожь положила ей ещё одну, и тут же третью. Зёрнышко их всех проглотила.                    Старшая врачевательница спустя миг попятилась в сторону. Мир тут же словно стал становиться меньше, сама Рожь чувствовала, как оказывается всё дальше отсюда. Она лишь почувствовала, как врезалась в Пихту, стоящую, как скала, и не отходившую ни на шаг.                    Зёрнышко тут же выгнулась, а её жёлтые ясные глаза распахнулись. Рожь закрыла глаза и стала считать про себя, чуть ли не стараясь перекричать звуки с реальности.                    Один. Два. Три. Зёрнышко начинала биться всё сильнее и сильнее. Её хрип был слышен, кажется, даже на другой стороне лагеря.                    Четыре. Пять. Шесть. Зёрнышко, если бы была чуточку сильнее, смогла бы всю свою подстилку распотрошить, но её сил хватало только на то, чтобы разорвать её пополам.                    Семь. Восемь. Девять. Зёрнышко стала биться всё меньше и меньше. Её движения становились медленнее, хрип стал проседать.                    Десять.                    Зёрнышко замолчала.                    Рожь приоткрыла глаза и увидела лежащую в собственной пене подругу детства. Её тело раскинулось на ней, а из уголков рта текла кровь.                    Вдруг врачевательница услышала сзади себя вздох. Её будто бы вышибли из чувств, отбросили куда-то в лес. Она обернулась вместе с Пихтой и увидела стоящую в проходе Песчанку.                    Советница глядела испуганными глазами на мёртвое тело Зёрнышко. Её уши были прижаты, хвост поджат, а шерсть на загривке стала подниматься. Только во взгляде чуть проблеснуло любопытство, но это пронеслось лишь на мгновение. Она переводила взор с двух кошек, стоящих около неё, на старшую.                    — Вы, — Песчанка прошептала. Она никак не могла подобрать слов. Рожь была готова закрыть уши, чтобы не слышать её тоненький, иногда раздражающий голосок. А ведь она и чуть не распространила Хворь по всему озеру. Вначале Мерцание, а потом и все. — Вы убили её.                    — Я убила её, — поправила её Рожь. Она чувствовала как сердце начинает колотиться быстрее, а инстинкты уходить всё дальше в забытье. Увидев, что она зацепила внимание шокированной советницы, она продолжила. — Пихта не знала, что я дам Зёрнышко именно те ягоды. Она думала, что я дам ей целебные.                    Песчанка глядела на неё несколько секунд. В ней словно боролись множество чувств, но ни одно из них не могло победить, а потому та стояла с чуть глуповатым видом.                    — Почему?! –вдруг вскричала Песчанка. Рожь прижала уши от столь резкого голоса Песчанки. Шерсть на спине стала вставать, а лапы напряглись. — Ты же могла спасти её!                    Рожь увидела, как в проходе появилась ещё одна мордочка. Это была Лиственница. Старшая всего пару мгновений пыталась понять, что происходит, и только её взгляд остановился на мёртвом теле Зёрнышко, как её мордашка перекосилась. Ученица Бархат ощутила даже с такого расстояния, как от неё будто бы волнами стал исходить страх, переходящий в ужас.                    Старшая врачевательница хмыкнула. В голове тут же всплыл образ Бархат, всегда находившей плюсы во всех ситуациях, Ворона, поддерживающего Рожь в новых начинаниях, Норки, проводившей с ней все вечера и помогающей справиться с новой ответственностью, Зёрнышко, всегда приходящей к ней на помощь. Она чувствовала себя принятой среди этих котов, ныне уже ушедших в мир иной или в мир воспоминаний.                    Вместо семьи, которая её бросила и перестала обращать внимание, она нашла ту семью, которая её принимала.                    — Мне просто нравится это, — улыбнулась она.             Её лёгкий смешок стал переходить в хихиканье, а то перешло в неконтролируемый смех. Горло сжалось, а на плечи будто бы упал булыжник. Все инстинкты кричали ей замолчать, но по-другому она не могла.                    Пихта должна остаться. Пихта должна дальше жить.