Back time

— Петров и Пятифан, вам на месте неймётся? Докатились. Они сидели в кабинете у директора. Напряжённый Антон, боящийся лишний раз вздохнуть, и расслабленный, безучастный Рома, которому было плевать с высокой колокольни на происходящее. Впрочем, ничего необычного. В воздухе витало явственное напряжение, запах бумаги и очень слабый аромат, кажется… спиртного? Достаточно неуютная, однако, обстановка. Виктория Алексеевна смотрела с явным негодованием, и этого хватило, чтобы Антон обвинил себя во всех смертных грехах. Всё тело напряглось, словно натянутая струна, готовая оборваться сию же секунду. Женщине, сидящей перед ними, лет, наверное, тридцать пять на вид, с волосами чёрными и длинными. Глаза синие, подобно лазурному небу, в которых он верно заметил медленно сгущающиеся тучи и кончающееся терпение. Антон этому мимолетному видению поверил и поспешил сглотнуть нарастающий комочек стыда. Парни реагировали по-разному. Две противоположности. Но всё же их, бесспорно, объединяло одно: оба чувствовали себя идентично хреново. Один мрачнее другого. Оба выжатые. Оба недовольные. Но Антон буквально валился с ног. Ещё бы не валился, после такой-то мордобойни. Вместо волос на голове вилось настоящее воронье гнездо. Саднящая щека отлично дополняла его и без того нескладный вид. Всё тело болело, особенно в районе солнечного сплетения. Сидел, нервно ёрзая на стуле, совершенно отрешённый, почти побеждённый. И очки разбил, зараза. Вот это точно была катастрофа. От мамы люлей дома получит, и не только за очки, не стоит даже сомневаться. Захотелось взвыть от досады, но Антон тут же задавил данное желание в зародыше и вместо этого искоса глянул на своего недруга, сидящего рядом с ним. Рома пропускал все упреки Виктории Алексеевны мимо ушей, глядя куда-то вдаль, в окно, но только не на директора. Да уж, ему от её нравоучений ни холодно ни жарко. Да и ему от Антона досталось куда меньше стоит заметить. Намного. Меньше. Покрасневшая щека, на которой скоро зародится синяк, и всё? Антон вскипал от раздражения. Как же его злило это бесстрастное лицо. Сидит весь такой важный, нахмуренный и отчуждённый от реальности. Бесит. — Вот почему, если происходит какая-то беда, в ней обязательно должен быть замешан ты, Роман? — звучание полного имени Роме, очевидно, не понравилось. В недовольстве тот скривил такую гримасу, словно выпил полную бутыль уксуса. И снова, ничего не ответив на заданный вопрос, отвернулся. — Слушай, когда с тобой разговаривают, паршивец, — Виктория Алексеевна, теряя терпение, тут же перевела взгляд в сторону Антона, автоматически ставшего жертвой её последующих пыток. У того, в отличие от Ромы, всё внутри сжалось от волнения. — А вы, молодой человек, и недели не провели в моей школе, как решили устроить погром? — Антон стыдливо опустил взгляд. Ещё никогда он не попадал к директору, тем более по причине драки. До этого тоже дрался, конечно, но старался лишний раз не вляпываться в проблемы, а тут вдруг умудрился нарваться. Отличное начало новой жизни. Зато Антон ответил не столько за себя, сколько ради нового друга. И ничуть об этом не жалеет. Всё бывает в первый раз, чего уж, казниться теперь? — И что ж вы не поделили? Я жду объяснений. Никто не ответил. Не хватало ещё кому-то стукачом заделаться. Стукачей в их школе не любили, даже презирали, возможно, больше, чем тех же геев. Рома, видно подозревающий Антона в том, что тот сольет всю подноготную, кинул на него такой тяжёлый взгляд исподлобья, что он без труда прочёл в нём: «Спизданешь чё-нить — огребёшь». А Антон и не собирался. Только фыркнул раздражённо и демонстративно закатил глаза, борясь с безумным желанием послать его прямо здесь и сейчас. Разве Антон выглядит, как стукач? Ладно, может и выглядит, но это всего лишь стереотип! Виктория Алексеевна, предчувствуя, что они решили сыграть в молчанку, а заодно не поскупившись и на её нервах, тяжко вздохнула, утомлённо оперевшись о спинку кожаного кресла на колесиках. — Что же мне с вами делать? Вы меня точно с ума сведёте, мне срочно нужен отпуск, — чуть покрутилась и мечтательно добавила: — и коньячку бы неплохо. Что ж, почему пахло спиртным, стало кристально ясно.

***

Все присутствующие в спортзале застыли в ошеломлении и, затаив дыхание, наблюдали за вставшим их взору представлением. Рома поднялся с совершенно невозмутимым лицом и произнёс удивительно спокойно: — Валите-ка все отсюда. Одноклассники встрепенулись. Одни словно проснулись после долгой спячки и единым духом направились к выходу, даже не оглядываясь. Другие же не скрывали своего возмущения и громко запротестовали. А Антон ясно понимал, что если уж Рома решил отсеять потенциальных свидетелей и стукачей, да поскорее, то он точно огребёт. Но разум был чист, как белый лист бумаги. Он не боялся, что ему сейчас щедро пропишут по морде. Он и сам хотел получить. Пусть лучше начнётся драка, и он наконец развеет крупицу оставшихся к Роме чувств. Антон не железный, поди и разочаруется, и возненавидит, и разлюбит. Ведь как можно продолжать любить такого? А Антон любил, и за эту любовь до самозабвения себя ненавидел. Он уже признался однажды, и чем это кончилось? Больше ни за что и никогда. Розовые очки лишь слегка треснули, но никак не разбились. Осталось окончательно сломаться и открыть, наконец, глаза. Рома, что находится перед ним, не просто плохой: он бездушный. Антон всё смотрел на него, взгляд не отрывая. Есть ли что-то, что тот старательно прятал в себе? Подальше от чужих глаз, как прятал Антон свои чувства в шкафу со скелетами. А есть ли и у Ромы свой такой шкаф? И если да, то какого он размера? С прикроватную тумбу, или, напротив, целую комнату? Или Рома просто пуст, и шкаф его тоже? Рома, обведший взором ребят, вторил вновь громким басом: — Вы оглохли, или вместе со мной потом к директриске задницу просиживать пойдёте? Всех ведь расспросят, если поймают. Ну, хотя бы о других подумал. Не стал подставлять. В зале повисло напряжённое молчание, а затем все скопом поспешили на выход. Видимо, никто не хотел ввязываться в разборки. И только тогда, когда громко хлопнула железная дверь спортзала, Рома вперил взгляд в его сторону. Кривая улыбка в ту же секунду расплылась на лице Ромки. Антону же было совсем не весело. — Чего стоишь, Антошка? Продолжить не хочешь? Или всё? Обосрался? — он говорил с ленцой и до тошноты ласково, словно хитрый лис, мастерски пытаясь запутать Антона. Точно ловушка. В другой раз Антон бы отступил, испугался и точно сбежал трусливо. Но не сейчас. В его голове закралось множество вопросов, и он просто обязан получить на них ответ. — Зачем ты это сделал? Он не уснёт, пока не узнает. Не успокоится, пока наконец не поговорит с Ромой. Конечно же он в курсе того, что тот гомофоб, но чтобы настолько Антон неуверен. Да, верно, Рома и раньше презирал людей другой ориентации, но в жизни никого не травил. Сейчас Антон метался от «я его люблю» до «как же я его ненавижу». Противоречие сводило с ума. Он прочно приковал взгляд к Роме, силясь не выдать громкое: «Кто ты, блять?!». Тот выгнул бровь. — И чё ж я сделал? Рома невинно захлопал глазами. Забавлялся. Забавлялся, наблюдая за чужим скачущим настроением. Словно читал его, перелистывая каждую страницу, и находил нечто новое, занятное. Всё равно ведь сцапает, когда захочет. Лучше сначала поиграть, натешиться, забить в угол, не давая пути к отступлению, и только тогда, следом, накинуться и разорвать в клочья. — Ты знаешь, о чём я, — Антон вглядывался в глаза Ромы не мигая, пытаясь прочесть нечитаемые эмоции. Он знал, что, если сейчас потеряет бдительность и отступит, Рома тут же, уловив его страх, сорвётся с места и кинется в его сторону. — Не притворяйся, словно не понимаешь. На чужом лице ни один мускул не дрогнул. То ли прекрасный актёр, заслуживающий Оскара, то ли ему действительно было побоку. — А ты скажи прямо, чтобы я понял, — и снова глумливая ухмылка выступила на его лице. — Пиздец не вывожу чухню эту, когда кругами ходят. Его веселило играть на чужих эмоциях, выводить из себя, прикидываясь дурачком, а самого же его довести до белого каления было непросто. Антона эта Ромкина черта бесила и выбивала из колеи больше всего на свете. Хрен поймёшь, что за мысли находятся в этой черепной коробке. Антон выдохнул, потупив взгляд в пол. Рома подозрительно спокоен и говорит с какой-то детской забавой в голосе, но эта весёлость казалась напускной. Антона же настораживало, почему он до сих пор стоит тут, целехонький, когда проехался кулаком по этому напыщенному лицу. Бессмертный он, что ли? Или же здесь имеется какой-то подвох? — Хорошо, повторю, раз уж ты непонятливый такой, — нахмурился Антон, едко выплевывая слова, медленно вскипая и теряя терпение. И вторил вновь отчетливо: — Зачем ты так с Володей? — он старался до последнего сохранять хладнокровие, уж не хочется попасться, оголяя свой позорный страх. В Ромином взгляде, всего на мгновение, скользнуло недоумение и сразу же спало — на замену явилась маска равнодушия. Или не просто равнодушия? В глазах напротив Антон всё же подметил почти проскользнувшую от его взора злость, столь незаметную, но, всё же, злость. Из чужой реакции Антон для себя вынес вердикт, что не такого вопроса Рома так терпеливо ждал. Рома, словно расслышав его мысли, сорвался с места громким шагом и застал Антона врасплох, двинувшись к нему навстречу. Спортзал наполнился эхом тяжёлых шагов, пружинистых и быстрых. Сердце больно колотилось о рёбра и уже готово было выпрыгнуть из груди. Он сомкнул веки до звёздочек в глазах, морально готовясь к скорому удару. Но того почему-то не последовало. Вместо него за спиной раздался негромкий, издевательский смешок. Антон, пытаясь собрать дрожащее от страха тело в одну кучу, резко к тому развернулся, недоуменно хлопая глазами. Ноги все ещё чуть подрагивали от испуга. А Рома всё чего-то ждал. Ждал и терпел. — Обосрался, что ль, хуепутало? — на его лице красовался оскал, видно был удовлетворён реакцией, а сам же Антон отнюдь — всё притворство коту под хвост. — И с чего ты о Ветрове заговорил? Лучше бы за свою тушу побеспокоился, — и продолжил с едкой усмешкой: — Ну чего так задрожал-то? А ведь так храбрился, даже разок прописал. Вот, смотри как покраснело, — с мнимым беспокойством в голосе провёл указательным пальцем по уже и правда покрасневшей скуле и вновь хмыкнул. — Борзый. От этого насмешливого «борзый» стало тошно. Действительно, Антону стоило бы побеспокоиться за себя сейчас, но нет. Отчего-то он не задавался вопросом, за что Рома так поступил именно с ним. Он ведь не сделал ничего предосудительного. Никаких причин для подобного отношения не давал, не провоцировал. Просто жил в классе, стараясь стать невидимым, словно призрак, лишь бы оставаться незамеченным. От Ромы вообще всю неделю держался на расстоянии, и от Полины тоже. Просто потому что боялся. Как же тут не бояться, когда класс чужой, и ты в нём тоже — чужой. Иногда казалось, что крыша у него не просто едет — она несётся со скоростью света. Одиннадцатый «В» вообще казался ему странным. Или это он странный? Конечно же Антон иногда порывался рассказать о себе, ну а вдруг они поймут, вдруг вспомнят? Но идея скончалась так же быстро, как и зародилась. Он же не мог подойти и выложить всё как есть. Вот что бы он сказал? «Прикиньте, меня вдруг убили, точнее, сначала убили Ромку, а потом и меня. Каким-то образом я переродился, и вы вдруг все обо мне забыли, коллективная амнезия, круто, да?» В лучшем случае — посмотрели бы с укором и странно, мол, совсем идиот, что ли? В худшем — сдали бы в психушку, не иначе. Ни один из вариантов его не устраивал. Так какова причина ненависти? Или Рому бесил сам Антон, без каких-либо весомых причин? Мысль показалась воистину нелепой, но пользовался ли когда-либо логикой Рома? Это же, блять, Рома! Всё равно, что махать красной тряпочкой перед быком. Рискованно и глупо. И, наконец, словно молнией, в голову ударило пытливое: «Так почему?» Пока он думал и метался с одного вопроса к другому, Рома наблюдал и упивался быстро сменяющимся спектром эмоций на его лице и всё же позволил губам дрогнуть и расплыться в гадкой улыбочке. Ведь глаза Антона недоуменно расширились — точно монеты по пять крон. — Медленно же до тебя доходит, — Ромка задрал подбородок, склонив голову набок, демонстрируя своё превосходство, тем самым принижая Антона одним только взглядом. Строит из себя, блять. — Ну и за что? Я к Полине не подходил, и тебя тем более не беспокоил, — Антон действительно недоумевал. Всё-таки Рома пытался выставить его каким-то клоуном. Арену заменил спортзал, а вместо обещанных помидоров в него полетели бы баскетбольные мячи, а может и не только. Но, благо, не без участия Бяши, его не поймали. Антон впадал в ужас, лишь представив, чем бы всё закончилось, если бы события приняли иной оборот. — А Полина тут ни при чём, — Рома развёл руки по обе стороны, словно произнёс нечто само собой разумеющееся. — Это всё ты. И двинулся к нему навстречу, всего на шаг, осторожно, лишь бы не спугнуть, попутно скрывая руки в карманы своих спортивных штанов. И снова этот изучающий пристальный взгляд, под которым Антон чувствовал себя загнанным в какую-то коробку, и хрен теперь он из этой коробки выберется. Антон недоуменно захлопал глазами, пытаясь подавить громкое «я?», а потом и: «Да, Рома действительно доебался с нихрена». Рома не стал церемониться, вздохнул и подытожил: — Меня выводит, что ты в одном классе со мной… — он двинулся снова, сокращая дистанцию. — Твой, блять, краснющий ебальник… — и ещё шаг, словно пантера, твёрдой походкой подступал, а густой бас всё становился громче, нарастал. — Взгляды непонятные в мою сторону… — Антон проглядел, не заметил, как тот приблизился и уже стоял вплотную. — Думаешь, я долбоёб, нахуй?! Антон опустил глаза, ощущая досаду от мысли, что его раскрыли. Так легко и так нелепо. — Да, именно этот взгляд, — Рома сузил глаза. — И в первый же день этот твой вопрос о том, не помню ли я тебя. Ещё тогда ты показался мне странным, — он нахмурился. — Даже сейчас, долбан, продолжаешь смотреть на меня так. Он крепкой хваткой сжал ворот футболки Антона, внезапно притянул и грубо встряхнул, широко раскрытыми глазами вглядываясь в лицо напротив. Блять. Точно скоро сорвётся. Антону такая тряска явно пришлась не по душе. Словно все внутренности разом завибрировали, а голова начала больно пульсировать. Очки съехали и уже нелепо сидели на переносице. — Воротит от таких, как ты, — прозвучало действительно правдоподобно. Антон поверил. Слышать, как твой бывший лучший друг говорит о ненависти, а именно ненависти к тебе, оказалось очень болезненным. Былой энтузиазм выглядеть сильным поутих, и губы предательски дрогнули. А ведь Антон уже было подумал, что всё-таки сможет избежать неизбежного, но как бы ни так. Но это не значит, что теперь всё нужно сносить и терпеть. Поэтому он не станет поддаваться и под Рому ни за что не прогнётся. Как бы ни любил, какие бы тёплые чувства ни питал… Тот поступал гнусно, даже непростительно моментами. Раз Рома решил поиграть на его нервах, Антон тоже не станет церемониться и примет участие, ведь в эту игру могут играть и двое. Всяко лучше, чем дрожать. Он словно очнулся, грубо скинул с себя чужие руки, не без усилий вырываясь из цепкой хватки, едва от себя отталкивая. Внутренности наполнились чем-то жгучим, подобно кислоте, чем-то непередаваемым настолько, что захлестнувшие чувства заставили его сжать кулаки до побелевших костяшек. Сердце застучало бешено, как после спринта. Антон сейчас точно сойдёт с ума от происходящего. Мир будто замер, а он вместе с ним. Дыхание стало обрывистым, и грудь вздымалась ему в такт. Он вдруг поднял взгляд на бывшего друга. Губы изогнулись в подобие улыбки. Точно сумасшедший. И рассмеялся. Рассмеялся внезапно и бессовестно громко, что Рома аж опешил на секунду, явно подумывая, не свихнулся ли тот от страха и не слишком ли сильно его встряхнул, вот мозги и пострадали. На самом деле ему глубоко плевать, и Антон об этом знал. Ему бы даже польстило. Антон тут же затих, чувствуя, как начинает злобно скалиться. Что это вообще за бред? Что он несёт? Что-то бурлило, пытаясь вырваться наружу, что-то подталкивало Антона пойти против, броситься грудью на амбразуру. Что-то, похожее на вопиющее нетерпение и упрямство. Здравомыслие отключилось. Не поддавайся его напору. И ответь. Беспечно. И в мыслях, словно мантра, повторялось Ромино: «Воротит от таких, как ты». — Может, это всё твоя больная фантазия разыгралась? — он на автомате отступил на шаг, точно шестерёнки заработали и запоздало включили механизм, имя которому: «инстинкт самосохранения». А Ромка, не отставая, наступал вновь. Непонимающе смотрел, сводя брови к переносице, а Антон всё продолжал, не в силах остановить словесный поток, точно бессмертный: — И пялюсь не я, а ты? То-то я видел, как в классе ты с меня глаз не сводишь. У Ромы на скулах заиграли желваки. — Чё, сука, вякнул? — рявкнул с налившимися кровью глазами, уже не пытаясь скрыть бушующую ярость. Долго ведь терпел. Кулаки изрядно зачесались. А Антон почти что с упоением и досадой единовременно осознал, что действительно помахал перед разъяренным быком красной тряпочкой, но всё же крикнул: — Что слышал! — и добавил с жаром: — Таращился ты на меня, говорю. Рома толкнул его одной рукой, грубо и резко, явно добиваясь позорного падения. Антон качнулся назад, отступил, но смог устоять. Он чувствовал, как сердце колотится у самой глотки, как что-то обрывается внутри и теряется. А Рома неистовым, злостным, громким басом продолжает: — Тебе бы, сучонку, рот закрыть и слова назад забрать… — А вот не заберу, — перебивает Антон, вытаскивая из себя последнюю крупицу смелости и, вдохнув побольше, на одном дыхании тараторит до зардевших щёк: — Ты больной. Смелости на Володю только хватило, он же тебе в жизни сдачи не дал бы, знал ведь это и, блять, всё равно полез, — на последнем слове голос срывается и становится тише от недостатка воздуха. Антон пытается толкнуть его в отместку, но Рома лишь слегка отступает, пока тот остановиться не может: — Кишка тонка сцепиться с равным по силе? И тут же осекается, заметно меняется в лице, лишь завидя после сказанных слов довольный Ромин оскал, опасный, не предвещающий ничего хорошего. Антон шумно сглотнул. Что не так? Что забавного в его словах? Рома снова шагнул к нему. Антон упорно стоял на месте несмотря на то, что выражение его лица с точностью выдавало то, как сильно он сейчас сбит с толку. Рома заметно расслабился и произнёс мнимым, мягким голосом, до тошноты: — И кто же равный? Ты, что ли, обосрыш? — в эти слова он вложил всю свою неприязнь, Антон аж напитался. — Ты не выёбывайся дохера, а то такими темпами до дома сегодня не доковыляешь. Логика подсказывала, что Рома перегибает ради понтов. Но Антон видел, как у того ходят желваки, и признал с неохотой: у этого типа с тормозами беда. Слишком уж убедительно звучали угрозы. В руке Ромы вдруг сверкнуло лезвие ножа-бабочки, и Антон, завидя холодное оружие, невольно отшатнулся назад. И устыдился этого, закусывая до боли изнанку щеки. Блять. Тело пробила бесконтрольная дрожь. Ножом его и пырнули несколько раз совсем недавно. Воспоминания вылезли из щелей, как тараканы, явно добиваясь того, чтобы Антон расколол череп и выпустил их на волю. В сознании мелькнуло неожиданно: Разве Бяша не сказал, что Рома нож так и не забрал? — Ссыкло ты ебаное, Антошка, — хмыкнул Рома, явно чем-то раздосадованный, будто его только что бесстыдно обманули и огрели по голове чем-то тяжёлым, — а всё выкобенивался, — Рома взглянул в его глаза, злостно и горько, с заметным разочарованием, что Антону на секунду даже стало не по себе. — Я уж думал… — процедил он сквозь зубы, словно вкладывая в эти слова какой-то сакральный смысл. Он отвернулся, как натренированный солдат, с присущей ему резкостью, и в секунду перед глазами мелькнула яркая вспышка. Рома проехался кулаком по его лицу: сильно, болезненно, со всей ненавистью и неприязнью, ничуть не жалея сил. Мир Антона на секунду налился красным, в голове всё задребезжало, и он отлетел, даже не успев осознать произошедшее и пискнуть от боли, падая на пол с громким грохотом. Очки слетели с лица и, судя по всему, разбились. Ромка зло скалился, смешливо почти, но в глазах и тени ехидства не угадывалось. Одна лишь черная неприязнь. — Ну чё? Уже и не борзый такой, а? — в его голосе явно слышался маленький, но заметный восторг, словно он победитель, только что получивший золотую медаль. Антон развалился на полу в позе эмбриона, пытаясь отдышаться и прийти в себя. Земля под ним словно разверзлась, закружилась, а слова толком не долетали, их не было слышно: глухие, как под толщей воды. Рома ударил туда же, куда совсем недавно ударил его Антон, но намного больнее и ощутимее, до громкого звона в ушах и россыпи звёздочек перед глазами. Ромка оказался довольно злопамятным. Внутри что-то царапалось с остервенением. Проснувшаяся обида была до того огромной, мешая сознанию нормально работать, притупляя его противной, липкой чернотой, что Антона всего заколотило. Он чувствовал себя просто отвратительно. Развалился на полу от одного удара. Он был себе просто ненавистен в этот момент. Руки бесконтрольно дрожали, к горлу подступил ком. Мерзко. Но он не мог полноценно настроиться на то, чтобы встать и отомстить за содеянное. Потому что все ещё любил, все ещё надеялся, что это он. Тот Рома — его друг и человек, который был ему ближе всех на свете. В глазах потемнело. Голос его был ломким, холодным, но острым, как лезвие ножа: — И как? — Рома вопросительно глянул на него, не понимая, к чему этот вопрос, и чего он опять хочет добиться. Слова были топорными и злыми, но Антон не жалел о сказанном ни секунды: — Удовлетворен теперь, блять? — Антон горько засмеялся, как сумасшедший, не замечая саднящую щеку и больно пульсирующую поясницу — результат жёсткого приземления на твёрдый пол. И добавил в качестве вишенки на торте: — И кто же из нас теперь трус? В живот внезапно впечатывается тяжёлый ботинок Ромы. У Антона весь воздух вышибает из лёгких и в глазах предательски темнеет. Боль парализует ноги и заставляет жалобно застонать, но настолько тихо, насколько он может. Господи, блять. Какая же сука. Весь сжался, стараясь контролировать подступающую тошноту, лишь хрипло кашлянув, едва удержав рвущееся слюноотделение. Но создалось впечатление, что вместе с кашлем он выплюнет и все свои органы. До того было невыносимо больно. Очень. Больно. — Завали ебало, — холодно отозвались. Рома внезапно опустился перед ним на корточки, вплёл пальцы в волосы Антона, грубо откидывая его голову назад. От адской боли в глазах начало жечь. Рома заставил взглянуть на себя. Антон даже не пискнул. — Кончай ерепениться, хлыщ холёный, всё равно ответить нормально не можешь. Как иронично. Человек, всё это время защищавший тебя, сам же наносит раны. Глаза Антона наконец открылись и смотрели трезво на существо перед собой. Это не он. Не он. И вполовину не он. Пора кончать сравнивать Рому из прошлого и Рому настоящего. Ведь того Ромы больше нет. Как бы Антону не хотелось верить в лучшее, реальность, не щадя ни секунды, молотком проехалась по макушке, безжалостно разбивая все счастливые воспоминания на тысячи кусочков. Антон пытался собрать их и склеить, но разбитого уже заново не соберёшь. Он просто ужасен. — Пятифан, что ты творишь?! Живо его отпустил! От громкого мужского крика вздрогнули оба. Рома непроизвольно выпустил из своей хватки волосы Антона, теперь находящиеся в полном беспорядке. Обессиленный Антон лишь рухнул на пыльный пол, как тряпичная кукла. Где-то на периферии он уловил недовольные крики физрука, но разобрать сказанного не смог, в ушах все ещё гулко звенело. Как же так… Как же он так… На глаза навернулись крупные горючие слёзы, всё тело прошибло дрожью. Он стиснул зубы. В тот самый миг всё словно взорвалось подобно мощнейшей детонации. Разваливалось, как карточный домик, а сердце, до этого бешено стучащее в груди, успокоилось, стихло совсем. И мысль, всё это время прятавшаяся где-то в подсознании, стала истошно кричать: Как же я его ненавижу.

***

— Идите уже, видеть вас не могу, — сдалась Виктория Алексеевна. — Павел Владимирович придумает вам соответствующее наказание на понедельник, и даже не вздумай халтуру выдать очередную, Пятифан! — она махнула рукой, другой нервно откидывая волосы, понимая, что они не собираются в чём-либо сознаваться. Антон и Рома синхронно встали со своих стульев и поспешили ретироваться подальше, но та вдруг холодным, не терпящим возражений тоном, произнесла: — А вас, молодой человек, я попрошу остаться, — Антон, осознав, что обращаются непосредственно к нему, помявшись на секунду, послушно сел обратно на стул. Разум уже начал придумывать всевозможные нападки и худшие повороты событий. Он почти что с парализующим ужасом представлял возможный исход событий: что маму вызовут в школу, что ему придётся отчитываться и объясняться перед ней. Что папа в который раз разочаруется в нём… — Слышала от мамы твоей, что ты очень любишь рисовать, — совершенно спокойно начала она. Антон поднял на неё рассеянные глаза, явно не понимая, к чему она ведёт. — У нас есть кружок, ну, рисования, попробуй вступить уж… — губы её изогнулись в лёгкую улыбку. — Мне кажется, это намного лучше, чем ввязываться в бесполезные драки, как считаешь? Антон позорно залепетал: — Пожалуйста, не говорите об этом маме. Я постараюсь отстреляться на уроках, наказание выполню любое, просто… — голос Антона дрогнул, плечи заметно напряглись. — Не говорите. Она расстроится. Он впервые видел её такой. Маму. Хорошей, заботливой, о которой он так давно мечтал, и ему точно не хотелось портить с ней отношения. Виктория Алексеевна тяжко вздохнула. — Ну, даже если и скажу, сам ведь понимаешь, что виноват, — Антон поджал губы, потупился. — Ладно уж, раз ты обещаешь больше не создавать мне проблем. Но попробуй, правда. Записаться в кружок. Лишним не будет, — она тепло улыбнулась. И почему ей это так важно? Антон всё ещё непонимающе хлопал глазами. — У меня просто особая любовь к художникам. Тициана люблю, Боттичелли того же. Ой, ладно, не забивай голову, — и снова эта улыбка. Широкая и располагающая к себе. — Вот как, — Антон, задумавшись лишь на секунду, робко кивнул. Заманчивое же предложение. — Я… Хорошо, запишусь. И неважно, что рисовал он в последний раз достаточно давно. И неважно, что он толком не помнит, как держать в руке карандаш, и как под ним выводятся линии, вырисовывая нечто для него невероятное, пачкая руки грифелем. Это всё неважно. Ведь рисовать он самозабвенно любил.

***

— Антон! — Володя, до этого терпеливо стоящий у окна, резко двинулся в сторону Антона и тут же замер, подмечая саднящую щеку и понурый вид. Антон немного хромал и шатался из стороны в сторону, будто его укачивало. С каждым новым шагом его лицо морщилось от боли. Результат того, куда Рома без зазрения совести пнул, оставив след от ботинка в качестве подарка на идеально выстиранной рубашке. Володя сглотнул, встревожился заметно: — Ты в порядке? Антон поднял на него глаза. Ему хотелось горько рассмеяться. Ему было обидно просто донельзя. Не потому, что Володя вдруг исчез, а потому что он Антона во все эти ужасы не просвещал. Похоже, даже не думал просвещать. Не рассказывал, почему его в классе сторонятся. Не все, конечно, но достаточно большой процент. Не рассказывал, что над ним издевались. А Антон этого не знал и теперь горечь и какое-то странное чувство вины разливалось внутри него неприятно. Да, они знакомы всего ничего. От силы неделю. Да, Володя ничем ему не обязан. Но Антон уже считал его своим другом. Единственным другом. — А ты, Володя? — дрожащим от напряжения голосом спросил Антон. — Ты-то в порядке хоть? Он вглядывался в карие глаза напротив, пытаясь прочесть ответ на интересующий его вопрос, найти хоть какое-то объяснение. Володя ещё пару секунд озадаченно взирал на него, а потом, посерьёзнев, прогундел: — Прости… Я хотел рассказать. Но не думал, что это так уж важно. — Не важно? И когда бы ты решился поделиться этим со мной? — перебил его Антон. Голос у него напоминал скрежет, выдавленный какими-то усилиями. Володя устало потёр виски. — Мне просто было сложно это сделать. Я не хотел, чтобы ты знал, — он бегал глазами по коридору, смотрел куда угодно, хоть на висящие старые, пыльные люстры, главное не сталкиваться с пронзительным, осуждающим взглядом Антона. Он понизил голос. — Не хотел, чтобы ты тоже начал меня избегать. Ты, должно быть, уже знаешь, что я… — он немного помялся, но добавил смело, без обиняков. Прямо и без капли страха: — Пидорас, — он хмыкнул, завидя выражение на чужом лице. — Так меня в классе и называют, — продолжил Володя спокойно. — Ты уж извини, что не поделился. Я просто не видел смысла отчитываться. Антон изумлённо расширил глаза. Он не о том спрашивал. Он даже успел подзабыть об этом. Его заботило совершенно другое. Он шумно вздохнул и возмущённо выпалил: — Ты совсем дурак? — губы его сомкнулись в тонкую полоску, он нахмурился, перехватывая взгляд друга напротив. — Мне на это плевать! Меня волнует то, что над тобой издевались, а я об этом нихрена не знал! — Антон безрадостно хмыкнул, потупив взгляд в пол. Как же ему похер на чужие предпочтения. У самого были такие же. Были. Излечился. — И теперь я хочу спросить у тебя, — он двинулся к Володе навстречу и произнёс на выдохе: — ты-то в порядке? Володя пару раз моргнул, пытаясь переварить сказанное. Былой страх быть осуждённым сошёл на нет, и напряженные до этого плечи расслабленно опустились. — Тебе не противно? — ошеломлённо выдал Володя. Почему-то именно это он решил спросить. — Нет, ты действительно дурак, почему мне должно быть с этого противно? — не понял Антон, устало потирая веки. На самом деле всё он прекрасно понимал. Он тоже презирал ему подобных. Тоже с Ромой высмеивал в прошлом. И теперь стыдно. За себя, за предвзятость. — Ладно, давай опустим… — поспешил сгладить углы Володя, но Антон не хотел ничего сглаживать. Пускай это будет уроком. За то, что раньше ненавидел таких, а теперь вот… сдружился. Первым, кто поздоровался с ним, и тем, кто поддержал его в этом месте, был Володя. Он хороший человек, как бы Антон ни относился к геям в прошлом, как бы ни ненавидел себя. Он в новом мире, с новыми людьми. И гей сейчас — последнее, что начнёт его парить. — Потому что тебе нравятся парни? — Володя начал нервно озираться по сторонам, вдруг кто слышит их откровенный разговор, этого ещё не хватало. — И что? — продолжал Антон упорно. — Ты же не человека убил, ты просто любишь, вот и всё — сказанное казалось лёгким, словно дымка, что тут же развеялась и бесследно испарилась. Володя вдруг рассмеялся, окончательно расслабившись. Антон непонимающе захлопал глазами, ожидая последующих слов, хоть что-то на его сказанную реплику, но тот, наконец, затихнув, театрально смахнул слезу и выдал короткое: — Ты просто нечто, Антон Петров, — улыбка не сходила с его лица, он казался в непомерной степени счастливым. — Пошли в медпункт, а то выглядишь так, словно сейчас в обморок упадёшь, — хмыкнул он, — доходяга.

***

Медсестра, как обычно, отсутствовала. Володя впопыхах бегал в медпункте, обставленном всякими полками и шкафчиками, забитыми всякими препаратами, микстурами и мазью. Носился и неуклюже что-то ронял, каким-то образом умудрялся сталкиваться с мебелью, на которую, чтобы натолкнуться, нужен особый талант. Антон наблюдал за его копошениями со стороны, слушал возмущённое «Блять» и болезненное «Ой» и просто улыбался. Было приятно осознавать, что о нём кто-то заботится. Спустя некоторое время, по восторженному «О!», Антон понял, что тот наконец нашёл то, что искал. Он устало вздохнул, сидя на медицинской кушетке и обессилено разминая плечи. Антон смирился с тем фактом, что как раньше уже не будет, хоть и не до конца. Иногда он просыпался и резко вскакивал на кровати, как ошпаренный. Ночным кошмарам, казалось, не было конца. Холодный пот противно впитывался в майку и пижамные штаны. Он дрожащими руками протирал плечи, будто пытаясь отогреться. Ему было до ужаса страшно. Паника продолжала преследовать, не давая наконец облегчённо вздохнуть и принять происходящее. Антон просто устал. Антону просто страшно. Страх — всю неделю вылезающий и ползающий как хренова сколопендра по коже. Омерзительно. Он чувствовал себя персонажем какого-то второсортного триллера. До нелепого смешно это признавать, но боялся даже маленькую Олю, искренне думая, что та ненастоящая. Что все здесь ненастоящие! Опасался отца и мать, внезапно и подозрительно подобревших. Боялся Катю и Полину, волшебным образом сдружившихся. Боялся Рому, и до дрожи в коленках доводил его жестокий, пронизывающий взгляд. Боялся всех. А самое главное — боялся себя. Он буквально сходил с ума, когда мысли доходили до безумия, например, что жизнь до этого не существовала. Что то была лишь его больная фантазия. Всё выдуманное. Что вот она — реальность. Страшно. Страшно. Страшно. — Антон… — он вздрогнул от звучания собственного имени и от того, как сильно и яростно его трясли за плечи, будто хотели вытрясти из него душу. Антон сглотнул, поднял глаза на обеспокоенное лицо Володи, ощущая, как лоб покрылся испариной, а во рту стало ужасно сухо. — Что мне делать, Володь? — Володя впал в ступор, услышав подобный вопрос. Антон чувствовал себя беззащитным и слабым, а его дамба, не выдержав напора, раскололась на две части, выливая весь поток эмоций наружу. — Мне кажется, что все вокруг меня ненастоящее, и ты… — тело охватил тремор, взгляд потемнел, — ты тоже ненастоящий? — Антон… — Пожалуйста, — его голос охрип и сел, отчего просьба прозвучала, как мольба, — скажи, что ты настоящий, — ему было важно, чтобы его слова подтвердили и наконец успокоили. Он хотел почувствовать защиту от того же Володи, просто заверение в том, что все будет хорошо. Володя не стал вдаваться в подробности, лишь уверенно кивнул и твёрдо ответил: — Я настоящий, Антон, самый настоящий, — Володя говорил до того серьезно, что Антон аж проникся, — Это все тоже настоящее, и эта вонючая мазь… — он поднёс баночку с зелёным содержимым к лицу Антона, отчего тот даже на секунду опешил, — тоже настоящая, понюхай, вполне отрезвляет! — И правда, — горько хохотнул Антон, а затем в полной мере ощутил зловонный запах. — Господи, какая вонь, — он двумя пальцами зажал нос, уже неловко посмеиваясь. А Володе, почему-то, было совсем невесело. Он притянул его к себе и крепко обнял, заключая Антона в тёплую клетку. Володя был уверен, что ему сейчас нужны именно объятия. И он не прогадал. Володя не задавал каких-то лишних вопросов, хотя у него их явно скопилось много. Эти объятия дали Антону второе дыхание. Несмело подняв руки, он аккуратно обвил Володю в ответ, расслабленно прикрывая веки и вслушиваясь в чужое ровное дыхание. — Спасибо… — просипел он, постаравшись успокоить воспалённое сознание. «За то, что ты настоящий».