Back time

— Ничего не понимаю, — пробормотал он, несколько минут сидя на кровати и уставившись на свои ноги.  Мысли путались, происходящее казалось отдалённым и неясным, словно всё окутал плотный туман.  Что случилось?  Всё было странным, нелогичным и аморфным, но последнее воспоминание всплыло особенно отчётливо, и мгновенно пробрало его до костей. Медвежья маска. По спине пробежал озноб, он машинально обнял себя, начиная растирать плечи продрогшими пальцами, походившими сейчас на искривившиеся ветки, пытаясь согреться и одновременно унять нарастающий страх.  Сначала ему даже показалось, что всё это было лишь сном, странным кошмаром, навеянным переутомлением. Но воспоминания были слишком яркими, слишком физически ощутимыми. Каждый укол, каждый удар будто запечатался в теле. Острый нож, впивающийся в плоть всё ещё ощущался особенно ясно. Ужас накрыл Антона прибойной волной, тяжелой и ледяной. В голове вертелось одно единственное: его убили.  Просто в один момент. Быстро и безжалостно. И это не сон, а настоящая, блять, смерть. Он чувствовал, как острие ножа вновь и вновь рвёт кожу, вонзается в мышцы, разрывает внутренности.  Он помнил, как захлебнулся собственным хрипом, как воздух перестал поступать в лёгкие, как все звуки перекрыл звон в ушах. Антон шумно выдохнул, резко провёл пальцами по волосам, взъерошив их, и наконец оторвал взгляд от пола. Лениво оглядел комнату, и взгляд замер на тумбочке рядом с кроватью. Чего-то не хватало. Он прищурился, зрение без очков было расплывчатым, но спустя пару секунд понял, что не хватает фотографии. Фотографии нет. Антон спешно вскочил с кровати, пружины жалобно скрипнули под его весом. Он сразу же застыл на месте, будто опомнившись. Очки. Он без очков как крот.  Он лихорадочно нащупал тумбочку и почти сразу наткнулся на нужную оправу. Всё было на месте, как он и оставлял. Но где фотография? Сердце забилось быстрее.  Антон принялся резво обыскивать комнату: заглядывал под кровать, отодвигал мебель, перетряхивал постель. Ничего. Ни следа. Ни единой зацепки. Паника подкатывала к горлу. Эта фотография была для него слишком важна: на ней запечатлены они с Ромкой. И она такая единственная. Мысли путались, в порыве тревоги Антон вылетел из комнаты, не обращая внимания на то, как что-то внутри него гулко и настойчиво бьёт тревогу. Он спотыкался о собственные ноги, перескакивая через ступени, и едва не рухнул кубарем с лестницы прямо на кухню. Мама была там же, где обычно: за столом.  Но что-то сразу бросилось в глаза. Это была не та измотанная, опустошённая женщина, которую он привык видеть каждый день, а спокойная, свежая, даже сияющая.  Щёки румяные, губы изогнуты в улыбке, на ней чистый, аккуратный фартук, словно из рекламы. Напротив сидела Оля, уплетающая печенье обеими руками и с довольной рожицей. Что за..? Неужели произошло что-то хорошее? Антон не хотел врываться в этот странно счастливый кадр, но… — Мам… — проговорил он, тяжело дыша, будто пробежал марафон. Мама переместила вектор внимания и удивлённо уставилась на него. Антон, согнувшись пополам, вскинул палец вверх, давая понять: «подожди, дай отдышаться». — Антон, что с тобой? И почему ты всё ещё не одет? — строго спросила она, бросив на него оценивающий взгляд. Мама машинально размешала сахар в чашке и сделала глоток чая. Антон, немного растерянный, провёл рукой по волосам, пытаясь пригладить взъерошенные пряди. — Ты не видела фотографию? Она вздохнула. — Какую фотографию? — её лицо выражало искреннее недоумение. Вид у неё был такой, будто она действительно не понимала, о чём он. Антон вздохнул и пояснил: — Та, что стояла у меня в комнате. На тумбе. — медленно, с расстановкой, — Там я с Ромой запечатлены. Мама нахмурилась, будто Антон выбил её из равновесия этими словами. Она продолжала смотреть на него с тревогой, будто он внезапно начал бредить. — Я правда не понимаю, о чём ты. — она постаралась улыбнуться, но вышло это, мягко говоря, неискренне, — Кто такой Рома? Это твой друг из Москвы, что ли? У Антона внутри что-то оборвалось. Друг из Москвы? Какая, к чёрту, Москва, если они уехали оттуда пять лет назад? Он начинал закипать. — Мам, да нет же! — голос сорвался на фальцет, — Рома — мой одноклассник. Отсюда. Мы живём здесь уже пять лет. Хватит уже шутить…  Но на лице мамы не находилось ни единого намека на насмешку. Не было ни тени иронии, только настороженность и обеспокоенность. Она встала со стула и подошла к нему, мягко прикладывая ладонь ко лбу. Проверяет температуру. — Температуры нет, — тихо проговорила она и, сделав шаг назад, спокойно добавила: — Антон, ты, наверное, просто перенервничал. Я напомню: мы переехали позавчера. — похоже, ей показалось важным «подыграть» и она начала в таком же тоне разжевывать Антону только ей очевидную вещь. — И тебе по-хорошему надо в школу собираться, произвести хорошее впечатление в классе. Ну? Ты взбодрился наконец? — мягко усмехнулась она, будто ничего страшного не произошло. Антон внезапно ощутил, что что-то здесь не так.  Он смотрел на маму, толком не узнавая её. Не потому, что она изменилась внешне, наоборот, всё было привычно, если не обращать внимания на некоторые детали: свежий маникюр, аккуратно собранные волосы, фартук слишком уж чистый, пахнущий порошком. Она раньше не стирала его толком, носила абы как. А на маникюр в последний раз ходила год назад от силы. И волосы давно так не завязывала. На лице нет следов усталости, глаза накрашены слегка, и улыбается как-то… Не так. — Температуры нет… — прошептал он сам себе.  И отшатнулся от неё, как от призрака. — Антон, что с тобой? — раздался взволнованный голос Оли. Антон резко повернулся. Та сидела за столом, нехотя оторвавшись от трапезы. Аккуратные косички, идеально выглаженная кофточка и блеск в глазах. Тот, которого Антон лишился ещё несколько месяцев назад.  Он едва вдохнул, но грудь будто сдавило.  Оля давно не делала косичек: часто ходила с распущенными волосами. И одевалась… Не так. Сердце забилось чаще.  Он сглотнул, пытаясь справиться с паникой, и всё же едва слышно выдавил: — Но… Мам… Мы живём здесь уже… пять лет… — слова звучали, как кощунство. Он сам не мог поверить, что произнёс их. Что это вообще за бред? Пока мысли метались от одной к другой, мама подошла и неожиданно обняла его. Мягко прижала к себе, поглаживая по голове, как в детстве. Антон стоял, вытянувшись по стойке «смирно», будто в оцепенении. Её тепло успокаивало, но… Было откровенно жутко. Почти невыносимо. — Я понимаю, что ты нервничаешь, — тихо проговорила она, и ее вкрадчивый голос впервые звучал для Антона неестественно, по-чужому. — Ты не хотел переезжать, я знаю. Но, Антон… Постарайся, пожалуйста, обосноваться в новом месте. Хотя бы ради нас.  Её голос дрогнул, будто она была на грани слёз. Антону захотелось ответить. Хотелось поверить, что всё в порядке. Но… Где тогда фотография? Где Рома? Какой ещё переезд? Почему всё не совпадает? Он невольно усмехнулся, горько и нервно. Как псих.  — Смешная шутка, мам, я даже почти поверил, — голос предательски задрожал, и Антон, не дав маме и шанса сказать ещё что-нибудь безумное, вставил: — пойду, переоденусь. Мягко отстранившись, он нехотя выпутался из чужих тёплых рук, и под недоуменным взглядом двух пар глаз понёсся обратно наверх, начиная натягивать одежду как угорелый. Блять, блять, блять.  Я так испугался. Антон тихо хохотнул, чувствуя, как медленно начинает сходить с ума. Мама… Она давно не выглядела такой.  Такой доброй, мягкой. Лицо её словно светилось: розовые щеки, спокойная улыбка, в глазах тлело тепло. Антон не помнил, когда в последний раз видел её такой.  А если он и правда? А если то, о чем он думает, в действительности так?  Не может быть. Он ведь не персонаж дешёвого сериала с сомнительным сюжетом. И всё же… Все, что происходит, не менее абсурдно. Слишком странно, слишком неправдоподобно. Ему захотелось завыть от отчаяния. Я точно схожу с ума. Глаза цепанули зеркало. Сегодня он ни разу в него не посмотрел.  Он замер.  Сердце подступало к горлу.  Дрожащими пальцами он провёл по волосам, пытаясь собраться, отдышаться, уцепиться хоть за какую-то логичную мысль.  Он с силой прикусил губу. А затем решился, и, словно ведомый инстинктом, медленно направился к зеркалу на негнущихся ногах. Антон несмело взглянул на собственное отражение. Тот же самый он: семнадцать лет, рост сто семьдесят пять. Но… Антон вгляделся повнимательнее, сдвинул брови, щурясь, будто от этого изображение должно стать чётче.  На первый взгляд всё на месте: тот же цвет кожи, та же привычная сутулость, упрямо торчащие светлые волосы, знакомое до боли выражение лица. Но стоило приглядеться ещё, и холодной проволокой оплела неприятная догадка. Что-то не так. Ладонь упала на отражение, как если он пытался ощупать чужого. Кого-то другого, стоящего по ту сторону стекла. Он медленно провёл ладонью по плечу, по груди, опустил взгляд ниже: тело, конечно, не расплывшееся, подтянутое, стройное… Но не то. Где тот рельеф, что когда-то с таким трудом отрабатывался по вечерам, между учёбой и игрой в баскетбол? Грудная клетка уже не такая широкая. Даже пресс, раньше чёткий, пусть и не рельефный до кубиков из рекламы, теперь будто размытый, едва различимый.  В прошлом теле он чувствовал себя уверенно. Оно было крепче, надёжнее, а это… Это будто его слабая версия. И чем дольше он на себя смотрел, тем сильнее нарастало странное ощущение.  Будто примерил чужое, до мелочей похожее тело, которое не могло принадлежать ему.  Что за херня. Синяк, оставленный Ромкой, тоже бесследно исчез.  Антон вплел пальцы в собственные волосы и принялся думать судорожно, отчаянно.  Думай, думай…  Мама сказала что? Что сегодня, блять, мой первый день в новом классе. Мир превратился в непонятную расплывшуюся массу. Нет-нет-нет. Скажите, что я ошибаюсь. В груди будто клокотало — то ли страх, то ли адреналин, то ли все в одну кучу сбилось. Мысли метались, не давая собрать цельную картину.  Остается только узнать самому.  Антон, как заведённый, подхватил с пола рюкзак, даже не проверив, что лежит внутри, и поспешно натянул первую попавшуюся куртку. Всё происходило стремительно и автоматично. Он уже не цеплялся за детали, не искал совпадений. Позади, где-то в кухне, прозвучал встревоженный голос мамы: — Антон! Но он уже вывалился на улицу, не оглядываясь. И зажмурился, когда первые искрящиеся под светом уличной лампы снежинки прилетели ему в лицо. На улице воздух резал горло, мороз обжигал щеки, ноги сами несли вперёд. Он почти не чувствовал их, как и того, как споткнулся пару раз о камни, скрытые под слоем настила, едва не упал — всё тело будто налилось силой. Поселок все еще спал: дома с бездонными, черными окнами, припорошенные за ночь старыми сугробами черепичные крыши, и редкие фонари, лениво бросающие оранжевый свет на рыхлый снег, где отпечатки чьих-то следов уже почти стерлись. Дышать тяжело, воздух колючий, сухой, будто ржавый, и с каждым вдохом адски першило в горле. Тонкие варежки не спасали от холода, пальцы замерзли моментально, а нос ноет, как будто по нему хорошенько проехались кулаком. Ноги скользят по натоптанной тропке, укрытой ледяной коркой, и с каждым шагом Антон все больше жалеет о том, что вместо зимней куртки натянул легкую, абсолютно не греющую. Изредка проезжают машины, фарами выцарапывают из темноты куски дороги, на секунду ослепляя Антона. Но тишина на улице зимним утром давит. Только скрип снега под подошвами и лай собак её и прерывают. Всё внутри дрожало — от холода, от паники, от непонимания.  «Я не понимаю» — пронеслось в голове.  Слова теряли смысл, дробились на части, будто кто-то вбивал их в мозг тупым предметом. В висках истошно пульсировала одна мысль: проверить. Найти хоть что-то, что подтвердит, что он не сходит с ума. Зимний воздух врезался в лицо ледяными лезвиями, но он не обращал внимания.  Он смотрел на свои руки и почти не узнавал их.  Это были его ладони, но кожа чуть мягче, пальцы чуть тоньше, и где же синяк Ромки? Тот, что ещё вчера ныл. И плечи… Плечи были уже не те. Раньше он мог бы с уверенностью держаться на турнике и подтягиваться хоть пятьдесят раз, но тело говорило об обратном. Оно слабее. Он — слабее. Сука.  Если они не узнают меня… если Рома, Катя, даже вахтёрша не узнает… Антону казалось, что он вот-вот проснётся, что сейчас кто-то дотронется до плеча и вернёт его назад. В ту реальность, где он жил последние пять лет. Но никто не спешил его будить. А лес встретил неожиданно тихо. Ни лая собак, ни шелеста крон, только снег. Один только снег. Всё будто затаилось. Даже воздух стал мягче, как будто пытался убаюкать, успокоить. Он стоял в немом напряжении, но будто знал. Знал, что случилось. Где-то среди этих деревьев осталась кровь, его крик, его слёзы. Где-то там, между стволами, он уже однажды умирал. Холодный ветер шевельнул ветви, и от этого шороха Антона передёрнуло. Как будто лес узнал его.  К черту.  — Это всё не по-настоящему, — прошептал он, как мантру, пытаясь себя убедить, — просто сон… Бред же, блять. Надо просто выбраться отсюда. Пальцы дрожали. Колени будто ватные. Но он заставил себя сдвинуться. Один шаг. Второй. Потом ещё. И он уже бежал, игнорируя деревья, и зловещий шелест крон.  Шум ветра в ушах начал заглушать собственные мысли. Дыхание сбивалось, грудь сдавливало, но в этом был смысл, в этом была жизнь. Он жив. Он может двигаться. А значит, всё можно изменить. Антон остановился у школьных ворот, не решаясь переступать через них.  Снаружи здание казалось таким же, как он помнил: облупившаяся краска на перилах, те же кривые ступени, трещина на стене у входа, которую когда-то кто-то пытался замазать, да не довёл до конца.  Он мялся, переминаясь с ноги на ногу, кутаясь в воротник куртки, чувствуя, как холод смешивается с липким ожиданием. Но выбора не было. Антон решительно шагнул на крыльцо и, с трудом сдержав дрожь в пальцах, толкнул тяжёлую дверь.  Тепло внутри обдало его, как пар из чайника. Запах был тот же: смесь влажной тряпки, дешёвого порошка и старой краски. Где-то на втором этаже слышались голоса, приглушённый смех…  Вахтерша окинула его скептичным взглядом из-под очков, поджала губы и моментально потеряла интерес, продолжая записывать что-то в свою тетрадь. Антон не стал её беспокоить вопросами, да и вряд ли ему сейчас дадут внятный ответ, скорее огреют и пошлют в класс. Он перемещался медленно, настороженно, затем увеличил темп. Привычные стены, знакомые огнетушители, доска объявлений с пожелтевшими листками... Поднимаясь по лестнице, он осматривал ступени. Их он знал почти наизусть. Вот та, на которой он когда-то споткнулся с рюкзаком. Вот угольком выведенная надпись сбоку «Цой — жив!», её так и не стерли. Всё было на месте. Даже его дыхание вдруг стало ровнее. Когда он оказался перед дверью своего класса, сердце пропустило удар, однако, взяв себя в руки, он спешно распахнул её.  И замер на пороге. Присмотревшись, он подметил знакомые лица Кати, Полины. Бяши за партой не оказалось, и он пришел к выводу, что тот в школу ещё не заявился.  От пережитой паники и неустанного бега грудь все ещё ходила ходуном.  С силой закусив изнанку щеки и сжав кулаки, чтобы хоть как-то унять дрожь, он опасливо ступил в класс, начиная присматриваться к остальным.  И его будто… Лишили почвы.  Ни одного знакомого выражения. Чужие лица мелькали за партами, переговаривались, посмеивались и вписывали что-то в тетради.  Антон никого из них до этого не видел никогда.  Девчонка, вставшая со своего места, двинулась в его сторону, неловко потопталась на месте, и произнесла терпеливо: — Можешь дать пройти?  Антон стушевался. Его мозг был настолько загружен, что он не сразу догадался, что нужно освободить проход, потому спешно отошел в сторону, позволяя незнакомой девочке выйти из класса.  В помещении было очень тепло, и это тепло окутало его со всех сторон, как плотное одеяло. Куртка моментально показалась слишком жаркой, воздух — душным. Но самое неприятное ощущение пришло внезапно: пальцы, закоченевшие от мороза, будто горели, как будто их ошпарили кипятком, хотя он знал, что это всего лишь из-за резкой смены температур.  Внезапно Катя подняла на него взгляд и ненадолго задержалась, словно завидела перед собой какого-то незнакомца:  — Ты ещё кто такой? — с неприкрытым недоверием первой заговорила она.  Надо же, а враждебная, полная скепсиса интонация так и не поменялась. Антона словно отбросило назад, когда как он крепко стоял на ногах, не понимая, как реагировать на подобного рода вопрос.  Было уже как-то совсем не до смеха.  Антону хотелось осесть на пол — настолько патовой показалась ему ситуация: Катя спрашивает, кто он такой.  Скинуть все на шутку уже не выйдет, и оправдать поведение коллективной амнезией — тоже.  Антон и сам понимал, к чему все ведет, но до последнего не хотел верить наверняка.  Надеялся.  — Ты немой, что ли? — подустала ждать его Катя, стоящая у парты и отвлекшаяся от болтовни с Полиной. Полиной, которая в жизни ей подругой не была, — Зовут тебя говорю, как?  — Да не дергай ты его, трещетка, — рассмеялась Полина, обернувшись к Антону и улыбнувшись очень лучезарно. Ноги подрагивали, сердце колотилось безбожно, — нас же Лилия Павловна предупреждала уже, что сегодня парниша придет, а ты его уже запугала.  Катя закатила глаза и вскинула подбородок.  — Вот ещё, — фыркнула она, заботливо поправив сбившийся воротник Полины, — я виновата, что ли, что он на простой вопрос ответить не может? — Так потому что с наездом спрашиваешь! — пожурила её Полина, ткнув пальцем в щеку подругу. Антон вдруг с особенной остротой ощутил, как во рту пересохло. Он медленно ущипнул себя за руку. Больно. Ещё раз. Боль была настоящая, неподдельная. А значит…  Он шумно сглотнул.  Это не сон. — Слушай, ты точно не ошибся дверью? — тихо, но отчётливо произнес кто-то с задней парты. Антон потупился, задышал часто.  Что делать? Что теперь… Как такое вообще возможно?  Никто не узнавал его. Никто и не притворялся, что не знает. Кто может отыграть так натурально и не прыснуть со смеху от абсурдности подобных вопросов?  Мир вокруг начал странно искажаться, лица одноклассников стали блеклыми, будто расплылись, как будто он смотрел на происходящее сквозь мутное оконное стекло.  Даже голос Кати, язвительный и звонкий, отдавался глухо. «Ты ещё кто такой?» Холод прошёлся по позвоночнику, и что-то тяжёлое навалилось на грудь. Паника расползалась по всему телу, а горло перехватило.  Он попытался вдохнуть и не смог в полной мере. Плечи дрогнули, грудная клетка сжалась. Легкие предательски отказались работать. Всё тело бросило в жар, а следом — в леденящий холод. «Они меня не знают. Никто… Не знает…» Антон вцепился в собственную куртку, как если это поможет ему задышать свободнее. Рот открылся, но ни один звук не вырвался наружу. В голове проносились обрывки мыслей, ни одна из которых не давала ответов. Он не понимал, где он, кто он, и почему всё вокруг стало чужим, хотя должно быть знакомым, ему принадлежащим. Губы задрожали. Глаза предательски защипало от ужаса и полнейшей безнадеги. Он был один. Один среди знакомых и незнакомых лиц. Колени чуть подогнулись.  Антону пришлось ухватиться за дверной косяк, чтобы не упасть. «Спокойно. Просто… Спокойно. Вдох. Выдох…». Пальцы Антона заледенели, ему искренне хотелось провалиться под исцарапанный, школьный паркет, или, на крайняк, наконец очнуться. Катя ещё что-то сказала, двинулась к учительскому столу, раскрыла журнал, явно пытаясь отыскать его имя на клетчатых страницах.  Но перед глазами темнело, а тело начало слабеть. С каких это пор Антон грохался в обмороки при первой же неудобной и страшной ситуации?  Все это тело убогое.  — Э, слышь… Че встал тут, как памятник? — кто-то бухнул Антона в спину плечом, и он едва не рухнул на пол, — Проход-то освободить не хочешь? Антон не сдвинулся. Он будто врос в пол, дыхание тяжёлое, на лбу испарина, под одеждой все холодным потом покрылось. Он качнулся в сторону, ноги уже не держали, и кто-то ловко сжал его за запястье, заставляя выпрямиться.  — Ты чё, совсем, что ли? — назойливо продолжали. Антон сквозь звон в ушах даже не мог различить, кому принадлежит этот голос, но хватка у него была цепкая, сильная. С такой уж точно не упадешь, — Э, с тобой норм всё?  Антон медленно обернулся. И тут его накрыло. Перед ним стоял он.  Живой.  Тот самый.  Чёрная куртка, волосы чуть растрепанны, лицо румяное после мороза, глаза прищурены, губы недовольно сжаты.  Рома.  Такой, каким он его запомнил. И всё обрушилось в секунду: кровь прилила к лицу, пальцы крупно задрожали. Сердце остановилось на миг, а потом словно дёрнулось с такой силой, что аж болью отдало в грудь. Он не мог вдохнуть. Не мог ничего сказать. Только смотрел, не веря собственным слезящимся от накала чувств глазам. Он жив. Он здесь. Это он… Антон будто не контролировал себя.  Руки сами собой поднялись, с дрожью коснулись его плеч, практически вцепились, будто хотел убедиться, что он настоящий, что он не исчезнет и не рассыплется в его руках. Тот проследил за его движениями… — Рома… — сдавленный голос едва сорвался с губ. Он звучал глупо, неуверенно и сипло. Рот не слушался абсолютно.  Рома шлифанул его холодным взглядом. На нем внезапно отразилось презрение, как если прикосновения Антона были ему неприятны.  Он выдернулся, резко сбросив руки, и проговорил с нажимом, хмуро: — Руки убери.  И он… Не знает. Антона крупно затрясло. Он постарался выглядеть более-менее собранным, но ему это было просто непосильно. Тошнотворная пульсация в горле вызывала желание отойти и проблеваться. — Ты меня… — Антон ощутил, как перед глазами размывается. Слёзы, горючие и предательски честные скопились на его глазах, — Не помнишь?  Рома всмотрелся в его лицо внимательно, топко, как если и правда хотел подметить знакомые ему черты.  Но лишь повторил, когда рука Антона снова с предельной аккуратностью вцепилась в куртку:  — Руки убрал, говорю.  Тепло, вспыхнувшее внутри, мгновенно сменилось леденящей болью.  — У тебя ничего не болит? — он звучал тупо, но не мог остановиться. И так сдерживал себя от того, чтобы не наброситься на него с объятиями, — Ром…  Рома, явно растеряв все терпение, надавил Антону на грудь, грубовато отстраняя, чтобы создать дистанцию между ними.  Губы задрожали, Антон собирался что-то сказать в ответ, но язык не двигался, рот не подчинялся. — Ходят тут вечно всякие, — пренебрежительно бросил Рома, стоило Антону отступить и опустить глаза в пол, — культяпки свои тянут.  И быстро прошел, намеренно избегая прикосновений к чужому плечу, как будто счел Антона ненормальным. Пол будто раскачивался, как если Антон находился в каюте. Он прикрыл лицо руками, задержавшись возле двери, упорно пытаясь успокоиться.  Как жить дальше тут? Нельзя давать себе послабление, даже если больно, даже если рвет изнутри от происходящего. От чувств, накрывших его песчаной бурей, столь интенсивных и печальных.  Он понимал, ещё когда шел сюда.  Знал, что его ждёт.  Но не думал, что все будет настолько жестоко.  Его осенило.  Потому что Вселенная решила посмеяться над ним. Вселенная, внемля его обещанию, предоставила выбор, и вместе с ним — пытку. Как будто проверяла на вшивость.  Сука.  Это такая плата за жизнь?  Антон отдаст её, не колеблясь, если Ромка, — пускай ему уже и незнакомый, пускай глядевший так, будто Антон в чем-то провинился, — живой.  — Ты как-на? — грузная рука легла на плечо Антона, и пришлось отстранить руки, чтобы вглядеться в встревоженное лицо Бяши. Тоже смотрящего на него, как на постороннего, — Порядок?  Антон грубовато утер нос рукой, вдохнул глубже. Отрадно было видеть его, нисколько неизменившегося, все такого же, со своим глупым, но таким привычным «на».  Он коротко кивнул, на что Бяша сочувственно посмотрел на него в последний раз и поспешил к Ромке.  Пускай никто его здесь не знает. Пускай Антон для всех незнакомец, который знал их так же хорошо, как и себя. Пускай будет плохо и тяжко, и пока Антон даже толком не смог разобраться и уместить все в своей воспаленной голове — главное, что выжил. И Ромка тоже в одном с ним классе.  Оставалось только понять, как теперь обосноваться здесь и поладить со всеми.  Ватными ногами, провожаемый десятками пар глаз, Антон поплелся в сторону пустующего места.  За партой сидел какой-то незнакомый парень, и он, вздохнув, уселся рядом с ним, не особо интересуясь, не занято ли место.  Уставший и полностью освежеванный этим утром, он понадеялся, что одноклассник не станет к нему обращаться, но не тут-то было.  — Все хорошо? — спросил он как будто бы для галочки, но в голосе все равно угадывалось волнение. Антон неохотно повернул к нему голову, стараясь не выдавать свое нежелание учавствовать в каких-либо разговорах, — Я просто… — Антон пригляделся к нему: рыжие волосы, веснушчатое лицо и светло-карие глаза. На вид худой, но за широким, явно растянутым временем свитером особо не разберешь, какая у него комплекция. Выглядит приветливым, — Прости за него, — он улыбнулся, и на щеках выступили ямочки, — у него не рот, а помойка. Как зовут-то тебя?  Антон аж слегка оживился.  — Антон, а тебя как звать?  — Володя, — он протянул руку, и Антон с радостью её пожал. Надо же, хоть кто-то приятный и совершенно незнакомый ему. С такими намного легче. Таких только узнаёшь. Да и не больно с ними, как с теми, кто тебя больше не знает, — в столовой пирожки продают вкусные. С картошкой. Любишь?  — Очень люблю, — признался он честно. Даже отпустило немного. Он уж начал думать, что ему тут не будет рад никто, — да и проголодался я что-то. Не поел перед выходом…  — Можем сходить на большой перемене, — как-то быстро и легко все закрутилось. Антон аж воодушевился, — хочешь, школу покажу?  Антон хотел прыснуть со смеху и сказать, что со школой он знаком и очень хорошо, но решил воздержаться.  — А давай.  Его никто здесь не поймёт. Нужно следить за словами, чтобы его как минимум в психушку не упекли.  Потому что никто не поверит в то, что он вознамерится рассказать.  Зато Рома живой. Живой. В параллельной вселенной.

***

Володя действительно показал ему школу. И это было прекрасное времяпрепровождение несмотря на то, что Антон и так знал каждый уголок и каждую ступеньку. — Ну что, — с лукавой полуулыбкой начал Володя, перекинув рюкзак на одно плечо, — добро пожаловать в нашу скромную обитель ада. — он широко раскинул руки по обе стороны от себя, — Проходи, не стесняйся. Он шагнул вперёд, жестом пригласив Антона следовать за собой, и с театральным видом распахнул перед ним створку входных дверей. — Здесь у нас вахта. Прекрасное место, чтобы получить выговор за внешний вид, громкий смех или за то… Э, что дышишь слишком громко, — хмыкнул он, указывая подбородком на сонного охранника, развалившегося в кресле и вяло листающего газету. — Его не помню, как зовут, но лучше его лишний раз не дергать…  Антон, всё ещё немного потерянный и старающийся сдержать смех, шел рядом. — Справа — святая святых, — продолжил Володя, обернувшись через плечо. — Столовая. А вот и наш «тюремный дворик» — актовый зал. Там проходят линейки, казни, и родительские собрания. Он говорил легко, с интонацией экскурсовода, приправляя всё лёгким сарказмом, но в его голосе чувствовалась странная доброжелательность. Он будто понимал, что Антону сейчас сложно, и специально отвлекал. Общение закручивалось быстро, и Антон полностью абстрагировался, потому что Володя оказался достаточно говорливым и энергичным. А ещё — щедрым. Специально для Антона купил пирожок и в класс притащил, с озорной улыбкой приговаривая, что живот Антона орет так, что мешает ему сосредоточиться на учебе.  Антон со смешком откусывал кусочек пирожка и прикрывал глаза с наслаждением. Он и правда был очень голоден, потому готов был бесконечно благодарить Володю за чуткость.  Володя, кивнув напоследок, исчез за дверью, оставив Антона одного за партой. Тот всё ещё ощущал себя немного неуютно, когда оставался один. Но одиночество продлилось недолго: Полина развернула стул от парты напротив и плюхнулась на него, заглядывая в глаза с искренним интересом.  — Чего вздыхаем? — спросила она с лёгкой улыбкой. Что ж, он не ожидал, что она решит к нему обратиться. — Да ничего… — рассеянно ответил Антон, не зная, куда деваться. Он не думал, что в Полине взыграет такой повышенный интерес. Хотя, она всегда была такой любопытной и легкой на подъем, — Думаю о том, как бы уроки прогулять, — пошутил он неудачно, и Полина сделала до того встревоженное лицо, что он не смог сдержать улыбки:  — Не бойся, у нас правда не кусаются! По крайней мере, по пятницам, — фыркнула она, хитро прищурившись. — Я Полина. А ты можешь не представляться!  Антон кивнул.  — Спасибо, что облегчила мне жизнь, — хохотнул он.  — Ай, да не за что. — Она кивнула с искренней теплотой, не пыталась язвить или как-то попустить его. Просто старалась построить диалог, понять, кто теперь будет учиться вместе с ней в одном классе. — Ты извини за утро, — она виновато посмотрела на него, и Антон едва сдержался от того, чтобы сказать, что уж она точно ни в чем не виновата. Никто не виноват, — просто Ромка… Давно по шапке не получал, — она хихикнула, и настроение аж улучшилось в два раза. — иногда грубит, но он правда хороший…  Антон и не сомневался, что хороший. Все же, он знал его пять лет. Поэтому от одной грубости не развалится, поймет его.  Он невольно усмехнулся. — Я и не сказал, что он плохой, — он нервно задергал ногой. Ему было некомфортно. Даже не из-за Полины, а из-за невозможности найти хотя бы кого-нибудь, кто его бы знал, — да и не переживай, я обиды не держу. Не дети же. Да и как тут держать, если он сам виноват в том, что набросился на него с неуместными для Ромы вопросами? Его не поймут, опять же. Он незнакомый им человек.  — А ты откуда приехал? — поинтересовалась она, тут же оживившись. — Я просто слышала, что ты только недавно в поселок переехал. Из города. — Ну… В Москве жили, — уклончиво ответил он. Очень неуверенно. Надо бы приноровиться говорить убедительно, — а ты откуда узнала, что я переехал?  — Поняла, не на допросе, — мягко ответила Полина. Всегда тактичная и осторожная, — просто если вдруг станет скучно, я если что могу показать тебе поселок! Уверена, Бяша тоже не против будет, он очень добрый, просто вечно что-то лопочет, как радио на батарейках. Да уж.  Почему-то все сегодня решили записаться в его экскурсоводы, когда как Антон и без того был со всем знаком. Не очень он горел желанием расхаживать по поселку, в котором он прожил, опять же, пять лет.  Но он смог из себя выдавить только: — Было бы здорово, спасибо.  Полина воодушевилась. — А вообще, тут всё как везде. Школа — как школа, посёлок — как посёлок. — она выглядела слишком уж энергичной, — Но у нас есть свои причуды. — она слегка наклонилась, как если собиралась выдать ужасную тайну. Не свою, а чужую. Антон аж последовал её примеру, — Например, каждую весну кого-нибудь из наших «случайно» кидают в ручей возле леса. Традиция, считай. А вот такого Антон не знает. Что-то новенькое, и оттого не может сдержать удивления:  — Серьёзно? Полина коротко посмеялась.  — Говорят, это на удачу. На самом деле просто повод кого-нибудь искупать в ледяной воде.  Ну и развлечения у них… — И кто же зачинщик этого всего? — не удержался от вопроса Антон.  — Рома, ещё Бяша… — кто бы сомневался. Антон едва не закатил глаза: такие глупости только в их головы и приходят, — Да и Коля с Витей! Вот они… Они кого хочешь в речку кинут.  — А это не опасно для жизни? — поддержал тему Антон, подперев щеку рукой.  — Ну, — пожала плечами Полина, — никто от этого ещё не умирал.  Утешает. Антон хмыкнул, неожиданно ощущая, как внутри тает тревога. Вроде всё ещё непонятно, страшно… Но вот такие разговоры возвращают почву под ногами. — А вообще, скучно здесь? — спросил он, краем глаза оглядывая одноклассников. — Бывает. — устало вздохнула Полина, откинув волосы назад, — Особенно зимой. У нас развлечения… Ну, как сказать. Магазин, спортзал, на рынок сходить ещё. Хотя, знаешь, иногда в город едем, если повезет!  — Звучит… — усмехнулся Антон, попытавшись подобрать нужное слово. — Любопытно.  — Ой, да заканчивай, — она махнула рукой, нахмурилась, — наверное в городе куда интереснее. В Москве. — Да не сказать. — немного замялся Антон, — Скорее… Шумно очень. И все куда-то постоянно спешат, — Антону пришлось напрячь мозг, чтобы растрясти воспоминания пятилетней давности.  — Вот шум я не люблю, — поморщилась Полина, — но большие города — это все равно здорово. Люди разные, интересные. Да и интеллигентов наверняка много.  — А тут нет интеллигентов?  Полина заколебалась, посмотрела на него, убрав прядь волос за ухо:  — Да есть, конечно! Мой дедушка, например, — гордо произнесла она, вскинув подбородок. — вот он много знает, и многому научит. Его слушать приятно.  Да уж точно. Харитон действительно был интеллигентом, и радовало, что Полина все так же любила и говорила о нем с таким обожанием.  — Мой папа тоже своего рода интеллигент, — решил поделиться Антон, и Полина прислушалась повнимательнее, — когда я был совсем мелкий, он мне «Преступление и наказание» читал вслух, представляешь? Ночью. В темноте. — Полина фыркнула, и Антон продолжил, стараясь не заострять внимание на том, как сильно ухудшились их отношения с отцом за последние два года, — Мама говорит, что он слишком умный для этого мира. И я, наверное, понимаю, о чём она. На кухне у нас до сих пор стопка «Нового мира» лежит, он их собирает.  — Как мой дедушка, он вообще как из прошлого, — улыбнулась она. У неё аж глаза загорелись по новой, — тоже журналы собирает советских времен. У него там «Наука и жизнь», «Крокодил», и те же старые выпуски «Нового мира». Говорит, что раньше люди больше думали, а не как сейчас — всё в телевизор смотрят. Антон усмехнулся, заинтересовавшись. — И куда он их девает? В шкафы прячет? — Ага, в шкафы, антресоли, под кровать, — она закатила глаза с улыбкой, — я уже ругаюсь, говорю, что в доме жить негде. А он только: «Это история, Полина! Когда ты вырастешь, у вас такого не будет!» — она спародировала его низкий голос. — У моей бабушки похожее было с марками, — кивнул Антон, — всё боялась, что «пропадёт эпоха». — Вот-вот! А ещё у моего — граммофон старый! И куча пластинок. Представляешь, по воскресеньям включает Аллу Пугачёву или Муслима Магомаева, садится в кресло и просто слушает. Странный он, но люблю его такого очень.  Антон не мог сдержать улыбки. Он даже немного растрогался от того, что ему довелось поболтать с Полиной, как это было несколькими днями ранее. Это успокаивало.  — Ладно, — Полина неловко замялась, — я тебя, наверное, вымотала уже, — Антон качнул головой, и Полина поспешила добавить, — по поводу класса не переживай, на самом деле ты впишешься. Антон на секунду задержал взгляд на её лице. Эта простота, этот спокойный тон — всё это, как ни странно, было сейчас важнее всего.  — Спасибо, Полин. Правда. — Обращайся, землянин. — съехидничала она, и Антон не смог сдержаться от того, чтобы не закатить глаза.  Он кивнул, но вдруг почувствовал, как Полина, слегка приподнявшись, протянула руку к его волосам и пригладила выбившуюся торчащую прядь, которую Антон по своей невнимательности не заметил.  — Ну вот, теперь ты точно похож на человека, а не на ежа. — и добавила сконфужено, — Прости, не удержалась. — Ничего… — он даже расслабился в её компании, чего, наверное, не стоило делать, — Спасибо. — Ну, я тогда вернусь к Кате, — она снова посмотрела на него почти что с сожалением, что ей приходится покинуть его, — а ты пока разбирайся тут!  — Не переживай, — рассмеялся Антон, — не пропаду.  — Вот и отлично! — она отсалютовала и спешно прошла к своей парте, за которой сидела разморенная Катя.  Антон, улыбнувшись, хотел было подняться со своего места и выйти в коридор, чтобы немного разобраться в себе и обдумать, что делать дальше, будучи уже в приподнятом настроении, как вдруг ощутил чью-то ладонь, упавшую ему на плечо.  Он обернулся и завидел Рому: какого-то взвинченного и серьезного.  В груди опять неприятно сжалось и он сглотнул.  — На пару слов, — Рома бесцеремонно схватил Антона за запястье и поволок прочь.  Они вышли из класса, и Антон, недовольный сложившейся ситуацией, выдернул руку, оказавшись напротив него в коридоре.  Да что с ним не так? Рома не стал особенно церемониться.  Сказал в лоб: — Слушай, ты вроде ровный пацан, — начал было он и осекся, видимо, усомнившись в сказанном, и продолжил, — так что повторять не буду, — он выдохнул рвано: — К Полинке — не лезь, ферштейн? — он притворно улыбнулся, явно ожидая услышать положительный ответ. А, так они здесь встречаются.  Антону бы стоило догадаться. Иначе по-другому никак не объяснишь, почему Рома так остро реагирует на то, что Антон просто находится рядом с Полиной и разговаривает с ней.  Разве он дал повод для того, чтобы его поняли превратно?  — Мы просто разговаривали… — осторожно начал Антон, не понимая только, зачем он перед ним оправдывается. И какого черта он указывает, с кем и как Антону общаться?  — Мне насрать, — с нажимом проговорил Рома, нахмурившись, — Просто держись подальше, — он скрестил руки на груди, задрав подбородок.  Ну и выкрутасы.  С таким характером даже непонятно, как его тут терпят. Поначалу Антон подумал, что Рома просто растерялся от его утренней выходки, но чем дольше присматривался и слышал тупые приказы, тем больше он начинал раздражаться.  — Успокойся. — предостерегающе проговорил Антон, попытавшись по-дружески хлопнуть его по плечу. Но Рома увернулся от его руки, как от больного чахоткой, и явно успокаиваться не спешил.  Он аж напрягся и готов был идти в наступление, когда как Антон ничего особенного и не сделал.  — Да не трогай ты меня. — внезапно взвился он, и Антон едва не закатил глаза, — Че ты вечно лапы свои тянешь! Господи, какие мы нежные.  — Ну извини, не хотел тебя марать. — не удержался от колкости Антон. А то непонятно, что вообще Рома от него хочет. Достает по херне. — Не думал, что ты нежный такой.  Роме явно не понравился его ответ. Он нахмурился, шагнул к нему уверенно, расправил плечи, будто страха навести хотел.  — Ты вообще кто такой, а? — Рома практически прошипел, ткнув пальцем в грудь Антона. — Привалил непонятно откуда и сразу строишь из себя царя горы. Ты че, самый умный тут? Антон чуть наклонил голову, глядя на него с тем самым спокойствием, что обычно только сильнее бесит. — Нет, Ром, просто мне не двенадцать, чтобы по такой фигне тут отношения выяснять, — ровно проговорил он, едва не морщась. — Ты как будто всё ещё в песочнице за игрушки дерёшься. Перестань орать. Мы просто разговаривали с Полиной. — Да мне плевать, с кем ты разговаривал! — рявкнул Рома. Да что с ним не так?! Антон вообще его не узнает. Поведение просто ребяческое, — Ты думаешь, я не вижу, как ты на неё пялишься? Мельтешишь, с ней заигрываешь, смешки эти твои. Антон медленно выдохнул. Плечи его опустились от усталости, от этого разговора. — Никто у тебя её не забирает, — качнул он головой, опять же машинально попытавшись прикоснуться к его плечу: он всегда так его успокаивал раньше, привычка, — давай не будем тут устраивать сцены, и вернемся в класс…  Рома вздрогнул едва ощутимо, когда Антон дотронулся до него, и тут же отстранился, будто прикосновение обожгло. — Да не лапай ты меня, блять, сколько можно повторять? — буркнул он резко, сдвигая брови и ощетиниваясь только пуще.  Лапать? Рома это так теперь называет?  Господи, ему будто все двенадцать. Взрослый лоб, а как дотронешься — орет, как резаный.  Антон не сразу понял, что произошло. Завис на секунду растерянный. Просто попытался как по-товарищески, как раньше… А в ответ как на говно смотрят. — Я ж ничего такого, — тихо сказал он, опуская руку. — Просто хотел… — Да не надо этого твоего «просто», — перебил Рома, уже громче. — ты как зашел, сразу начал меня трогать. Заебал уже. — Как же легко его заебать, оказывается. Просто тронь за плечо и в истерику впадет. Комедия. — И таращишься на меня весь день как… Как… — Как? — с нажимом спросил Антон, теряя терпение.  — Как-как! — повысил внезапно голос Рома, — Как будто хочешь ты меня, блять. Вот как. Антон едва не выронил челюсть от того, как же нелепо, неуместно и абсолютно глупо это прозвучало в их положении. Рома просто вбросил как будто бы для галочки. Просто чтобы врасплох застать, смутить его, потому что Антон его сам конкретно смущал «излишним» тактильным контактом.  Епт твою мать.  Да он в дурку попал.  И что прикажете отвечать на это?  Вот как поставить его на место, чтобы Рома так не борзел и знал, что такими словами бросаться крайне неадекватно?  Антон не понимает, что повлияло на него, что он теперь такой нервный и озлобленный на весь мир. Однако ему стоит научиться разговаривать с людьми по-человечески. Как, блять, его усмирить… Слова, скопившиеся в нем, были такими же кричащими и откровенными. Абсолютно бестактными и нарушающими личные границы.  Антон не планировал так жестоко отрываться на нем. Мог проигнорировать и ретироваться, чтобы не навлечь на себя больше проблем, но он просто не смог вовремя закрыть свой рот.  Потому что в действительности был зол.  — Так разворачивайся, что стоишь?  Ромкин взгляд изменился, будто застекленел. В секунду он отключился будто, не понял до конца, что Антон имеет в виду, и за его долгим мыслительным процессом стало даже потешно наблюдать.  А потом в его голове щелкнуло.  И на Ромкином лице медленно, но безошибочно отразилась ярость.  В секунду он приобрел крайне враждебный вид, и ребячество вместе с показной бравадой полностью спали с него, как кандалы, сдерживающие его от того, чтобы беспрепятственно кинуться на Антона.  Потому что разумной причины не находилось.  А теперь она есть.  Рома вспыхнул мгновенно, как сухая спичка.  В секунду он вцепился пальцами в ворот рубашки Антона и рывком притянул к себе.  От его силы, ощущавшейся сейчас столь ясно от небольшой, но все же разницы в комплекциях, Антон растерял дар речи. — Ты, сука, сейчас совсем охуел? — процедил он низко и опасно. Антон, осознавая свое положение, предпринял попытку рвануться, но Ромина хватка была цепкой, почти мертвой. Он разговаривал, как заведенный, — Повтори. Повтори ещё раз, если яйца есть. Антон не отступил, хоть сердце и заходилось где-то в горле.  Он чувствовал, как внутри что-то переклинило.  Слишком много всего накопилось за сегодня обиды, злости, боли, воспоминаний о совсем другом Роме, которого он потерял. А теперь этот перед ним — хам, который кидается дешёвыми оскорблениями, будто только и ждал повода. Но от своих слов Антон отказываться не стал.  — Я сказал: разворачивайся, — отчеканил он, и голос его дрогнул, но не предательски — скорее, от внутренней ярости, которую он больше не собирался сдерживать. — раз тебе так кажется — иди до конца. Дай себе волю. Или язык свой прикуси, пока я сам тебе его не вырвал. Рома даже ничего ответить не успел: в одно мгновение Бяша, вышедший из класса, завидя назревающую драку, оказался напротив них и попытался отцепить Ромкины руки от Антона: — Ромка-на, успокойся…  Но Рома не спешил униматься: вцепился в Антона так, что хрен оторвешь. От испуга даже захотелось сорваться и убежать, но Антон стоически выстоял перед праведным гневом Ромы несмотря на иррациональный страх. Драться с ним он точно не собирался. Никогда. Проучить хотел, но не думал, что все дорастет до таких масштабов.  — Ещё раз рот в мою сторону откроешь, — Рома запнулся, когда Бяша снова протянул к нему руки, — да не лезь! — и продолжил запальчиво, — и я тебе челюсть закрою так, что месяц потом супчик хлебать будешь. — рявкнул Ромка последнее, стоило Бяше схватить его за плечи и силком оттащить от Антона, загнанно дышащего и испугавшегося не на шутку, — понял меня, блять? В Антоне клокотало чувство бешеной несправедливости. Рома ведь сам нарвался на подобный ответ. Сам спровоцировал такую реакцию. Или он думал, что все сойдет ему с рук и он останется безнаказанным за свой говяный рот?  Даже несмотря на показную смелость, у Антона все еще подрагивали ноги. Все же, Рома в данный момент посильнее него будет с таким-то телом. И самое паршивое — Антон не был уверен, что сможет в полной мере защитить себя с подобной физической подготовкой.  — А ты как еблан себя не веди! — в сердцах крикнул Антон, мгновенно натыкаясь на предостерегающий и предупреждающий взгляд Бяши, сдерживающего Ромку изо всех сил. Сердце стучало набатом, — Адекватно разговаривай, а не визжи с любого безобидного взгляда на тебя, как резаный, тогда и я рот открывать перестану. Рома только больше распылился: — Ты мне это сейчас сказал?.. — и, перегнувшись через удерживающую его руку, злобно процедил. Да так, чтоб Антон поверил: — Не боись, Петров, ещё пара таких выкрутасов, и тебя на переменке за школу вынесу. Там свой язык в зад и засунешь. — пригрозил он напоследок, а затем, выдохнув, и едва взяв себя в руки, терпеливо с расстановкой попросил: — Все, Бях, харэ. Пусти блять уже! Бяша, доверчиво поверив ему на слово, выпустил его из хватки, и Ромка, отдышавшись, окатил Антона взглядом.  Это выражение всепоглощающей ненависти прожигало.  Топкое, тяжёлое, с прищуром и дергающимися уголками губ, будто он смотрел не на одноклассника, а на врага. Глаза холодно полыхали, зеленые, мутные от гнева.  Он смотрел на Антона так, будто тот посмел перейти черту, за которую заходить было запрещено. Антон и перешел. И понимал, что не следовало так поступать, но он всего лишь защитил себя. И пускай Рома хоть сто раз пригрозит ему расправой — он собой помыкать не позволит.  Рома ничего не сказал больше, будто закончился, либо опасался того, что Бяша снова полезет в их разборки. Только ругнулся себе под нос, с силой утер лицо, и направился в класс, спешно проходя внутрь. Из класса донеслось чье-то ойканье: похоже, Ромка кого-то случайно толкнул, потому что следом за этим зазвучало короткое извинение. Антон не до конца понимал, что натворил. Хотел приструнить, а в итоге почти дошло до драки. Рома раньше не был столь агрессивен и любые словесные перепалки решал так же, словами. А этот вот взвился, вцепился, готов был его раздавить.  И от этого кровь стыла в жилах.  От этого пришло осознание, что Антону стоило бы лучше фильтровать свою речь и не борзеть, если уж хочет мирно сосуществовать с ним в одной школе.  А он в первый же день навлек на себя чужой праведный гнев.  Гнев человека, — пускай охреневшего в край и совершенно не следящего за тем, что говорит, — которого любит.   Он попытался отдышаться, чтобы успокоить свой воспаленный мозг и позорно трясущиеся конечности. Пришлось прижаться спиной к стене в качестве опоры, чтобы позорно не осесть на пол. Антон вскинул голову, проморгался как следует.  Отчего-то было тошно до жжения в глазах.  И вот его я люблю?  Его терпеть должен?  Бяша лишь сочувственно посмотрел на него и поспешил следом за Ромой. Правильно, пускай остудит его пыл. Теперь в его новой жизни, помимо резкого отката назад и попадания в другой мир, появилось ещё одно беспокойство в лице Ромки.  И был уверен, что в этой школе ему точно житья теперь не дадут.