Back time

Полину уговаривать пришлось недолго, она согласилась весьма охотно, стоило Антону предложить сходить на рынок уже сейчас, пока есть время.  Конечно же, он в первую очередь поинтересовался, есть ли у неё с собой достаточно денег, и ничуть не удивился тому, что немного не хватало на некоторые продукты.  Тогда Антон любезно предложил свою помощь, не собираясь оставаться в стороне. — У меня с собой есть немного, — он нашарил в кармане пару купюр и немного мелочи, — если не хватит, у Ромки с Бяшей попросим, — пожал он плечами, на что Полина благодарно улыбнулась, выходя вместе с ним в морозный холод. — Ты почему шапку не надела? Простудишься же, — заметил Антон с укором. Полина, хохотнув, легонько потрепала его по плечу. — Успокойся, ради Бога! — едва не взвыла она, резво спускаясь по ступенькам. Антон на секунду испугался того, что она может поскользнуться и расшибить себе что-нибудь. — Я не хочу причёску портить… — Антон фыркнул, последовав за ней. — Я что, всё утро зря укладывала волосы? — Да, — кисло ответил Антон, а затем рассмеялся, когда Полина, выгнув бровь, угрожающе занесла футляр со скрипкой. — Не злись, глупенькая, — добавил он с ехидством, на что она, возмутившись, вытаращила на него глаза: — Антон, ты совсем уже берега попутал? — Без шапки мозги себе отморозишь, — поднял он руки в примирительном жесте, — потому и глупенькая, — он рассмеялся, когда она, сорвавшись с места, рывком двинулась в его сторону, — все, не надо, я понял! — постарался Антон поскорее исправить ситуацию, — Больше не буду шутить… — То-то же, — Полина горделиво вскинула подбородок, — будешь знать, когда стоит прикусить. — И откуда ты таких слов нахваталась… — Антон качнул головой почти что разочарованно, ступая рядом с ней по заснеженной земле. По плану, Ромка с Бяшей должны были дожидаться их у ворот, — Так ты шапку наденешь? Полина сардонически улыбнулась, а затем, сократив расстояние, одним резким, наглым движением, сорвала с него шапку и невозмутимо водрузила на свою макушку, пока Антон, застопорившись, открыл рот. — Ты такая наглая. — выдохнул он вместе с паром, на что она, продолжая улыбаться, только шкодливо подмигнула ему: — Сказал надеть шапку — я надела, не понимаю теперь, что Вам не нравится, Антон Петров, — она закривлялась, намеренно повысив голос. — Даже не знаю, — сухо ответил Антон, — наверное то, что теперь без шапки я? Полина нарочито удивилась, прикрывая рот ладонями. — Но Вы же джентльмен. Не станете же теперь забирать у дамы шапку? — Барышня обойдется, — хохотнул он, — холодно на улице, а я твою с помпоном не надену. Полина вдруг улыбнулась еще шире, сложив руки в молитвенном жесте, и Антон понял, что сам того нехотя подбросил в ее светлую голову весьма сомнительную идею. Она вдруг полезла в свою сумку, выудила оттуда черную шапку с пушистым помпоном и, кротко посмотрев на него, проговорила, умирая от предвкушения: — Надень. — Отказываюсь. — А если я очень-очень попрошу? — она состроила жалобные глаза. — Ни за что. — Я принесу тебе завтра пирожки, приготовленные дедушкой. Блин. Антон правда старался мужественно снести это испытание, однако потерпел неудачу на первой же предложенной Полиной взятке, поэтому уже через пять секунд он ступал в шапке с помпоном на пару с веселой, румяной от смеха и мороза подругой в сторону скрипящих от порывов ветра ворот. Стоило их только обогнуть, как перед Полиной с Антоном выросли спины Бяши и Ромки, которые, заслышав характерные шаги и хруст снега, тут же обернулись на них, выкидывая в сторону бычки сигарет. Антон приготовился к весьма предсказуемой реакции, но все равно, как же сильно его затрясло от поднимающегося приступа смеха, когда Ромка, скользнув глазами по его куртке, ладоням и лицу, поднялся чуть выше и, заметив изменения, заржал как конина, а следом за ним и Бяша. — Помпончик… — сбивчиво проговорил Ромка, пока Бяша, переполненный эмоций, дубасил его по спине, — Охуеть…  — А что… — ничуть не смутился Антон, стараясь сдержать в себе смех, — Это мода такая… Новая, вы не знали? — С такой модой… — Бяша постарался перевести дыхание, снова оглядывая его вид. А затем еще раз взорвался смехом, — да ты фешн-катастрофа, на!  — Перестаньте, — рассмеялась Полина, вступившись, — мы просто поменялись, гляньте, — она покрутилась на месте, — скажите же, что мне идет больше, чем ему! Ромка, сомкнув губы и демонстративно обхватив подбородок пальцами, одобрительно закивал. — Базаришь, — протянул он со смешком, — Тох, — обратился он вдруг к Антону, — а может, шапочку ты эту себе оставишь? — Антон закатил глаза, — Тебе ж идет. — Иди нахер уже, Ром, — не сдержался Антон, а затем обдал его снегом, ударив по первому попавшемуся сугробу, — болтай поменьше. — Бля! — заорал он, — Я се так жопу отморожу. — И хуй с тобой-на, — махнул рукой Бяша, на что Ромка неодобрительно зыркнул в его сторону. — Давайте пойдем уже, — заворчал Антон, растерев плечи, — холодно очень, — он выдохнул горячий пар, наблюдая за тем, как он рассеивается в воздухе. — Желательно поспешить, да, — согласилась Полина, слегка ежась от холода, — мне сегодня нужно пораньше вернуться, дедушка ждать будет… — Без проблем, — тут же воспрянул духом Ромка, — тогда сразу на рынок… — он запнулся, — тебе какое варенье нужно? — Яблочное, — Полина улыбнулась очень лучезарно, — дедушка его очень любит. Ромка и сам, не сдержавшись, заулыбался. Снег валил с неба, припорашивая его черную шапку снежинками.  — Тогда пойдем… — они дружно зашагали вперед. Антон плотно размышлял о том, как же хочется поскорее попасть в дом, поесть маминых пирожков с горячим чаем, — Полин… — вдруг заговорил Ромка, чей голос изредка тонул в шуме ветра, — Я спросить хотел… Антон намеренно сбавил шаг, чтобы немного оторваться от них уже через пять минут. Он понимал, что Ромке нужно создать комфортную обстановку, чтобы ему стало удобнее общаться открыто. Бяша тоже поравнялся с Антоном, действуя по плану.  Видимо, он тоже оказался введен в курс дела. Ромка редко когда их о чем-то просил, но когда это происходило, приходилось молча со всем соглашаться, чтобы ненароком его не огорчить. Слово «обидеть» автоматически стояло под запретом. Снег под ногами приятно хрустел, ботинки проваливались под белый наст. Антон не хотел смотреть вперед, полностью сосредоточенный на других вещах. На голосе Бяши, который что-то бормотал, на низеньких домах, заснеженных крышах… — Во заебал-на, — буркнул Бяша, кивая в сторону Ромки с Полиной, — этот еблан мне все мозги выжрал, — возмущался он усиленно, и Антон, сам того нехотя, улыбнулся, — никогда Польку в таком ключе не рассматривал, а тут вот с какого-то хуя раз — и по уши втюрился, сук. Он старался говорить тихо, и это забавляло. Антону хотелось слепить снежный шарик и растереть по его лицу, чтобы он перестал обсуждать Полину с Ромой. Если уж Антон зла не держал, то и Бяша, тем более, не должен был беситься по мелочам. — Бяш, — заговорил Антон, едва сдержав в себе смешок, — давай лучше на турниках повисим позже, размяться хочу. Бяша сразу же перевёл вектор внимания на Антона. — Я только за буду! — обрадовался он, притягивая Антона за плечи так резко, что тот едва удержал равновесие, — Как раз хотел тебя позвать, но чет ломался… — Почему? — поинтересовался Антон, скидывая его назойливую руку с плеч. Бяша немного замялся, его щеки раскраснелись от мороза. — Да ты чет совсем обленился, что ли, потому беспокоить не хотелось…  В принципе, все было именно так. Антон действительно совсем забросил спорт. Обычно с большим энтузиазмом соглашался на любые вылазки, ходил на физкультуру, отжимался и играл в баскетбол, от чего тело быстро окрепло.  — Бяш, — Антон слегка улыбнулся, — мне просто некогда было, мне не было лень, — он попытался как-то оправдаться, но звучало это не слишком-то убедительно. — Ну хорошо… — Бяша точно не поверил. Лишь поежился от сильного порыва ветра и двинулся дальше.  Снег валил густо, хлопья прилипали к ресницам и щекам, холод пробирался под воротник, но Антон едва это чувствовал.  Он шагал позади, будто на автомате, проваливаясь в рыхлую снежную кашу и глядя вперёд на Ромку с Полиной.  Полина что-то сказала, Ромка кивнул, слегка улыбнулся, и этот его профиль, такой знакомый, такой близкий, заставил Антона опустить глаза.  Он не имел права ревновать, не имел права страдать. Он сам себя назначил на роль сопровождающего. Того, кто должен «подтолкнуть» их. Глупо было ожидать, что это не будет больно.

***

Все прошло так тяжко, что Антон, по впечатлениям, истончился.  Они возвращались домой по обледенелому тротуару. Антон волочил за собой не только пакеты, но и всю накопившуюся за день усталость. В пальцах ломило от холода, а спина ныла от напряжения. Рынок в поселке это, конечно, не тот же торговый центр с джинглами по радио, а открытые ряды с брезентовыми навесами, мокрыми от снега. Запах капусты, соленых огурцов, копченой рыбы и дешевого порошка. Люди в ватниках, вязаные шапки, голоса резкие, хозяйственные. Полина сразу взялась за дело: выбирала мандарины, крутила в руках варежки, спорила с продавщицей за пару рублей.  Ромка шел рядом, то подавал сумку, то помогал донести мешок с картошкой, то неожиданно приободрял её шуткой.  Они сговорились быстро, даже слишком.  Смеялись над тем, как тащили здоровенную банку с квашеной капустой, спорили, какую шапку брать дяде Мише в качестве подарка. Антон шел рядом вместе с Бяшей и ощущал себя неуместно. Ромка только и хотел сблизиться с Полиной через Антона.  Будто он мост. Но на мостах не задерживаются, по ним просто ходят.  Пока они загружали в пакет крупы и консервы, пока обсуждали, какой сорт чая нравится Ромкиной маме, Антон стоял в сторонке, замерзший и раздавленный, как пластиковая бутылка под ногой.  И всё больше понимал, что он всего лишь наблюдатель. А это, пожалуй, самая выматывающая роль из всех возможных. Полину проводили до калитки: с пакетами, весёлыми репликами и лёгкой суетой на прощание.  Она кивнула, улыбнулась, на ходу спрятала ладони в рукава куртки и скрылась за воротами. Бяша ещё до этого ретировался, сославшись на дела, и теперь остались только они вдвоём. Антон и Ромка.  Они шли молча, шаг за шагом утопая в рыхлом снегу, пока деревенская дорога не перешла в проселок, ведущий к лесу.  Сюда доходили редко. Застывшие деревья стояли плотно, как стена, и от них веяло тишиной, какой-то первозданной.  Тут уже нужно было расходиться — Антону прямо, через лес, а Ромке — обратно, вдоль дороги. — Ну чё, пойдем? Тебя тоже провожу, в знак благодарности, — неловко протянул Ромка, довольный и румяный от морозного ветра. — Все же, ты мне, как никак, подсобил.  Подсобил.  Антон пошел на это лишь потому, что Ромка попросил. Потому что его чувства бессмысленны, и никогда не окажутся взаимны.  Его воротило. От себя. От того, что в свахи подбился, хотя совершенно не имел желания учавствовать в этом.    — Да не стоит…  Антон хотел отказаться, ком в горле подступал всё сильнее. Он был противный, давящий, сбивающий дыхание. Становилось трудно говорить, почти больно. Да и самодовольное выражение лица Ромки только раздражало, усугубляя внутреннее напряжение.  Он уже открыл рот, чтобы как-то отвертеться от этой показной благодарности. Выдумать любую отговорку, пусть даже сказать, что срочно нужно покормить рыбок, которых у него и в помине не было. Но Ромка опередил его, перебил на полуслове: — Ещё как стоит. — он остановился, осмотрелся, будто искал что-то за стволами высоких елей, невольно вжал голову в плечи и добавил, — Все, почапали, не нуди, а то ща себе всю жопу отморожу, — и махнул рукой, приглашая следовать за собой.   — Да не надо же…  Голос Антона напоминал писк мышей. Совершенно нелепый, тихий, абсолютно нетвердый. Ромка не услышал, шествовал вперед уверенной поступью, и Антон, ругнувшись себе под нос, раздраженно последовал за ним, огибая первые деревья.  Прошлый месяц прогремел страшной новостью о том, что пропал мальчик из соседней улицы. Говорили разное: кто-то обвинял цыган, кто-то шепотом рассказывал про странную фигуру, замеченную у опушки. С тех пор родители строго наказывали не соваться в лес, особенно в одиночку. Но Антон, как всегда, поступал по-своему. Он знал, что путь через чащу сокращает дорогу почти вдвое, и каждый раз, выходя из школы, уверенно врал: «пойду вдоль дороги, как вы просили», или, на крайний случай, «обойду по окраине». Ни разу не обходил.   — Ты че плетёшься, как черепаха? — нарушил тишину Ромка.  На этот грубоватый тон Антон ничего не ответил, только прибавил шаг.  Ну конечно, когда Полину провожали, Ромка тащился еле-еле, а тут вдруг Антон, видите ли, медлит.  Стоит только открыть рот — обязательно скажет что-нибудь лишнее, сорвётся, а потом не выкрутится. Лучше уж промолчать. Не зря ведь говорят: молчание — золото.  Но тишина продлилась недолго. Всего через пару спокойных шагов, Ромка, не получивший ответа, буркнул:  — Че молчишь? Случилось чего? — кинул он из-за плеча, — Ты сегодня будто в рот воды набрал, ходишь хуепутало поникший, это на тебя как-то не похоже, и пока провожали Полинку…  Это невыносимо.    — Задолбал уже, — бросил Антон глухо, сквозь стиснутые зубы. — Чё?  Ромка явно опешил: глаза расширились, плечи напряглись, взгляд уставился прямо на Антона.  Видимо, это прозвучало внезапно. Хотя если уж на то пошло, неожиданностью это стало даже для него самого. Но это, как выяснилось, были ещё цветочки.  Потому что всё, что он сделал дальше, навело Антона на одну-единственную мысль: он окончательно поехал. Да-да, именно так, съехал с катушек. — А чего ты так напрягся-то? — Антон подошёл ближе, его голос стал глухим, сдержанным, — Не делай вид, будто волнуешься за меня. Весь день только и делал, что перед Полиной красовался.  Это было слишком.  Антон не хотел так огрызаться, но не мог задавить в себе эту накопленную обиду. Сам на это подписался, и сам, как болван, стоит и язвит, когда можно было дотерпеть до дома и облегченно выдохнуть. Не доводить до такого.  Просто… Все так осточертело.  У него больше нет никаких моральных и физических сил поддерживать это напускное спокойствие.  Ромка не заслуживал быть огретым его топорными фразами, этим пренебрежительным взглядом из-под очков. Все, что происходило с Антоном — исключительно его проблема.  Но эмоции были выше его здравого смысла.  — Слышь, не перегибай, — рявкнул Рома хрипло, в голосе ни капли мягкости. — Конечно, волнуюсь, мы ж, бля, друзья. — Он слегка отступил, будто сам факт близости был ему неприятен. — И не лезь ко мне, прижался тут… — Он слегка надавил Антону на грудь. Не сильно, но с таким напором, что пришлось сглатывать раздражение вместе с воздухом.  Конечности коченели от мороза. Стоило бы поспешить домой, не задерживаться в самой чаще так надолго. Тем более, темнеет уже. Но Антону было не до этого.  У него жгло в глазах от того, насколько никчемным и ненужным себя ощущал рядом с Ромкой, чье сердце было занято другой.  Позорился, безо всякого стеснения обнажал свою ревность, и жалел, желая закрыть себе рот, чтобы не извергать такую нелепицу.  Хотелось прикрыть лицо дрожащими от холода ладонями, но он лишь выдохнул, заморгал часто.    — Прижался… Ну да, — пробормотал он, чувствуя, как губы предательски подрагивают.  Задубевшие пальцы вцепились в лямку рюкзака так, что побелели костяшки.  Он глубоко вдохнул, стараясь удержать лицо спокойным, поправил съехавшие очки, будто смог бы спрятаться за стеклами.  Нельзя было сейчас срываться, нельзя показывать, как колотит внутри.  А главное — нельзя дать Ромке повода. Хотя какой там повод… Он и так наверняка уже всё понял.   — Прости, Ром, сам не пойму, что на меня нашло, — попытался выдавить из себя улыбку, но вышло криво. — Не надо меня провожать, дальше я как-нибудь сам. — Слова будто застревали в горле, каждый давался с трудом. Антон уже было отвернулся, избегая этого напряжённого, слишком внимательного взгляда, как вдруг ощутил, как чужая ладонь грузно легла на плечо. Антон сомкнул веки.  Рома не отпустит, пока не получит ответ. Он из тех, кто копает до конца. Хорошая черта. Только вот сейчас… Ну не время для его упрямства. Пожалуйста… — Ты, блять… Что за херня, а?! — Ромка рвано выдохнул, вцепившись в предплечье с силой. — Говори со мной по-человечески. Я нихера не пойму, пока ты только и делаешь, что огрызаешься, как додик! Его взгляд мечущийся, тревожный, цеплялся за каждую мелочь: за затравленный взгляд, за дрожь в уголках губ, за глаза, явно покрасневшие от желания заплакать позорно. А затем что-то в нем поменялось. Его взгляд стал тяжелым, как набухшие от дождя тучи, и в нем стала угадываться усталая печаль.  — Она тебе тоже, что ли, нравится? — Антон непонимающе нахмурился, и Ромка добавил спокойно, невозмутимо и холодно, — Полина. Ромин вопрос будто ножом полоснул по живому.  У Антона все внутри сжалось так резко, что он на секунду потерял дар речи.  Он сейчас… Он в действительности так думает?  В горле запершило, дыхание сбилось. Антону в жизни не было настолько плохо.  Он смотрел на Рому и не понимал, как тот умудряется не замечать столь очевидного?  Неужели он правда думает, что Антон влюблён в Полину? В кого угодно, только не в него? От этой мысли стало горько до дрожи.  Хотелось крикнуть, запальчиво объяснить, но язык будто не слушался.  — Слов нет, — выдохнул Антон, губы дрогнули, растянулись в кривой, безрадостной улыбке. Это оказалось последней каплей. — просто… — голос предательски задрожал, — Даже не знаю, что сказать на это. Если ты так думаешь… — он нахмурился, грохот крови в ушах стал раскатистым, — То как знаешь.  Антон инстинктивно дёрнулся, хотел уйти, скрыться, хоть куда-то, но Рома ловко словил его руку в воздухе. На его лице промелькнула тень растерянности, глаза заметались по лицу Антона, губы сжались в тонкую, побелевшую линию.  И вдруг Антон ощутил что-то похожее на вину. Перед ним.  И ненавидел себя за это.  — Что с тобой, Антон? — голос прозвучал неожиданно серьезно, почти чуждо. Совсем не так, как обычно говорил Рома. Вдруг исчезла вся показная бравада. Он никогда не звал Антона полным именем. От этого обращения стало как-то не по себе, будто между ними внезапно возникла пропасть. — Поговори со мной, — добавил он тише, почти мягко. И в этот момент по спине пробежали мурашки. — я ж не слепой, вижу, как тебе хуёво. Тох…    — Отпусти. — все, что вырвалось изо рта.    — Объяснись ты, твою мать! — сорвалось у него, почти выкрик. Антон вздрогнул. Хотел было оттолкнуть его, освободиться, но не получилось. Губы Ромка сжал так, будто мог сдержать этой гримасой всё, что внутри бурлило.  Он зря так упорствовал, зря лез с расспросами, подначивая и выматывая. Расколупывая ранку, которая и без того болела и гноилась.  Антон понимал, что испортит все то светлое, образовавшееся между ними за все годы крепкой дружбы.  Но мешкать больше не стал.  Закончился.  — Я устал уже. — Антон внезапно сорвался с места. Шагнул ближе. Ещё шаг и ещё один резкий. Даже не думал сбавлять темпа. — От того, что тебе объяснять что-то надо! Что ты нихера не понимаешь, и что тебе помогать сегодня пришлось! — в горле першило, — Я не хотел в этом участвовать!   — Так не участвовал бы! — Рома отступал с каждым новым угрожающим шагом Антона, продолжая надрывать голос точно так же, — Я тя не заставлял, и раз уж тоже на нее засматривался, так сказал бы, блять. Через рот!  — Завали! — голос совсем сорвался, Антон уже не нёс ответственности за свои действия. Только следовал за эмоциями, бешеными, вымотавшими его, — Ты ничего не знаешь, — он с силой толкнул Ромку двумя руками, тот ругнулся, отшатнулся, — но постоянно самым умным прикидываешься! Хватит уже на нервы мне действовать! Рома, спешно отступая, чтобы не нарваться, оказался прижат к шершавому стволу, будто всё случилось само собой. Он глянул по сторонам, будто хотел сбежать, но Антон перекрыл все пути к отступлению. За спиной только холодная кора, впившаяся сквозь ткань куртки. Кожаной и черной.  Дышал он неровно, порывисто.  Плечи напряжены, ладони сжаты в кулаки от скопившейся злости.  Взгляд Антона цепкий, решительный, будто сам не ожидал, что загонит его в угол, но теперь дороги назад не было. Он и сам не заметил, сколь близко оказался в момент. Как выдыхал пар в Ромкино лицо, всматриваясь в глаза, пылающие протестом.    — Я скажу тебе, раз уж ты так хочешь, — Антона трусило крупно. Он не до конца осознавал, что делает, не намеревался поступать так гнусно. Не желал принуждать, портить с ним отношения. — все скажу… — Тох… — Ромка сглотнул.  И Антон, наполненный до краев бешеным приливом эмоций, наконец освободился от этой тяжести:  — Не Полину я люблю блять, а тебя.  Пошло все. Рука сжалась на воротнике куртки, рванула на себя с такой решимостью, что тот от неожиданности ударился спиной о ствол дерева, хрустнул корой, снег осыпался с ветки над ними.  Глаза в глаза, секунда без слов, но с тысячей невысказанных претензий и чувств. Он знал, что сам превратит все в руины.  Знал, что они с Ромкой больше не смогут быть друзьями.  Он пошел на это.  Пускай не совсем осознанно, пускай подверженный эмоций, но так, как хотел.  Ромка успел лишь приоткрыть рот от удивления, прежде чем их губы столкнулись неровно, вслепую, почти болезненно. Блять. Блять. Блять.  Прикосновение было не нежным, не ожидаемым, но пугающе настоящим. Сердце Антона колотилось где-то под гортанью, сбивало дыхание. Всё в этом поцелуе было неправильным, слишком острым, слишком быстрым. И слишком… Запоздалым. Ромкины губы — сухие, потрескавшиеся от ветра, с тонкими болезненными трещинами, — оказались горячими, раскаленными до предела.  Он поначалу будто закостенел. Ни толчка, ни попытки вырваться, только напряжение в теле, как у подранка, который ещё не решил, бежать или укусить.  Зимний воздух жег, пробирался под одежду, жалил шею, но у Антона внутри всё горело.  Дыхания клубились между лицами — горячие, парные, нервные.  Ромка хотел отстраниться, моргнул, замер, но Антон только сильнее ухватился за ворот куртки, притянул ближе, будто искал спасение в этом тепле, в этих треснувших губах, в этом дыхании с запахом сигарет и брусники, которую опробовал на рынке. А снег всё шёл, сыпался на волосы, на ресницы, на плечи, превращая Антона в потерянного, не умеющего говорить, потому что всё было сказано этим поцелуем. Ромка не отвечал взаимностью, буквально выдыхал в этот поцелуй тяжело, влажно, словно стараясь не сорваться. Его руки то поднимались нерешительно, то опускались, а затем, в конце концов, ухватили Антона за куртку, попытавшись отодрать его от себя.  — Ну пожалуйста… — прошелестел Антон, прижавшись губами ещё раз, чувствуя, как глаза неумолимо наполняются слезами, — Пожалуйста… — Тох… — Ромка вцепился в его плечи и одним грубым рывком отстранил от себя, — Отойди.  Но Антон не хотел.  Не желал отстраняться, полез ещё раз, и поплатился.  Рука Ромы взметнулась внезапно, почти рефлекторно.  Перед глазами вспыхнуло.  Кулак врезался в скулу Антона с глухим звуком. Всё произошло за долю секунды, но отозвалось зычным звоном в голове.  Антон пошатнулся, будто мир под ногами на миг накренился, и рефлекторно провёл пальцами по лицу: щека мгновенно налилась жаром.  Ромка дышал тяжело, стиснув челюсти, и в его глазах металось то ли раскаяние, то ли ещё не остывшая злость. И отчаяние.  Он отвернулся резко, будто боялся, что дрогнет, останется, пожалеет о том, что так поступил.  Шаг.  Ещё.  Он не стал оглядываться. Не стал ничего говорить. Просто прошёл мимо, будто отказываясь от всего разом: от поцелуя, от боли, и от годов, когда они катались на роликах, когда сидели в одной комнате, когда царапали локти об асфальт, когда дрались, мирились, пугали друг друга страшилками по вечерам. Антон остался стоять посреди леса, с горящей щекой и пустыми руками. А Ромка шагал дальше, прочь, с опущенными плечами и лицом, застывшим, как гранит. Его фигура стремительно растаяла в морозной дымке, растворяясь между высокими елями. Антон ощутил себя чудовищем.  Скомканным, грязным, как небрежно брошенная тряпка на кухонном полу. Ему хотелось вывернуться наизнанку, стереть с себя каждое прикосновение, отказаться от проделанного, от чувств, которые толкнули его на это.  Хотелось завыть, уткнуться лбом в снег и остаться там, пока он не смоет память, вину, и мерзкий, плотной коркой осевший на сердце стыд. Антон вляпался так, что никак теперь от этого не отмоется.  

***

  Ночь прошла в полнейшей тревоге. Антон ворочался без шанса уснуть, несколько раз выползал из-под одеяла, нервно расхаживал по кругу, включал свет, потому что темнота, по впечатлениям, давила. Даже распахнул окно и проветрил комнату до того, что застучали зубы и закоченели руки.  От переживаний разболелась голова, и он уже плотно обдумывал, как подойдет к Ромке и объяснится. Понятное дело, что тот его не поймёт, но, по крайней мере, не хотелось все оставлять в таком подвешенном состоянии. Нужно извиниться, поговорить нормально.  Антон не совсем понимал, зачем поступил так импульсивно. Все же, даже несмотря на то, что он вымотался от этих чувств, не стоило кидаться на Ромку и вынуждать к поцелую. Он действовал, как кончелыга, и ругал себя так долго, что даже не понял, в какой момент отрубился.  Утро далось с трудом.  Будильник звенел, как будто издеваясь, а тело не подчинялось: тяжёлое, ватное, как после лихорадки.  Антон лежал, уставившись в потолок, и не сразу решился встать.  Каждое движение давалось с усилием. Он мылся в ванной и смотрел на себя в зеркало, как на чужака. Не мог выкинуть из головы тот момент, тот поцелуй, и Ромкин надломленный взгляд. На кухне запах завтрака резал обоняние — и без того мутило. Он сел за стол, но так и не притронулся к еде. Просто сидел, глядя в одну точку, с ложкой в руке, будто та могла подсказать, как всё исправить. Он не знал, что скажет, не знал, простит ли его Ромка. Но знал одно: ему нельзя с этим затягивать. — Случилось что-то? — спросила мама, и Антону пришлось вглядеться в её измотанное лицо, — Ты сегодня неразговорчивый.  Антон не стал её грузить, да и уж тем более рассказывать о подобном не собирался. Его мутило от одной лишь мысли об этом. Он сам себя не понимает, он сам себя ненавидит и считает свои чувства ненормальными. И их стоит искоренить.  Нужно покончить с этим, чтобы все снова пришло в норму. Он вышел на улицу и сразу поморщился: мороз хлестко ударил по щекам. Воздух был колючим, сухим, от него першило в горле, а нос мгновенно заложило.  Всё вокруг раздражало: серое небо, застывшее над домами, хрустящий снег под ботинками, ветер, лезущий под шарф, как будто нарочно, чтобы пробраться до костей. Он шёл, втянув голову в плечи, не торопясь.  В рюкзаке глухо стучали учебники, а в голове крутилась всё та же мысль, которую он никак не мог выбросить. На повороте, возле старой бетонной плиты, он вдруг заметил чёрного кота. Тот сидел, поджав лапы, и внимательно на него смотрел, будто оценивающе. Глаза яркие, как капли янтаря. Антон остановился. — Мороз не щадит, да? — тихо пробормотал он, будто кот его поймёт. Он посмотрел на дрожащие усы, на промёрзшую шерсть. Ветер срывал с крыш снег, хлестал по пальцам, но кот сидел упрямо, гордо. Не жаловался. Антон медленно подошёл. Присел рядом. Кот не шелохнулся. Только следил внимательно, слишком умно для обычного животного. Он опустил взгляд, потом вздохнул и стянул с себя шарф. Осторожно, бережно накинул его на кота, как одеяло, укрывая худую спину. — Потерпи… — сказал он тихо. — Так теплее будет. Просто… Хотя бы ты не мёрзни, ладно? Кот не шелохнулся. Только моргнул. Антон аккуратно погладил его по спине, задержался на секунду, будто не хотел уходить. — Я тебя завтра найду. Принесу что-нибудь. Обещаю. И только потом медленно встал и пошёл дальше: всё такой же замёрзший, но с ощущением, будто сделал хоть что-то правильно.  Хоть раз. К школе он подошел поздновато. Антон поднялся по заснеженным ступеням и, кутаясь в куртку, толкнул тяжёлую дверь плечом. Он едва успел стянуть капюшон, как заметил движение: у лестницы столпились одноклассники. Человек десять, а то и больше. Кто-то сидит на перилах, кто-то припал к стене. Гомон стоял громкий: перебивая друг друга, все что-то бурно обсуждали, жестикулировали, переглядывались с выражениями тревоги и паники. Антон замедлил шаг.  Слов не разобрать, один сплошной шум, обрывки фраз, слишком много голосов. Но уже по лицам он понял: что-то случилось. Не просто пересуды между делом. Что-то важное. И это явно касается не математики и не смены расписания. Он подошёл ближе. Его сразу заметили. Шёпот прокатился по всему коридору, кто-то обернулся, кто-то ткнул пальцем в его сторону. И тут из середины этой кучки вынырнула Катя. Она была встревоженная, с бледным лицом и широко распахнутыми глазами. — Антон! — выдохнула она, будто боялась, что он исчезнет, если промедлит, — Иди-ка сюда! Она буквально бросилась к нему. Не агрессивно, конечно, но с таким напором, будто хотела схватить за рукав и дернуть на себя.  Антон едва успел остановиться, как она встала перед ним, сбитая с толку и взирающая на него как-то не по-доброму. — Слушай, прости, что так сразу, — заговорила она торопливо, сбивчиво. Несмотря на тщательно подобранные слова, тон её сквозил ядом, — Просто… Ты же вчера с Ромой домой шёл? Правда? Голос у неё дрожал, губы пересохли. Это было видно по тому, как она часто их облизывала. В её взгляде читалась обвиняющая настойчивость и тревога. Катя явно не знала, как и с чего начать, но не могла молчать. — Ну… Ну ты ведь был с ним, да?.. Последний… — добавила она чуть тише. — Ты последний, кто его видел? — Катя, хватит, — раздалось рядом. Голос спокойный, но твёрдый. Полина выплыла из толпы, шагнула ближе, встав между ними. Волосы, впервые собранные в аккуратную косу, были слегка растрёпаны, — наверняка для Ромы, — в глазах стояло напряжённое раздражение. Она не смотрела на Антона, но закрывала его собой.  — Ты как будто допрос устраиваешь. Он вообще-то не обязан тебе сейчас ничего говорить.  — Я просто… — Катя запнулась, взгляд затуманился, — Я волнуюсь. — она нахмурилась и ткнула пальцем в его сторону, — Он был с ним. Если что-то знает, пускай говорит… — Ты узнаешь, когда он будет готов. — с нажимом произнесла Полина, скрестив руки на груди. Да и она сама выглядела взвинченной, голос дрожал слегка, — А не вот так, перед всеми. Не устраивай цирк, — отрезала она, не повышая голоса, но обрубая на корню все попытки Кати к нему подступиться. С другой стороны вдруг вынырнул Бяша и подхватил: — А вообще, может, отстанете от человека, а? Выглядит так, будто его линчевать собрались. — на нем не было лица, слова выходили из него с трудом, — Он же не Ромку за руку утащил. Не выдумывайте лишнего-на. Херню несете.  Антон обвел взглядом всех. В глотке пересохло. Он не понимал причины всеобщей паники, но видел, насколько все перепуганы. Катя, обычно колкая и грубая, была сама не своя, Полина агрессивно его защищала, Бяша выглядел так, будто с войны пришел.  — Что случилось? — Из него вырвалось хрипло, — Почему вы все тут собрались?  Полина замолчала напряженно, посмотрела на него с сожалением, и явно не желала вводить его в суть дела. Как если боялась его реакции. — Рома вчера не вернулся домой, — тихо сказала Полина, отведя взгляд. Антон ощутил, как сердцебиение в секунду учащается, — Тетя Женя сразу забила тревогу. Искали ночью, звонили всем. Никто не знает, где он. Антон смотрел на неё и чувствовал, как внутри холодеет. — В смысле? — до Антона не доходило. Он вроде услышал все ясно, но мозг отказывался верить, — Я не получал никаких звонков. Мы не получали… — Обзванивали поздно. — Полина прикусила губу, — Вы просто к трубке не подошли, спали… Спали. Слово прозвучало как простой факт без обвинения, без укора. Но Антону показалось, что оно отозвалось в нём грохотом. Он спал. Пока Рома был… где? Где-то в темноте, на холоде, один. Или не один. А он спал. Дома. Под одеялом.  — Нет… — выдохнул он, — Я бы… если бы знал… Голос дрожал. Слишком тихий, чтобы быть оправданием. В состоянии аффекта он не совсем осознавал происходящее, но паника в нем разрослась бешеная, и не было никаких ресурсов на то, чтобы проявить это внешне.  Но внутри него происходил настоящий обвал. Полина лишь молча кивнула. Она не злилась. Она просто устала. Устала держать себя в руках.  — Он ведь… — Антон запнулся. Губы чуть дрогнули. Взгляд явно сквозил беспомощностью и безумием единовременно, — Он просто ушёл куда-то? Ну, не предупредил? Забыл сказать? Он сам слышал, как глупо это звучит.  Говорил, как будто надеялся, что кто-то подтвердит: да, именно так. Просто вышел, засиделся где-нибудь, бывает. Это же Ромка. Но никто не подтвердил. Позади кто-то всхлипнул. Бяша. Всё ещё стоял у окна, отвернувшись. Он явно не желал углубляться в это ещё раз. Взгляд тусклый, лишенный всякой твердости.  — Его нигде нет, — тихо и осторожно добавила Полина. — Ни в больнице. Ни в отделении. Ни у знакомых. Он просто… — её голос надломился, и она прошептала, — Исчез. Антон почувствовал, как зашумело в ушах. Всё потемнело на секунду. Просто исчез. — Нет… — в тон ей ответил он, — Да нет же…  Полина всмотрелась в его лицо, болезненно поджала губы.  — Пойдём, — мягко сказала она, осторожно коснувшись его плеча. — Ты сам увидишь. И прошествовала туда, куда Антону уж точно не хотелось идти.  К доске объявлений. Он едва заставил себя оторвать ногу от пола и шагнуть вслед за ней.  И остановился рядом, с ужасом вглядываясь в доску. Фотография. Знакомая до боли. Рома, чуть взъерошенный, щурившийся от солнца, с насмешливой полуулыбкой, смотрел прямо на него.  Под ней — жирными чёрными буквами: ПРОПАЛ. И дальше: дата, время, приметы, телефон для связи. Всё, как положено. Всё официально. Антон застыл. Он не смотрел на Полину, слышал обрывки её слов, как у неё дрожит голос, но смысл терялся, всё плыло. Мозг будто отключался, спасаясь от перегрузки. Любовь, которую он так долго держал в себе — тихо, упрямо, без надежды на взаимность, — теперь же не имела смысла. Она искала Рому, тянулась к нему, но натыкалась на объявление с блеклым черно-белым фото.  После увиденного Антон стоял ещё несколько долгих секунд, как парализованный. Всё внутри него требовало действия: крика, метаний, слёз, хоть чего‑то, но тело оставалось неподвижным.  Он был будто заперт внутри себя, как в звукоизолированной комнате: всё чувствует, всё понимает, но не может пробиться наружу. И в этой тишине, в этом оцепенении, постепенно начинало приходить осознание.  Он должен что-то сделать.  Что делают люди, когда близкий пропадает? Они ищут. Они обзванивают. Они ходят по местам, где тот был. Они вспоминают каждую мелочь, каждое слово, каждый взгляд, потому что вдруг там была подсказка, хоть какой-то намек на что-то? Люди цепляются за мелочи. Идут к тому, кто видел его последним. Обращаются в милицию, клеят объявления.  Паника толкает их на всё сразу. Антон был тем, кто видел его последним. Кто разговаривал с ним. Кто коснулся. Кто расстроил. Кто поцеловал насильно.  Теперь это был не просто поцелуй. Это была последняя точка. Он медленно выдохнул, и воздух вышел из него тяжело, с хрипом, будто с кусочком вины.  Он повернулся к Полине, хотел что-то сказать, но губы не слушались. Глаза её всё ещё были напряжены, но она ждала. Она, как и все остальные, хотела знать, что он может знать. Антон заставил себя заговорить. Голос сорвался с хрипом: — Он вчера провожал меня, — было так тяжело разговаривать, его всего трясло, — мы поссорились в лесу. Там и разошлись.  Он не мог вдаваться в подробности, но Антон и не считал, что они были нужны. Хватит и скомканного объяснения. Рассказал по факту, как было.  — Поссорились? — Полина удивилась, оживилась немного, — Почему?  Антон прикусил губу, чувствуя на себе с десяток пар глаз. Все ждали от него внятного ответа. Даже Бяша посмотрел в его сторону и замер в немом ожидании. — Так вышло, — все, что смог ответить Антон, — не могу рассказать все…  — Антон, ты же понимаешь, что это может быть важным? — Полина старалась не давить, но выглядела она крайне нетерпеливой, — Вдруг это нам что-то даст? Тихонову тому же… Они не отстанут. Глупо было полагать, что хватит и того, что он им дал. Им нужны подробности. Пересказ действий, которые произошли. Что они друг другу сказали.  Нужно как-нибудь выкрутиться. Антон приоткрыл иссохшие губы и произнёс: — Из-за тебя.  Полина замерла, сцепила руки в замок, занервничала:  — В смысле — из-за меня?  Антон шумно сглотнул. И бессовестно солгал, коря себя за подобную враль: — Я сказал, что ты мне нравишься. — глаза Полины расширились, — Ему. И мы сцепились. Разругались сильно, и разошлись.   — он устало потер веки, — Полин, я, правда, не знаю, что ещё…  — Серьезно? — зазвучал ядовитый голос Кати. Она шагнула к ним, выглядя какой-то… Крайне раздраженной, — Из-за этого? Петров, — с нажимом добавила, заставив напрячься, — ты совсем болван?  — Катя, помолчи уже, — нахмурилась Полина. Несмотря на весьма шокирующую новость, она не выглядела растерянной. Держалась как всегда, — он, что ли, виноват, что вышло так? — Он именно и виноват! — взъелась вдруг Катя, почему-то обозлившись в момент, — Нечего было разборки в лесу устраивать. Может, из-за него Рома и пропал? — Антон напрягся. Несмотря на то, что Катя была на топливе эмоций, это не давало ей никакого права кидаться безосновательными обвинениями, — Вдруг это он с ним что-то сделал, потому что Полину не поделил! — Заткнись лучше, — Антон ранее никогда не грубил ей в открытую, но она перешла все границы, — уже бредить начинаешь.  Катя оскорбилась моментально, но будто… Стухла, и замолчала.  Полина не спешила лезть с расспросами. Она выглядела задумчивой: кусала губы, хмурилась.  Она вздохнула.  — Ладно, по крайней мере, мы теперь знаем, что случилось, — она качнула головой, — есть ли ещё что-то, что ты нам не договариваешь, Антон?  Антон пересекся с ней взглядом и почувствовал дикую неловкость.  — Это все. Больше нечего рассказывать.  — Хорошо, — кивнула Полина, никак не комментируя то чистосердечное признание. Наверняка не поверила ему. — тогда расходимся, ребят. Что толку тут стоять…  Антон не знал, что его ждёт дальше, но день обещал быть крайне сложным и нервным. И он не был уверен, что сможет просидеть уроки до конца.  Он снова обернулся и посмотрел на объявление.  Рома должен быть жив.  Должен.

***

— Я не уверена, что это хорошая идея, — Полина пила свой остывший чай, сидя за столом в столовой, — мы можем получить потом за это, если нас поймают.  Антон предложил кое-что безумное, и не совсем был уверен, что эта идея даст им хоть какую-то гарантию на то, что они что-то смогут найти.  Бяша так и не притронулся к еде: уставился в одну точку и крайне пассивно участвовал в разговоре. Судя по его внешнему виду, у него плохо выходило справляться и он уже успел поставить крест на Ромкиной жизни, но Антон просто не желал верить в то, что Ромка исчез бесследно.  — Нужно хотя бы попытаться, — он старался звучать убедительно, — мы можем разделиться, поискать в поселке. Вдруг он… — Вдруг он что? — Бяшин голос наконец-то прорезался, — Спрятался от тебя-на и сидит у кого-то в гостях? Хрен мы чет найдем.  Антон понимал, что Бяше тяжело, ему и самому несладко было, но он держался молодцом, потому что в данной ситуации сидеть и ничего не делать — весьма паршиво и бесполезно.  — Бяш, — с нажимом произнес он, уставившись в свою чашку и сцепив руки на столе, — мы должны хоть что-то сделать. Нас в классе двадцать пять человек, если все согласятся, то мы сможем… — Идея не плохая, — Полина поспешила развеять обстановку, — но безрассудная очень. Вдруг сами пропадем?  — Я на себя ответственность возьму, — решительно проговорил Антон, — в лес никто из вас не сунется. Туда я пойду.  Полине это явно не понравилось.  — Нет уж, никуда ты не пойдешь, — скомандовала она. Понятное дело, что она напугана, — хватит с нас уже жертв.  — Все будет нормально… — Не будет! — разозлилась Полина, уставившись на него, — Думаешь, раз милиция не может, так мы сможем его найти? — в голосе звучал скепсис. Но Антон продолжил упорствовать. — Я и не говорю, что мы его найдем, — медленно, с расстановкой, — но мы можем помочь следствию. Найти улики… Полина вздохнула, откинувшись на спинке стула: — Я не знаю, Антон. — она пожала плечами, уставившись в потолок, — Мне пока сложно представить, что мы сможем… — Попробуем только один раз, — продолжал он настаивать, — и я отстану. Правда. Разве вам не хочется хоть как-то… Хотя бы что-то сделать?  Неужели только он один не хотел просиживать штаны? Бяша и Полина выглядели выпотрошенными. Сейчас только полдень, но весь их ресурс исчерпался. Все в классе были на иголках, даже Лилия Павловна не смогла в полной мере собраться с мыслями и провести урок. Все были напуганы, потому что пропажи в какой-то момент прекратились, и вот, снова возобновились.  — Ладно, — обдумав все и взвесив, Полина согласилась, — только если ты пообещаешь, что не полезешь в самую чащу.  Он не мог такого пообещать.  — Мы так ничего не найдем. — качнул головой Антон, — Смысл искать только возле леса? Он пропал в лесу. — Слишком опасно-на, — надтреснуто добавил Бяша, отодвинув тарелку супа, — я тогда с тобой пойду.  — Вы совсем уже?! — обозлилась Полина, — Я вас не пущу! Бяша закатил глаза. — Утихомирься, женщина, — Полина не оценила его тон, — лучше будет, если Тоха один пойдет?  Полина растерялась.  — Нет, лучше будет, если никто в лес не пойдет.  — Бесполезняк будет, — скрестил руки на груди Бяша, а затем хмуро добавил, — ладно, я поговорю с классом. — Антон немного оживился, стоило Бяше согласиться, — Думаю, все захотят помочь. Ну, кроме Кольцова. Ссыкло тот еще-на.  Антон воспрянул духом.  — Отлично. Встретимся в шесть, как раз к тому времени стемнеет. Так хотя бы можно будет незаметно все расчесать, иначе днем старшие что-то заподозрят, если увидят, как толпа школьников по поселку расхаживает. Все действительно собрались в назначенное время в обговоренном месте. Пришлось сильно попотеть, чтобы уговорить маму отпустить его на разведку. Он соврал, что останется сегодня у Бяши, чтобы поддержать его как друг.  Вечер опустился на поселок быстро, зимняя темнота, как всегда, наступила резко, будто выключили свет. Сухой снег поскрипывал под ногами, а в воздухе висела гнетущая тишина, которую нарушал лишь редкий треск отмерзающих деревьев и редкие, почти виноватые шаги. Он пару раз судорожно втянул воздух, но не от холода, а от того, чтобы сдержать очередную подступающую слезу. Что-то внутри мешало нормально проплакаться, будто застрявшее между грудной клеткой и горлом, не давая выдохнуть до конца.  Было тяжело.  И теперь, когда он шёл к своим, он чувствовал, как эта тупая боль ноет внутри, как нарыв.  Он надеялся на то, что Ромка найдется, и отчаянно нуждался в чьем-то заверении. Однако никто не пылал надеждой, как он сам. Безрассудный, опрометчивый и наивный. Но с блеском в глазах и решительной поступью. Он не собирался отступать, и уж тем более не горел желанием отсиживаться дома, когда все внутри гнило и тонуло в тревоге.  Антон бы просто не смог уснуть, зная о том, что Ромка пропал. Что нет его в теплой постели, что тетя Женя горько оплакивает его, развешивая объявления, пока дядя Миша вместе с Тихоновым ищут пути решения и собираются прочесать каждый закоулок.  Но Антон действовал на опережение.  В глазах снова запекло, и он грубым движением утёр их рукавом куртки. Не было времени на страдания, на сожаления. Он и правда чувствовал себя виноватым во всём. В том, что согласился на Ромкино предложение проводить его. В том, что разругался с ним. В том, что поцеловал.  Они собрались у школы, почти весь класс, кто не испугался, или не смог спокойно сидеть дома, зная, что Ромка всё ещё не найден. Никто не шутил. Никто не улыбался. Лица были усталые, напряжённые, взгляды — тревожные.  Тусклая лампа подсвечивала их лица, создавала грубые тени. Антон стоял чуть впереди всех, кутаясь в пуховик и грея руки в карманах. Он чувствовал, что на нём висит огромный груз ответственности, но иначе быть не могло. Это была его идея. — Разбиваемся на пары, — выдавил он наконец, сдержанно и чётко. Обвёл взглядом всех, кто пришел. — Проверьте дворы, старые гаражи, пустующие дома, всё, что на отшибе. Те, кто посмелее — пройдитесь вдоль кромки леса. Но туда не лезьте. Несколько человек переглянулись. Кто-то вполголоса буркнул:  — А если мы тоже пропадём? — Стёпа хотел пошутить, но вышло несколько неудачно в сложившейся обстановке. — Тебе не хватит потом людей на новую вылазку. — Так не ходите, — отозвался кто-то сзади с кривой усмешкой. — Кто вас за руку тянет? Антон не среагировал сразу, но потом резко добавил: — В лес иду я и Бяша. Не собираюсь подставлять вас. Если кто-то боится, то может не идти никуда, мы никого не принуждаем к этому.  Его голос звучал хрипло, но уверенно. Вроде никто не собирался перечить, или возражать. Им нужно было, чтобы кто-то направлял, и, хотя Антон не был готов тянуть на себе такой большой груз, он всё же постарался выглядеть убедительным и источать решимость. Пока распределялись — кто с кем и куда, — кто-то доставал фонари, что было очень кстати. Антон покрутил в руке свой старый фонарь, пару раз нажал на выключатель, убеждаясь в том, что устройство рабочее и предательски не погаснет в самой чаще. Хорошо, что батарейки поменял, додумался.    С Бяшей договорились взять с собой ленты. Красные, чтобы ярким пятном выделялись на фоне снега, заиндевевших деревьев. Так будет легче не заблудиться.   Бяша молча встал рядом с Антоном, посмотрел в сторону леса, как будто мысленно уже был там. — Пойдём? — спросил он негромко, явно не пылающий энтузиазмом. Антон кивнул, чувствуя, как тревога подступает с новой силой.  Остальные разбредались по сторонам, уходя в ночь: кто по двое, кто по трое. Свет фонариков прыгал в темноте, мелькал на стенах домов, ползал по снежному насту. Ночь только начиналась.  И никому не было весело.

***

Антон и Бяша шагали вдоль замершей кромки леса, каждый погружённый в собственные мысли.  От посёлка их уже отделяло приличное расстояние, шум голосов одноклассников растворился где-то позади, и осталась только тишина.  Мороз усиливался, стягивал воздух вокруг, как тугую плёнку. Фонарь в руке Антона освещал впереди лишь заснеженную тропу и низкие, сломанные ветки. — Ты уверен, что всё в порядке будет? — тихо спросил Бяша. Голос глухой, едва слышный, будто он боялся. — Тох… Мне стрёмно пиздец. Антон не ответил сразу. Остановился, всматриваясь в тьму между деревьями. Где-то вдалеке хрустнула ветка, и оба невольно вздрогнули. Как бы сильно они не старались выглядеть собранными и бесстрашными, они всё равно поджимали хвосты от любого маломальского шума. — Не уверен. Но мне… кажется, — он наконец выдохнул: — что нужно пройти дальше. Нужно пройти.  Бяша кивнул, явно понимая, что спорить тут бесполезно. Тут не было места догадкам. Только надежда, что хоть что-то их приведёт к Ромке.  Они углубились в лес.  Шаги по снегу казались оглушительно громкими. Ветки сосен и берёз нависали сверху, словно гнулись, подслушивали. Иногда фонарь выхватывал старые, забытые деревяшки, проржавевшие бочки, остатки чьих-то самодельных шалашей и чей-то снеговик. Всё это выглядело заброшено, жутко и тревожно. — Тох… Мы ведь найдём его? — спросил Бяша глухо, почти безнадёжно. Он звучал опечалено и вместе с тем уже явно растерял всю надежду на лучшее. — Да?  Антон снова не ответил. Он не хотел говорить, что боится.  Не хотел признавать, что сердце его колотится, будто в груди находился мотор. Что каждый шорох пугает до дрожи. Он не хотел в это верить, но с каждой минутой становилось всё яснее: если они не найдут Рому сегодня — его могут не найти уже никогда. Позади вдруг хлопнуло. Оба резко обернулись. Свет фонаря заметался по голым кустам. Слава Богу, всего лишь ворона. Только снег, только высокие ели. Бяша выругался себе под нос. — Я чуть не обосрался-на, — он запнулся. — Сюда явно кто-то ходил… — он присел, прищурился, подсветив фонариком замерцавший снежный наст. — Смотри, тут следы. Антон опустил луч света. В снегу и правда были едва заметные, уже частично занесённые отпечатки обуви. Кто-то шёл неровно, как будто человек шатался. Следы вели куда-то глубже, в чащу.  А вдруг…  — Погнали, — Антон пошёл первым. Потому что где-то впереди, в этой проклятой темноте, возможно, был Ромка. Один. Замёрзший. Или… хуже. Уже не живой.  Они шли уже больше часа: долго, слишком долго. Ноги гудели, дыхание превращалось в пар, очки запотевали, и Антон раздражённо вытирал стёкла очков собственной шапкой.  Снег усиливался. Фонари светили всё тусклее. Лес будто сжимался вокруг них кольцом, втягивал глубже, заставлял напрягаться от каждого хруста ветки. Они дошли до развилки. До узкой тропы, уходящей влево, к старому посёлку, и более широкой, ведущей к оврагу.  До этого момента они шли рядом, плечом к плечу, постоянно обмениваясь короткими взглядами, но Антон понимал, что поиски слишком сильно затягиваются, а они уже оба себе успели всё отморозить.  Он не хотел это предлагать, но так можно было ускорить поиски. — Дальше так нельзя, — сказал Антон тихо, не повышая голоса. Он был слегка вымотан, но мотивации не терял. — Мы ищем уже час. Если разделимся — пройдём в два раза больше. Бяша замер тут же, как будто хотел запротестовать.  Он явно не желал оставаться один. Слишком небезопасно это делать в их ситуации, и слишком уж рискованно поздним вечером шастать по лесу, с большой вероятностью нарваться на неприятности. Он посмотрел на Антона. Тот выглядел не испуганным, а вполне собранным. Лицо напряжённое, губы сжаты, фонарь держит твёрдо. Но это напускное.  — Ты уверен? — спросил Бяша нервно.  Нет.  Но, вопреки всему, Антон ответил так: — Да, — выдохнул он неохотно. — Давай разделимся, чтобы поскорее с этим покончить. Вдруг куртку его найдем, или шапку, — он растёр замёрзшие ладони. Чем дольше они искали, тем крайне безрассудными казались их действия. И Антон немного сожалел о том, что втянул в эту ненадёжную авантюру стольких людей. Однако возвращаться домой ни с чем он не собирался. — Ты — к посёлку. Я — к оврагу. Если что-то найдёшь — кричи. Бяша кивнул. Он выглядел очень встревоженным.  — Давай договоримся: если через десять минут никто ничё не находит — возвращаемся сюда, — он выудил из кармана красную ленту и привязал к торчащей ветке дерева. — Ленты остались у тебя?  — Да, — кивнул Антон. Он уже использовал несколько. В запасе ещё десять лент, ему вполне хватит, — не переживай, я слишком далеко не уйду, — поспешил он успокоить Бяшу. — Как ленты кончатся — вернусь к этому дереву.  Так Антон и сказал.  Бяшу этот ответ вроде удовлетворил, но точно не успокоил. Однако спорить не стал, как будто понимал, что Антон с намеченного пути уже не сойдет.  Когда Бяша отвернулся и зашагал прочь, Антон не стал томить и прошествовал в противоположную сторону.  Он шагал по узкому, занесённому снегом оврагу, вдавливаясь ботинками в слежавшуюся корку. Деревья по краям возвышались чёрными силуэтами, словно часовые, обступившие его с обеих сторон и неотрывно следящие за каждым движением. С каждым шагом воздух становился будто гуще, тяжелее. Тишина становилась невыносимой. Ни птиц, ни ветра, только мерный звук собственного дыхания и глухой стук крови в висках. Чем дальше он углублялся, тем сильнее темнел лес. Лунный свет будто растворялся между ветвями, оставляя после себя лишь серое, мутное марево. У оврага не было дна, только белое месиво, раскиданное между чёрных ветвей и грязных пней. И было в этом всём что-то нехорошее. Словно лес следил. Словно знал, кто идёт по тропе. Антон остановился в полушаге, едва уловив приглушённый хруст, будто кто-то осторожно перешагнул через ветку позади.  Он выдохнул паром, обернулся через плечо.  Лес стоял мёртвый, неподвижный. Только тень между стволами казалась чуть плотнее, чем должна быть. Она как будто дрожала, размывалась. Антон пару раз сморгнул, но глазу никак не получалось выхватить силуэт из черноты. Клубился будто тёмной дымкой.   А фонарём подсвечивать почему-то не хотелось.  Липкий страх осел в груди. — Бяш?.. — негромко позвал он, прикладывая много сил, чтобы голос звучал ровным. — Ты чего? Мы же договорились разделиться. Зачем ты за мной пошёл? Ответа не последовало.  Только шаг.  На этот раз медленный, грузный. Не похожий на Бяшин. Тот никогда так не ходил: у Бяши походка широкая, чуть пружинистая, а это… Это было что-то глухое, вязкое, будто человек намеренно бороздил по снегу, не заботясь о том, чтобы не было шума. Антон заметно напрягся, тело прошила тревога. Фонарь затупил, заморгал несколько раз. Пришлось пару раз нажать на выключатель, чтобы он наконец заработал в полной мере. — Эй, — голос позорно дрогнул. — Ты… — он прошептал, стараясь не уходить в панику. Возможно, Бяша просто решил неудачно над ним пошутить? Что маловероятно. Не при таких обстоятельствах. — Это точно ты? Фигура наконец отделилась от темноты, и вязкий ком подступил к горлу.  Это был мужчина, определённо. Высокий, широкоплечий, в изношенной, не по сезону тонкой куртке болотного цвета. Она на нём сидела так, будто пережила не одну бурю. Когда‑то плотная, тёплая, она теперь казалась истончённой и замызганной. Ткань местами вздулась, местами потрескалась, на кривых швах торчали выбившиеся нитки. На груди и рукавах темнели старые, въевшиеся пятна: бурые, почти чёрные, с матовым налётом засохшей крови, которую снег и темнота не могли замаскировать. Подол был разодран и висел рваными лоскутами. Карманы перекосило, и один из них безобразно топорщился. От самого мужчины исходило ощущение сырости и запущенности. Едва дунул ветер, и Антон вдохнул, как его едва не сбило с ног от ударившего в нос смрада. Тянуло им так ярко, что воздух будто густел в лёгких. Запах был прилипчивым, въедался в нос, и от него сразу начинало подташнивать.  Куртка несла на себе тяжёлый, спёртый аромат несвежей крови: тухлый, с чем-то гниловатым, как от куска мяса, забытого на солнцепёке, вспухшего, посеревшего, облепленного жирными чёрными мухами, назойливо копошащимися в волокнах. Смешивалось это всё с потом, застарелой грязью и затхлостью, будто этот человек неделями не раздевался, не мылся, ночевал где-то в подвалах или сырых сараях.  Но главное — маска. Медвежья. Она была не смешной и не детской, не той, что надевают на утренники. Шерсть на ней была клочковатой, вылинявшей, будто маску долго хранили на чердаке, где её грызли мыши.  Пластиковые глаза были выбиты, и вместо добродушных чёрных бусин зияли две круглые дыры. Из них не выглядывали глаза человека, внутри виднелась только плотная тьма. Антон шумно сглотнул, тело охватил жуткий тремор. Сознанием он понимал, кто перед ним стоит, но надеялся отчаянно, с застрявшим в горле криком, что всё окажется неправдой.  Когда маньяк сделал шаг, снег слегка осел вокруг его ног, но фигура двигалась бесшумно, будто шла по мягкому ковру.  Лишь иногда ботинок издавал короткий, вязкий чавк, как будто наступал на что-то мокрое. На морде медведя рот был растянут в нелепую карнавальную ухмылку: широкую, с прорезанными зубцами, будто игрушечными. Но в темноте те казались настоящими. Будто медведь ухмылялся Антону живым, хищным оскалом, в котором таилось обещание. Так, спокойно…  Во рту скопился привкус металла.  Если сейчас сорваться в бег, Антона тут же нагонят. Нужно как-то оторваться от него так, чтобы его не успели схватить. Но овраг был глубокий, за спиной — густые заросли.  Он сделал шаг назад.  Потом второй. — Не подходи, — сорвалось у Антона запуганное. Он никогда не думал, что его голос может звучать так жалко и сипло. Паника ударила в грудь резко, как ледяная волна.  Для того, чтобы выиграть время, он прицелился и со всей силы швырнул фонарик в мужчину, с глухим шумом попадая ему прямо по маске, которая продолжала сидеть на том, как приклеенная.   И прыгнул на склон оврага, решив обогнуть таким образом маньяка и стремглав сбежать прочь.  Он и бежал. Со свистом в ушах, гомоном в груди, потяжелевшими от страха ногами, которые наполнились слабостью. Снег проваливался под ботинками, цеплял, тянул вниз.  Дышать стало больно, будто в лёгкие вбивали гвозди.  Но шаги позади становились громче и ближе. Маньяк ещё даже не срывался в бег, не спешил его догонять. Как если это было ему не нужно. Как если у него хватит сил слегка разбежаться и схватить Антона, чтобы разорвать в клочья.  Ветки, словно плети, хлестали по лицу, царапали кожу на щеках и лбу, он даже не успевал уворачиваться. Глаза слезились от боли, дыхание сбивалось в кашель, но Антон не останавливался  — Нет, нет, нет… — сорвалось у него почти шёпотом, распадаясь на пар. Он попытался ускориться, но подломившаяся ветка под ногой предательски треснула, и Антон едва удержался на ногах. Это замедление стоило ему всего: шаги за спиной уже звучали громко, близко, прямо за спиной. Он почувствовал резкий рывок: кто‑то схватил его за капюшон и с силой дёрнул назад, сбивая с равновесия. Глаза распахнулись, шею сдавило. Мир перевернулся, снег ударил в лицо, припорошил волосы, забился в ухо. Его волочили, как тряпку.  Антон задыхался, скользя по мёрзлой земле, как в ловушке. Он вскрикнул, руки инстинктивно метнулись к горлу воротника, и тут же последовала ещё одна яркая вспышка боли: чужие пальцы, жилистые и сильные, вцепились в волосы так крепко, что кожа на черепе натянулась до предела. Он заорал во всю глотку. — ПОМОГИТЕ! Нет.  Нет-нет-нет.  НЕТ. Он продолжал бороться: рвался, истерично сучил руками, пытался ударить, царапать, дотянуться до чего угодно, до ветки, до камня… Хоть до последней надежды.  — От… — он захрипел и надрывно кашлянул, — ...пусти!.. Но существо за его спиной было неумолимо. Оно не издавало ни звука, только хриплое, неровное дыхание, пахнущее гнилым мясом и сыростью старых подвалов. Мёртвая хватка на его голове крепла, и каждое движение отзывалось вспышкой тупой боли в затылке.  Антон извернулся, пытаясь ударить локтем, но вместо этого только сильнее вжался в землю: его валили, медленно, целенаправленно. Как будто наслаждались. Слёзы хлынули из глаз.  Антон ещё раз дёрнулся, стараясь не терять надежды: последний, отчаянный, почти животный рывок, но сила за его спиной вдруг сменилась решимостью. Маньяк больше не удерживал его потехи ради. Он просто завершил начатое. Сталь вошла так резко, что Антон даже не сразу понял, что произошло. Будто ледяной клин, безжалостный, хорошо заточенный, распахнул ему кожу. Воздух выбило из лёгких, и мир провалился в пустую тишь. Он захрипел, ладонь машинально сомкнулась на горсти снега, тело дернулось непроизвольно. Антон больше не мог кричать. Больше не умел. Горло постепенно наполнялось тёплым металлом. Звон в ушах вытеснил реальность. Маньяк работал быстро, без издевательств.  Просто, методично, ровно, как будто делал привычную работу с точностью ювелира. Антон лежал неподвижно, глядя в тёмное небо. Звёзды дрожали, расплывались, будто кто‑то осторожно стирал их одну за другой.  Шум в ушах гудел, как далёкий поезд, и с каждым ударом сердца становился тише.  Тело переставало слушаться, немело: сначала ноги, потом руки, потом всё сразу стало чужим, тяжёлым, как будто его медленно накрывали плотным одеялом. Боль ещё жила где‑то глубоко, но уже не резала, тупела, уходила вместе с возможностью дышать.  Он попытался вдохнуть, но воздух больше не наполнял грудь до конца.  Его будто разморило. Мысли были хаотичные, но не были напитаны паникой.  Он думал только о том, что мама ждёт его дома.  Что папа, скорее всего, только вернулся с работы.  Что Оля, всё ещё обиженная на него, сидит у себя в комнате.  Что одноклассники всё ещё бродят по посёлку в мороз, рискуя нарваться на неприятности по его глупости.  Что Бяша… Бедный Бяша находится неподалеку и даже не подозревает о том, что Антон лежит замертво в тёмном овраге. Может быть, он заслужил.  Заслуживал оказаться здесь, под чёрным небом, за все свои грехи.  За свой эгоизм. Неосторожность.  Глупость.  Самонадеянность.  За поцелуй. Горючие, крупные слёзы пошли по щекам, зрение постепенно портилось, блекло всё вокруг, а затем и почернело.  Он медленно закрыл глаза.  И помолился в последний раз. Я просто хочу повернуть время вспять.  Я просто хочу вернуться назад и всё исправить.  Клянусь, я больше никогда не обнажу свои чувства, зарою их глубоко внутри, только прошу, если Бог всё-таки существует… Дай мне шанс отыграться. Тело обмякло. И ночь сомкнулась над ним.

***

Антон с криком подскочил на кровати, весь в липком поту, с бешено колотящимся сердцем и дрожащими руками.  Бог всё-таки дал шанс отыграться.