Back time

Приняв новую реальность, Антон будто скинул с себя какую-то огромную ношу, каменную глыбу, гору? Казалось, даже дышалось совсем по-другому. Словно воздух до этого не обжигал легкие, так и норовивший разорвать внутренности. Словно эта реальность до этого не приносила Антону тянущую боль. Еще вчера новый мир ощущался, как склизкий сгусток, оставляющий липкий, противный след. В районе солнечного сплетения красовалась метка, имя которой — гематома. Достаточно большая, округлённой формы, с фиолетовыми и красноватыми крапинками вокруг и желтоватым центром. Антон протяжно вздохнул, внимательно разглядывая её, осторожно касаясь кожи подушечками пальцев, чуть надавливая, оценивая уровень боли и морщась. Стоит отдать Роме должное — болело просто адски, иногда даже вздохнуть было тяжеловато. А лежать на животе так тем более — та ещё проблема. Мама, слава Богу, не видела, да и лицезреть ей такое не стоит, Антон не собирался её в это просвещать. Ведь заживёт. Заживёт так же, как заживает прямо сейчас душевная рана. А она затягивается. Неторопливо, медленно, но затягивается и бесследно исчезает. Все же не работает на Антоне пословица «любовь зла — полюбишь и козла». Ведь Антон любил не тирана, что бил не жалея, а человека, что относился к нему с заботой и теплотой. Он сделал для себя вывод — это конец. Возможно, остались ещё какие-то потаенные, мелкие кусочки чувств, но и они исчезнут без следа, стоит Роме продолжить делать гадости и устраивать подлянки — чувства выветрятся и придёт новое, заменяя старое, а именно — ненависть. Противоречивые чувства выматывали его. Вглядываясь в обезумевшие глаза Ромы, Антону становилось странно. Даже мерзко. Потому что его глаза были совершенно пустыми. Антон протяжно вздохнул, вытаскивая из нижнего ящика маленького комода футляр со старыми окулярами. Он, превозмогая удержать досадный стон, поморщился, вновь убеждаясь в их нелепости. Поцарапанные, толстые линзы, из-за веса которых на носу появлялись красные следы, отчего Антон постоянно тёр переносицу, чтобы дать отдохнуть и глазам и носу — расстраивали. Он натянул их, неохотно двинулся к зеркалу. Рассмотрел себя вблизи и хмыкнул. — Теперь-то точно выгляжу, как настоящий ботан, — произносит на выдохе, почему-то снимает их и вновь разглядывает. Проводит пальцами по когда-то золотистым дужкам, затем по толстой рамке оправы. И правда, нелепые. Но выбора-то и не было.

***

— Антон, где твои очки? Вот так вот. Прямо на пороге, будто чувствовала, что что-то не так. Мама встретила его взглядом, быстрым, цепким, как у сканера: пробежалась глазами по лицу, задержалась на щеке, прищурилась, поджав губы. Антон сглотнул, виновато опуская взгляд, и аккуратно прикрыл за собой дверь не столько от мороза, сколько чтобы отсрочить неизбежное. Холод был резким, но впереди его ждал разговор куда более обжигающий. — Так. Потерял, — коротко и лаконично, ничего не скажешь. Без очков он видел смутно, но все же видел, просто для этого нужно было находиться в определённом расстоянии, например, в метре максимум, если же дальше — очертания человеческого лица расплываются и остаётся лишь бежевое, блеклое пятно, прямо как в ужастиках. — Потерял? — вторила тем же тоном мама, но уже с заметным скептицизмом. — Да, прости, мам. — Антон опустил глаза, потупив взгляд на собственные ботинки, снег на которых уже растаял и влага впитывалась в обшарпанный временем коврик под ногами. Он прикусил губу в надежде, что мама все-таки поверит в его маленькую безобидную ложь и лишних вопросов не последует. Мама вздохнула. Как-то тяжко и протяжно. Качнула головой, оглядела его ещё раз. Хмурилась много. — Что с лицом? — второй заход. Повторное нападение, но уже под другим углом. И что ответить? На лице Антона выступила заметная паника. Он протараторил на одном дыхании, чувствуя, как предательски запотевают ладони: — Случайно ударился об угол парты, — охренительно. Гениально. Антон хотел произнести нечто вразумительное, но получилось как всегда. Перед ней врать было бесполезно. Он читался, как чистый, белый холст, ведь мама явно не была дурочкой, верящей в подобную чушь. И Антону лишь по удивленному и в то же время недоверчивому взгляду напротив стало предельно ясно — не верит. Он и сам не поверил бы в подобный сюр. «Господи, какой же стыд!» — кричали его мысли. Он нервно перебирал пальцы, сдирая заусенец и пытаясь срастись с полом воедино. Мама устало потёрла шею, что явно ныла от изнурительных домашних хлопот. — Антон, я пойму, если ты не хочешь мне рассказывать… — он поднял на неё удивлённые глаза, уже смотря исподлобья, — возможно, ты и сам вполне сможешь разобраться со своими проблемами, не маленький ведь уже, чтобы тебя опекать, — она вдохнула, глазами карими вглядываясь в глаза Антона, уверенно и четко произнося следующую реплику, — Но знай, если захочешь поговорить — я всегда рядом, я здесь, попробуй со мной делиться, — материнское лицо озарила улыбка, тёплая, и в то же время какая-то горькая. Антон даже опешил от подобных слов. Неужели это все? Он же очки потерял. Точнее, сломал, но мама ведь думает, что потерял. Разве она не должна его хорошенько отчихвостить? Недешевое ведь это удовольствие — очки. Ему в секунду даже стало стыдно за эту нелепую и детскую ложь. Лучше бы мама разразилась привычной ему яростной тирадой. Он наконец поднял голову и робко произнёс: — Прости, мам… — на секунду помялся, поняв, что надо сказать нечто другое, не менее важное, и выдавил, — спасибо. — Пока не за что, но раз ты… — она на секунду замолкла, с неким сарказмом продолжая, — «посеял» где-то свои очки — тебе придется носить старые, — первое слово она выделила особенно четко, ещё раз подтверждая мысль о том, что она ни на секунду не поверила в его крайне заурядное актерское мастерство. Значит, она прекрасно понимала, что очки он проворонил не случайно, — ладно уж, иди, переодевайся, кушать будем, — махнула она рукой в его сторону, попутно поправляя съехавшую лямку фартука. Антон твёрдо кивнул, поджал губы и поспешил в свою комнату. От стыда до сих пор горели щеки.

***

М-да. И как после подобного жаловаться на что-либо? Ему бы Бога благодарить за то, что мама его пощадила и не стала читать часовые нотации о том, какие у него дорогие очки и какой он бессовестный и безответственный, раз умудрился разбить нечто столь дорогое. Но, блять, старые очки ему давно малы. Да и видит он в них не особо ясно, нежели в тех новых, уже разбитых. «Ну и пусть»,— подумал Антон. Будет носить он эти очки с гордо поднятой головой. Нечего стыдиться. Он уж точно по этому поводу не комплексовал. Его в данный момент волновала не столько мысль о нелепых очках, сколько маньяк, что когда-то пырнул его. Да, встал он ни свет ни заря ради того, чтобы в свете дня рассмотреть место своей смерти. Все это время Антон избегал самые потаенные, страшные воспоминания, что скрывались в самых тёмных уголках его разума. Стоило мыслям позволить ускользнуть от его внимания — ужасающая картина снова и снова появлялась перед его глазами. Он намеренно избегал то место, где и произошёл сей инцидент. Ведь от страха волосы вставали дыбом, а в горле нещадно пересыхало, словно в пустыне. Колени подрагивали, и напуганный Антон лишь крепко смыкал веки, быстрым шагом обходя когда-то кровавое от его тела место. Но в этот раз Антон собирается вернуться туда. Он устал бояться и убегать. Нужно разузнать хоть что-то, что терзало его с момента, как он очнулся в своей постели целый и невредимый. Хорошо, он живой. Но каким образом? Как? И почему так? Почему в этом мире его не помнят? Разве такое возможно? Скажешь кому — засмеют и лично проводят до ближайшей в этом захолустье психушки из самых «чистых» и «добрых» побуждений. Ну уж нет. Антон лучше сам со всем разберётся.

***

Лес снова встретил его как-то подозрительно спокойно и так же подозрительно доброжелательно. Исчезла гнетущая атмосфера. Ему не показалось. Он, как если почувствовав присутствие Антона, зашумел, будто здороваясь. Кроны деревьев словно кивали, кланялись, не скрывая своей радости. Воробьи защебетали, и будто бы кружили лишь над головой Антона. — Да что за чертовщина… — шепотом протянул он, диву даваясь, и блестящими глазами рассматривая все вокруг. Даже снег вдруг под ногами перестал громко хрустеть. — Так… — пытаясь сосредоточиться, попутно натягивая на уже окоченевшие пальцы тёплые перчатки, произнёс он, — надо бы проверить место, что недалеко от моста… Он двинулся в сторону оврага, который сейчас весь был покрыт снежным ковром. У Антона ком застрял в глотке, стоило лишь завидеть, где недавно покоилось его бездыханное тело. Дрожащими ногами, пытаясь унять тремор в теле, он шагнул к нему и присел на корточки, проводя ладонью по нетронутому, ровно лежащему снегу. Казалось, что из него сейчас кто-то непременно выпрыгнет и утащит Антона вниз, под землю, не дав и шанса вырваться. Но ничего подобного, очевидно, не предвиделось. Антон пару раз моргнул, возвращая себе четкость зрения, выходя из прострации, облегченно выдохнул и встал. Осмотрелся вокруг, покрутившись на месте, будто таким образом ответы сами по себе проявятся перед его глазами. Но ответом послужила лишь мертвенная тишина леса. И в этой тишине ему было хорошо, словно он находился в каком-то вакууме, под чьей-то защитой. — Холодно… — и почему Антону здесь комфортно? Он и сам не знает. На светлых ресницах уже давно покоились снежинки. Он выдохнул, наблюдая за паром, взмывшим вверх и испарившимся. — Ничего не нашёл… — с ноткой досады произнёс он, — и что я вообще здесь делаю… К нему вдруг резко подлетел и уселся снегирь. Красивый, маленький, с красной грудкой. Антон опешил, не веря собственным глазам, разглядывая сие чудо, без тени страха устроившегося у него на плече. — А ты красивый, — улыбнулся Антон, впервые в жизни разглядывая подобную птицу так близко и четко. Снегирь повернул к нему свою маленькую, чёрную голову, коротко свистнул, словно понял Антона, вглядываясь чёрными глазами-бусинками в глаза напротив. Улыбка сползла с лица Антона, и смотрел он уже с нескрываемым интересом, боясь лишний раз вздохнуть и спугнуть миниатюрную птичку. — Ты меня… Понимаешь? — тихо шепнул он птице, чувствуя себя определенно сумасшедшим. Снегирь ничего не ответил, лишь продолжил смотреть на него, внимательно и задумчиво, словно переваривая и осмысливая сказанные им слова. Он щелкнул черным клювом, будто подтверждая словом «да», склонив голову чуть набок. Антон замер. Хотел спросить ещё что-нибудь, но снегирь улетел, быстро взмахнув своими крылышками. Он озадаченно смотрел вслед исчезающей за кронами деревьев птице, не совсем понимая, что сейчас произошло. — Показалось.

***

— Так, хулиганьё, я нашёл для вас подходящее занятие, — Павел Владимирович, не откладывая будущую казнь на попозже, подловил Антона у входа в школу, а Рому — когда хотел незаметно сбежать и прогулять. Он внимательно оглядел одноклассников, произнося нетерпящим возражений тоном, — чтобы после уроков стояли как штык около сортира, все ясно? Физрук хмурился, стоял в позе буквы «Ф», явно пытаясь показать, что шутки с ним плохи. Внушительная фигура даже как-то настораживала, подавляя своей тяжелой аурой ребят. Антон кивнул, лишь бы все это наконец кончилось, ибо стоять рядом с Пятифаном ему больше, чем просто не хочется. Рома же ничего не ответил, тем самым заставляя физрука говорить уже на повышенных тонах: — Пятифан, все ясно? — Рома щёлкнул языком, недовольно покосившись на преподавателя, и сухо ответил: — Да — все же, даже такой грубый хулиган, как он, относился к Павлу Владимировичу с неким уважением. Антон даже изумленно захлопал глазами. Ишь каким шелковым стал. — То-то же, и не смей сбегать, — физрук тут же расплылся в довольной улыбке, — все, поспешите на урок, не смею больше задерживать, — махнул он рукой, попутно направляясь в сторону другого здания, и добавил: — И чтоб я больше не заставал тебя за прогулами, Рома! Рома вздохнул, нахмурившись, покосился на Антона, раздраженно выдохнул и поспешил уйти. Антон фыркнул, прошествовав следом за ним, но намеренно замедляя собственные шаги. Рома тут же вальяжно плюхнулся на своё место, подперев ладонью щеку и устремляя глаза снова в окно. Антон, морально уставший и отчуждённый, ввалился в класс с большой неохотой. Его удручала одна лишь мысль о том, что ему придется сегодня отстреливаться в вонючей уборной. Трогать эти ведра, швабры, тряпки. Но самое худшее — унитазы. Лишь бы не вывернуло его прямо в них в процессе уборки. Бяша, завидев знакомую макушку, тут же вскочил с места, от чего рядом сидящий Рома вздрогнул, с некоторым удивлением смотря вслед уходящему другу в сторону Антона. Тот с широкой улыбкой и румяными щеками, уверенно протянул руку для рукопожатия. Антон, поначалу растерявшись, лишь тупо глядел на растопыренную ладонь, затем до него запоздало дошло и протянув глупое «а-а-а», отправил Бяше не менее добродушную улыбку, попутно сжимая чужую ладонь. — Ты как-на? — скрыв руки в карманы своих штанов, спросил Бяша, меняясь в лице с озорного мальчишки на немного обеспокоенного, взрослого парня. Антон, подметив его быстро сменившееся настроение, поспешил вставить: — Бодрячком! — ответил он слишком уж довольно, — как видишь, живёхонький. Бяша хмыкнул. Такой ответ его более, чем устраивал. — Да ты, я смотрю, Рокки Бальбоа, не убиваемый-на, — затем резко перепрыгнул на другую тему, — а с окулярами что? — он рефлекторно пальцем провёл по своей переносице, — Новые, что ли? Хотя, для новых выглядят херовенько. Антон, совершенно подзабывший о своих горе-очках, нервно улыбнулся, стараясь скрыть в голосе рвущуюся досаду: — Да нет, старые это, новые разб… Громкий грохот донёсся в самом конце класса. Ребята тут же устремили взгляды в сторону звука, подмечая, что подобный шум произвёл никто иной, как Рома, грубо пнув ногой стоящую рядом парту. Началось. Он встал с насиженного места и медленными, вальяжными шагами двинулся к парням. Бяша нахмурился, явно предчувствуя неладное, а Антон непонимающе наблюдал. Похоже, он опять каким-то образом задел нежные Ромины чувства. Что же на этот раз? Он рефлекторно отступил назад. И за это действо в ту же секунду себя отругал, досадно сомкнув веки. Он больше не хочет обнажать собственный страх. Не хочет больше смотреть в леденящие глаза, в которых явно кружила настоящая буря. Антон прикусил нижнюю губу, сжимая ладонь до побелевших костяшек пальцев. Перед его взором мгновенно выросла, словно гора, широкая спина Бяши. Антон непонимающе нахмурился. Хотел было возмутиться, что он не какая-то девчонка, чтоб за него впрягаться. Но он бы соврал, сказав, что ему неприятна протекция в виде Бяши. Антон понял, что история повторяется, но уже с главным злодеем в лице Ромы. Даже в этой жизни Бяша пытается его защитить. От своего лучшего друга. Но стойте, это ли не прекрасное чувство? Чувство мести? Рома ведь заслужил того, чтобы его поставили на место, укололи, задели. Антон все ещё метался от своего внутреннего демона к ангелу. Но демон оказался сильнее, и аргументы у него были более весомые, нежели у ангела. Антон вдруг почувствовал головную боль и подступающую тошноту. Мысли путались, и он тряхнул головой, надеясь вытрясти их наружу. — Хватит, Ром, ты уже достаточно набуянил-на, — нахмурился Бяша, пытаясь одним потемневшим взглядом передать всю гамму негативных эмоций. Рома от такого выпада поражено уставился на своего лучшего друга, будто не веря. Почему его самый близкий друг невозмутимо стоит и закрывает собой человека, которого искренне ненавидит? — Все нормально, Бяш, — твёрдым голосом произносит Антон, осторожно хлопая того по плечу, пытаясь до него таким образом достучаться. Но тот не сдвигается с места, как каменная горгулья прирос и отходить явно не собирается. Рома хмыкнул, проследив за этим жестом. — И с каких пор ты закорешился… — он лениво мазнул глазами по Антону с некой антипатией и нескрываемым раздражением, — с этим? — С этим? — возмущённо вторил Бяша, тут же бесстрастно отрезая: — Антон ровный-на, свой. — Рома чуть ли не давится воздухом от звучания этого твердого и вызывающего в нем отторжение «свой». И Антон это видит. Видит, наблюдает и не может гаммой Роминых эмоций напиться. Он ведь сам виноват, что решил против пойти. Или Антон не прав? Бяше плевать, друзья они, или нет. Если человек поступает гнусно, он его осудит. Поэтому Роме не стоило… — Ты сейчас копья ломаешь за него? — удивился, нет, обомлел Рома, — против меня идешь? Ты, блять, не за того воюешь, Бях. Бяша продолжал. Продолжал пронзительными глазами лорнировать чужие темнеющие, пытаясь остудить Ромин пыл. Антон, обведя взглядом класс, на секунду встретился глазами с Полиной. На лице её явно читалось беспокойство, тревога и немного испуг. Он её присутствия сначала и не заметил. Жаль, конечно, что ей приходится лицезреть эту сцену без шанса вмешаться. Её это явно… Тревожит. — А ты… — перевёл взгляд в сторону Антона Рома, видно пытаясь на того не сорваться, — какого хуя заришься на чужое? Опять начинаются эти выпады. Нелепые, бесполезные, и ребяческие. Просто глупые. Антон разочаровывался в нем все больше и больше. Казалось, куда ещё ниже-то падать, но Рома умудрялся дно ещё и пробивать. Ибо что значит «чужое»? Бяша ведь не какая-то вещь. Хотя, Рома и в первый же день истерил практически, молотя себя в грудь и с жаром требуя оставить Полину в покое. Поэтому не ново. Проходили. Бяша обиженно поджал губы и озвучил то, что волновало и Антона тоже: — Рома, я тебе не вещь… — он скуксился, — Мне это не нравится-на. Тоха просто… — А ты мамаша его? — чувствуя, как начинает вскипать, озлобленно рявкнул Рома, — Я задал вопрос ему. На лице его впервые Антон угадал зародившуюся эмоцию, а именно — обиду. Настоящую, безошибочную, горькую обиду. Его расстраивает, что близкий человек идёт против него, прет словно танк ради того, кого знает буквально неделю, а лично — хрен знает сколько. Рома слаб перед дорогими ему людьми — Антон об этом знает. Знает и нагло пользоваться этим будет. Ведь Рома сил на ненависть к нему не жалеет. Так чего же Антону жалеть? Все это время негативные эмоции подавлялись тёплыми чувствами и былыми воспоминаниями. Но всего этого больше нет. Розовые очки разбились с громким треском, и Антон внезапно протрезвел, словно его с головой окунули в снежный сугроб. И он, наблюдающий за этой сценой двух актеров, одновременно переживал за Бяшу и в то же время чувствовал некий триумф, будто надзиратель, следя за растерянным лицом Ромы и упиваясь, жадно глотая, словно воду, его эмоции. Трепет. Детский восторг. Удовлетворение разлилось по телу, и внутренний зверь Антона довольно замурчал. Однако он не собирался стоять в стороне и наблюдать за тем, как Бяша отдувается за него. Ему это не нужно. Он все же нашёл силы стронуть Бяшу, твёрдо шагнуть к Роме и тут же вцепился глазами в глаза. Тот сменил свою дешевую маску и посмотрел с явным раздражением и нарастающей злобой. Вот, что чувствует к нему Рома. Антон его раздражает и до тошноты ненавидит. И Антон вдруг почувствовал… Изменения. Понял, что сердце не заходится в бешеном ритме. Не стучит о рёбра как сумасшедшее. Он этому изумился, даже весь запал растерял. Неужели Антон разлюбил? Он и сам не может ответить на этот вопрос. Но бесспорно был уверен в одном: Он ненавидит Рому так же сильно, как тот любит Полину. Рома, пользуясь его секундной растерянностью, вдруг расплывается в гаденькой усмешке: — Ну как, Антошка, небось бо-бо? — театрально обеспокоенным и мерзким заискивающим голосом лепечет он. Антон даже не успевает озадаченно захлопать глазами, как Рома ощутимо тычет пальцем ему в солнечное сплетение, причём с избыточной силой, отчего приходится машинально согнуться, чувствуя, как по телу словно током разносится боль. Блять. Как же заебал. Ну уж нет, не дам я тебе в этот раз поглумиться надо мной! Антон устал бояться. Антону ненавистно выглядеть жалким и слабым. Он, выдохнув и крепко стиснув зубы, распрямился, гордо поднимая голову, как-то ухитряясь скрыть за улыбкой жгучую боль и расслабленно выдать: — Нет, мне вот даже интересно, почему… — с такой же неестественной интонацией и растерянностью захлопал глазами Антон, подперев кулаком подбородок, словно вдумываясь и вспоминая нечто важное. И тут же, будто по голове что-то ударило, словно гонг, с мнимым удивлением выдаёт громкое, детское: — Может, просто удар у кое-кого хилый, — хмыкнул он, довольный своим выпадом, — но ты уж сильно не расстраивайся. Рома внезапно движется к нему, машинально сжимая кулаки. Наверняка собирался хорошенько отлупить. — Прекратите, — холодный тон Бяши прервал не менее холодную войну. Рома и Антон, будто до этого загипнотизированные — синхронно повернули головы в его сторону. — и что ты тут устроил, Ромка-на? — бесцветным голосом спросил он, — Когда ты уже перестанешь этой хуйней страдать? Не надоело тебе? Едко, будто в кожу въедаясь. И до Ромы запоздало доходит. На лице появляется… Растерянность? Он смотрел на Бяшу в ответ, не находя что сказать и видно понимая, что в данный момент он выглядел по-настоящему глупо. Он что, действительно обращался с Бяшей, словно с какой-то собственностью, по праву принадлежащей ему? Будто у него отняли совок в песочнице и он разревелся, пытаясь вернуть отнятое. Рома почувствовал настоящий укол стыда. Антон вздохнул. Каким бы Рома ублюдком ни был, они оба проходили чуть ли не через огонь и воду. С самого детства вместе. Да, Бяша бы наехал. Да, сказал бы что-нибудь обидное, но явно не повернулся бы к Роме спиной. Бяша просто хочет вразумить его, показать, что то, что он делает — плохо. Но он ведь не ребёнок, все прекрасно понимает и делает. Делает же, с совершенно невозмутимым лицом творит зверские вещи. И Бяше от этого плохо. Рома рефлекторно руку вскидывает, робко протягивает и тихо произносит: — Бяш… — Потом поговорим, — перебил Бяша, — и Ромка-на… — секундная пауза, — не бери в голову, — вот вроде бы сказал не брать, но выражение его лица и то, как он из себя слова буквально выталкивал — говорило о другом. Рома молча, все ещё пребывая в каком-то ступоре, поплёлся обратно на своё место, растерянный, словно его только что беспричинно отругали. От былого запала и враждебного настроя ничего не осталось. Стоило Бяше сделать ему замечание, и Рома тотчас оттаивал. Возможно, это из-за того инцидента с вышибалами? Может ли быть, что после этого Бяша с Ромой вступили в конфликт? И в этом конфликте Бяша оказался прав? Потому Рома теперь Бяшу в подобное ввязывать не может и не хочет. Самое страшное для Ромы — увидеть на лице Бяши разочарование. Потому что Бяша не просто лучший друг. Они как братья, просто не по крови. Товарищи и близкие друг другу люди. В этот раз победа за Антоном. Надо бы порадоваться. Но почему же ему так… паршиво? Отчего же он не рад? Да что со мной такое? Антон, не ощущая прежнего восторга от победы — он уже улетучился, — перевёл усталый, печальный взгляд на Бяшу. Тот тяжело вздохнул, нехотя отлип от Ромы, обернулся и глянул на Антона, криво, будто натянуто, усмехнувшись. Тот тоже приоткрыл рот, собираясь что-то сказать, но Бяша не дал ему и слова вставить, пересекая попытку оправдаться одним выразительным взглядом. Но оправдаться за что? — Ты тоже хуй забей, — буркнул он, быстро отводя взгляд. Кривая улыбка мгновенно сползла с лица, будто её и не было. Антон не успел ни ответить, ни как-то смягчить ситуацию — Бяша уже развернулся и медленно пошёл к своему месту. Голова опущена, шаг тяжёлый. Он сел рядом с Ромой, не произнеся больше ни слова. И как-то… Отвратительно стало на душе. Почему же Антон не чувствует удовольствия от ссоры двух лучших друзей? Ты же этого хотел! Так чего теперь не рад?! Прыгай же, танцуй на месте, ты ведь счастлив? Счастлив же? Так почему же ты чувствуешь сожаление? Потому что он тоже когда-то водил с ними дружбу. Да, это в прошлом. Да, они его сейчас не помнят и знать не знают. Но он все ещё помнит, как разнимал их, когда те били друг другу морды. Помнит, как старался помирить, и Бяша, словно ребёнок, протягивал Роме оттопыренный мизинец, на что Рома, бурча, что они уже не дети, сдавался и проделывал тот же жест по просьбе Антона. В момент стало вдруг стыдно не только Роме. — Ты чего в дверях-то стоишь? Застрял? — знакомый голос друга раздаётся за его спиной и тот спешно к нему поворачивается. Лишь завидя Володю, он невольно расплывается в улыбке, забывает обо всем на свете и даже хочется своего друга от переизбытка эмоций обнять, ведь кто, если не Володя лишь одним своим присутствием поднимет Антону настроение? — Да, застрял, не видишь, какой я широкий? — с мнимой серьёзностью выдаёт он, расправляя плечи, пытаясь казаться шире, чем он есть. Володя с подобной шутки смеётся и подыгрывает, прокашлявшись в кулак, добавляет: — Да уж, не помещаешься. Идиллия. — Ля, педики вонючие, — раздаётся противный, осуждающий голос позади, словно свинье на хвост наступили и та громко завизжала. Антон поворачивается к обладателю мерзкого голоса и лицо сразу темнеет. Иван, который дурак. — Что ты сказал? — голос холодный, до мурашек леденящий. Антон может простить любое оскорбление в свой адрес, но на Володю, который все это время терпел их нападки — и пасти раскрывать не смеют. Рома же слегка дернулся на месте, немного наклонился, навострив уши и затаив дыхание, с нескрываемым интересом вслушиваясь в разговор. Что же теперь выкинет Петров Антон? — Педики говорю, вонючие… — Блять, Ваня, хлеборезку-то свою закрой-на, а то уши от визга твоего закладывает! — недовольно произносит Бяша на высоких тонах. Ваня изумлённо таращится на него, а затем лишь фыркает, явно раздосадованный, ведь не дали ему вдоволь поиздеваться над другими. Хмырь. — Вот именно! Ты хоть один день можешь вытерпеть без своих язвительных шуточек?! — возмущённо подхватывает одноклассница по имени Лена, что сидит за первой партой третьего ряда. — Цирк устраиваешь, а нам терпеть! Ваня жутко бесится, лицо его от злости побагровело, но ответить ничего путного не может. Да и Бяше он явно не посмеет что-либо сказать, потому что у него вон, цербер. Ромка даже нахмурился, подтверждая одним лишь взглядом чужие опасения. Поэтому Ваня запихивает колкие словечки и замечания в себя поглубже и утыкается глазами в свою тетрадь. Антон облегченно выдыхает и благодарно Бяше улыбается, а тот, заметив это, отсалютовал и подмигнул. — И что это было… — удивленный голос Володи вновь заставляет обратить внимание на себя. Антон лишь пожал плечами. — А вот фиг его знает. Володя вдаваться в подробности не стал, лишь мотнул головой, — а-ля, «да и черт с тобой, и что это за очки?» — улыбаясь, и поспешил сесть на своё место. Похоже, Володя привык к подобным оскорблениям, ибо даже не удосужился заступиться за себя — грустно замечает Антон. Зубы от ярости сжимаются так, словно Антон добивается того, чтобы они раскрошились. Твари. Он тут же плюхнулся рядом с Володей, попутно вытаскивая из рюкзака нужный учебник. Учителя все ещё нет, можно и расслабиться немного. И Антон, вдруг вспомнив интересующий его вопрос по поводу убийцы в маске, шёпотом спрашивает: — Володь… Тут это, — он нервно пригладил пальцами страницы тетради, — всякие маньяки не ошиваются? Володя голову к нему повернул, задумчиво прикладывая кончик ручки к своим губам: — Вроде есть тут один… — эмоции сразу же сменились. Животный страх, смешанный с отвращением, — Высокий такой, волосатый, — он вновь сделал недолгую паузу, поморщил нос и продолжил, — в маске медведя ходит, поговаривают. — Антон словно ошпарился об последнее предложение. Взгляд Володи был устремлён куда-то в пустоту, — Детей ворует. Знаешь, настоящая нелюдь, аж до мурашек, как на стене увижу объявление о том, что очередной ребёнок пропал… — его лицо тотчас темнеет, и ручку в руках он крепко-накрепко сжимает, — сразу до меня доходит, что его лап это дело. — заканчивает он и тут же расслабляется. Так… — А откуда ты знаешь, что в медвежьей маске? — из чистого любопытства спрашивает Антон. — От Катьки нашей, — кивает он в сторону Кати, — эта хрень её в свой гараж чуть не затащила. Если бы не Бяша с Ромой, признаю, как бы я сильно их не ненавидел — конец бы пришёл нашей однокласснице, — он подпер ладонью щеку и продолжил, — после этого Смирнова стихла совсем, язвить стала меньше, да и сплетничать вовсе перестала, — он ясными глазами взглянул на Антона, — и знаешь, мне искренне стало её жаль. Антон этому поверил. На лице Володи красовалось настоящее сочувствие. Ни с чем не спутать. Он вздохнул, вновь переводя взгляд на Катю. Надо будет её об этом как-нибудь расспросить. Вот только, расскажет ли она? — Мне тоже… Вот оно как. Так Рома бывает и рыцарем в сияющих доспехах. Похвально. И в то же время смешно. У него явно отсутствует золотая середина. Либо будет злодеем, забивающим толпой слабого, либо героем. Какая ирония. Ну да, он же не убийца. Так. Всего лишь тиран.

***

У одиннадцатого «В» отменили последний урок. Антон удовлетворенно на месте потянулся, расслабляясь и чувствуя приятное головокружение. Жанна Аркадьевна заболела, урока геометрии не будет. Красота, не иначе. Конечно жаль, что учительница заболела, но как тут не порадоваться подобной удаче? — Ты куда? — спрашивает Антон у торопливо собирающего свои вещи Володи. Тот, не отрываясь от дела, поднимает на него глаза и отвечает: — Мне в библиотеку надо, как раз время есть, — Антон понимающе кивает, а Володя вдруг добавляет немного обеспокоено: — у тебя все в порядке? Антон почему-то разражается смехом. В этом весь Володя. — Не смейся! У тебя совсем недавно было такое лицо бледнющее, да и сидел в прострации, меня не слышал, даже ослеп будто, я испугался, знаешь ли! — тараторил он быстро, местами прерываясь, чтобы вдохнуть воздуха и продолжить свою нескончаемую тираду. Он обиженно надул губы, скрестив руки на груди. — Прости-прости, я не хотел тебя напугать, — искренне каялся Антон, пытаясь скрыть рвущуюся улыбку. Но получалось плохо. Володя вздохнул, сдавшись. — Рад, что сейчас ты в норме, — он начал нервно перебирать пальцы, явно силясь спросить о чем-то важном, но никак не решаясь, — Антон… Антон автоматично кивнул, с интересом на лице продолжая вслушиваться в последующую реплику, но Володя вдруг осекается, явно выдавливая из себя полуулыбку. — Да так… Ерунда, — он закинул портфель на плечо, уже собираясь бежать в библиотеку, — хочешь со мной? Антон лишь отрицательно мотает головой, и Ветров, буркнув «ну и не хоти, до завтра», скрывается за стенами коридора. И чем же теперь заняться? Ибо до наказания остается ещё достаточно времени. Но думы тотчас прервались, стоило ему вспомнить про кружок рисования. Надо бы сходить. Антон поднялся на второй этаж, на котором сразу же послышался громкий шум детей из начальных классов. Визги и крики. Бегающее по коридору младшее и среднее звено. Он с улыбкой, и в то же время какой-то грустью наблюдал за резвящейся ребятней. А ведь с ними сейчас могла быть Оля… Настроение слегка испортилось. Он тряхнул головой и двинулся в сторону кабинета под номером триста пять. Поднял кулак над деревянной поверхностью двери и так и завис, соображая, что же ему произнести, переступив порог. Поздороваться? Да, просто поздороваюсь. Он робко постучал. Три раза. За дверью тишина. Ни гласа, ни воздыхания. Антон постучал ещё раз. Тишина. Он чертыхнулся, положил руку на металлическую ручку двери, дернул и потянул на себя. Открыто. В классе было пусто. Точнее, ни одной живой души не наблюдалось. Где же участники кружка? Возможно, ещё на уроках. Это он пришёл не вовремя. Помещение было окутано запахом масла, гуаши и бумаги. Антон вдохнул побольше воздуха в легкие, принюхиваясь и чувствуя, как внутри него что-то вдруг разгорается. Он оживает. Мольберты, одиноко стоящие и ждущие своих хозяев, на которых местами размазалась краска, которую не отмыть. Холсты, заполненные мазками, всякими зарисовками и надписями по типу «Здесь была Вика!». Открытые шкафы, полностью забитые художественными принадлежностями тоже были измазаны краской. На полу красовался флаг СССР — явно участники кружка приложили к этому руку. Антон, затаив дыхание, бродил по классу, с нескрываемым восторгом разглядывая каждую деталь от засохшей краски, до плохо отмытой палитры. Он, развернувшись, заметил одиноко стоящий в самом конце класса мольберт. Ноги так и норовили подойти, руки — дотронуться, а глаза — рассмотреть поближе чужое творение. Эта картина особенно сильно выделялась среди других работ. Антон выдохнул, аккуратно проводя подушечками пальцев по засохшей краске, боясь что-нибудь испортить. На холсте красовался парень со светлыми волосами и серыми глазами. На его лице явно читалась неподдельная скука, словно он в этой картине бесчестно заточен. Антон сглотнул ком в горле, изумленно разглядывая столь качественную работу. Портрет, который он с некоторой жадностью и пылкостью рассматривал, он мог назвать по-настоящему красивым. — Молодой человек, не трогайте мою картину, ещё заляпаете своими ручонками, а потом не оттереть ведь! — низкий, мальчишеский голос заставил отпрянуть Антона от прекрасной работы и устремить взгляд в сторону звука, машинально скрывая руки за спиной, будто пойманный на преступлении. Парень, удерживающий в руках ворох ватманов и большую коробку с краской, вдруг замер, начиная присматриваться. Оторопь, которой был охвачен Антон, тотчас развеялась. — Прости, я не собирался портить твою работу, просто на ней… — Муза… — внезапно и слишком уж честно произносит парень, все ещё не сдвигаясь с места. А после, водрузив вещи на ближайшую парту, так удачно оказавшуюся возле входа, прошествовал к Антону, — Виктор, — протягивает руку странный Виктор. Антон запоздало протягивает руку в ответ. — Антон. — Это же ты… — с придыханием произносит Виктор, меняя тему и внимательно приглядываясь к Антону. — Что? — непонимающе хлопает глазами Антон. Ещё один чудик, что ли? — На моей картине ты! — уже отчетливо громко выдаёт Виктор.. Слово «ты» с утроенной силой проносится эхом в помещении. Антон впадает в ступор от подобного заявления. Он, чуть помявшись, решается вновь перевести взгляд на картину, уже пристально и внимательно разглядывая незнакомого парня на ней. И замирает. На холсте точно был изображён он. Но какой-то вялый, томно глядевший на него самого, будто бы измотанный. — Я наконец нашёл тебя! — на радостях пролепетал Виктор, внезапно хватая ладони Антона и сжимая их в тиски. Антон даже немного перепугался от подобной реакции. Был обескуражен, не понимая причины подобной радости. Каким образом его изобразили столь точно? Даже волосы были взлохмачены и торчали как по линейке. Но парня по имени Виктор он не знал, и никогда до этого не видел. Антон с некой нервозностью прокашлялся и аккуратно вытащил свою руку из чужой крепкой хватки. Виктор на сей жест даже внимания не обратил. — Мы никогда прежде не встречались? — все же спросил Антон с излишней робостью. Виктор отрицательно мотнул головой. — Не виделись, — тут же отрезает Виктор, — я тебя выдумал на самом-то деле и успел запечатлеть на холсте, — он расплылся в широкой улыбке, словно выиграл джекпот, — невероятно, — и, сузив глаза, добавил: — у тебя очень интересная внешность. — Вот как… — глухо отвечает Антон как заевшая кассета. Он бы не сказал, что обладает какой-то выделяющейся и незаурядной внешностью. Обычный парень. Такой же, как и все. Поэтому он не мог понять этого воодушевления. Антон просто растерян. Портрет. С его лицом. Он не несёт в себе какой-то келейный, потаенный смысл и уж тем более здесь нечего опасаться. Виктор же сказал, что они не встречались никогда до этого. Но почему-то тревожно. Все-таки странные они… Эти люди искусства. Виктор, не произнося новых и… странных? Слов, прошёл вальяжным шагом меж двух стоящих мольбертов и выудил из кучи хлама, — а именно банок с краской, кисточек и кучи запачканных палитр, — немного мятый, чистый лист бумаги, и простой, твёрдо-мягкий карандаш, попутно вручая его Антону. — Рисуй, — кидает он воодушевленно, — ты же пришёл сюда, чтобы забыться? — Виктор снова улыбается, но более естественно. Антон наконец расслабляет плечи. Виктор, возможно, просто чудаковатый, но каких-либо негативных эмоций не вызывает. Антон кивает ему и неспешно забирает бумагу с карандашом. Скорее на автомате, нежели осознанно, он подходит к сложенным у стены мольбертам. Вытаскивает один — тот, что показался ему наиболее приличным, запачканным пятнами краски, будто хранящим в себе множество историй. И ставит его перед собой. — Вот, — доносится за спиной отчетливый голос нового знакомого. Антон бросает взгляд из-за плеча и улыбается, забирая из рук Виктора протянутую кнопку. Руки слегка подрагивают, но не от страха, а от нетерпения. Давненько он не брался за любимое дело, а сейчас вдруг накрыло. Глотает слюну нервно, сердце бьётся часто. Карандаш ложится в ладони как родной, и первая легкая, неуверенная линия появляется на бумаге. Это стало отправной точкой. Он больше не медлил: грифель скользнул по бумаге, выводя очертания леса. В какие-то моменты рука замирала, в другие — будто приходила в бешеный темп, заполняя когда-то чистый лист линиями, штрихами, тенями. На фоне деревьев появилась крохотная птичка — тот самый снегирь. Снег, рождённый на бумаге, будто оживал: сверкая, сияя, переливаясь в лучах воображаемого солнца. Он пытался передать ту самую полусонную тоску зимнего леса, его свежесть, молчаливую загадку. Рисовать весело. В особенности для тех, кто честен с собой. Словно говорить без слов. Антон не замечал, как глаза блестели от вдохновения, а лёгкая улыбка не сходила с лица: своя, сокровенная, чужим недоступная. Он отложил карандаш и отступил на шаг, с улыбкой рассматривая рисунок. В этот момент Антон чувствовал как его бесцветная жизнь обретает краски. Он живой. Настоящий. Счастливый. Рука Виктора легонько ложится на его плечо: — Добро пожаловать в кружок.

***

«Да вы издеваетесь», — пронеслось в голове у Антона, когда он уставился на ряд туалетных кабинок. — Вот швабра, вот тряпка, вот ведро — за дело, — отрывисто бросил Павел Владимирович, вручая каждому инвентарь. — И если повторите тот цирк, что устроили на моем уроке — пеняйте на себя, — усмехнулся он перекошенной, чисто формальной улыбкой, в которой не было и грамма шутки. Антону хотелось завыть. Туалеты драить надо! Он бы не назвал себя шибко брезгливым, да и не морщился раньше во время уборки, когда приходилось помогать маме дома. Но то был родной дом, а это — мужская уборная. Школьная. И она встретила Антона специфическим запахом: смесью дешёвого освежителя, застарелой сырости и аммиачного аромата, въевшегося в кафель и перегородки с годами. Белая плитка на стенах местами пожелтела, а пол под ногами был влажным и скользким, будто его пытались отмыть, но в итоге только размазали грязь. Один из унитазов с приоткрытой дверцей стоял с облупленным бачком, и в нём плавало что-то, что Антон не стал разглядывать. А рядом стоящему Роме, похоже, все было нипочём. Антон даже демонстративно закатил глаза. Единственное, что его беспокоило, это не станет ли Рома снова выяснять отношения. Все же, он прохода Антону толком не давал, все время доставал, вставлял свои неуместные колкие комментарии, вынуждая ими давиться. Успокаивало, что хоть физрук проследит за ними. Нечего бояться. — Так, парни, — Павел Владимирович почему-то стушевался, — мне отойти надо по делам. Я забыл сделать кое-что. Вы пока начинайте... Антон едва сдержал в себе позорную просьбу задержаться, но успел вовремя проглотить ее, чтобы не выдавать Роме, что ему не хочется оказываться с ним наедине. Павел Владимирович вышел, хлопнув дверью, и Антон прикрыл глаза, подготавливаясь к очередному пиздецу. Оставалось только надеяться, что Рома не станет его доставать хотя бы сегодня. Рома даже не полоснул по нему взглядом, что уже обрадовало. Антона такой исход событий более, чем устраивал. Он прикрыл веки, мечтательно представляя, как в следующий раз вернётся в кружок, и вновь прочувствует те самые незабываемые эмоции и впечатления. Интересно, кто ещё помимо Виктора посещает этот кружок? Антон мог с уверенностью сказать, что недолгое пребывание в классе ощущалось ему так, словно он попал в сказку. Антон с неохотой закатал рукава, стараясь не дышать через нос, и взял в руки швабру с облезлой деревянной ручкой. Он не спешил, стоял, нахмурившись, разглядывая пространство, будто надеялся, что всё это вдруг уберётся само собой. Опустил тряпку в воду, из которой сразу поднялся еле уловимый запах хлорки вперемешку с чем-то устоявшимся и затхлым. Скривившись, Антон выжал ткань и кинул со шлепком на швабру, начиная водить ею. По руке тут же потекла вода — тряпка была отжата наспех. — Вот говно, — выругался он себе под нос, чувствуя, как сырость забирается под ногти. Воздух в туалете и так был удушающе тяжёлый, но присутствие Ромы делало его буквально невыносимым. Они двигались молча, каждый по своей стороне, будто боялись случайно пересечься взглядами, или, наоборот, слишком этого ждали, чтобы снова сцепиться. У Ромы швабра в руке больше походила на дубинку, которую он с каким-то показным безразличием гонял по полу, не особенно стараясь что-то вычистить. Поначалу. Он фыркал, вздыхал, стучал ведром, будто нарочно раздражая Антона. Всё в этой уборке было унизительно: обстановка, запах, работа, и особенно то, что приходилось делить это пространство с человеком, в котором смешались прошлое, злость, боль и незаживающая привязанность. Во время того, как он решил было поменять воду, он вдруг вспомнил сегодняшний инцидент с Бяшей, и мгновенно напрягся. Сердце внезапно ухнуло вниз, словно его только что кинули в клетку с разъяренным и голодным тигром. Так, спокойно. Ничего не будет. По крайней мере, его пока никто не трогает. Никакой подлянки ни через минуту, ни через пять не предвиделось. Ромка лишь с бесстрастным и мирным выражением выжимал руками половую тряпку, попутно оттирая какую-то дрянь на кафеле и слабо морщась, словно делает подобное буквально каждый день. Антон, понимающий, что надо и кабинками заняться, хочет завыть и позорно сбежать. Но нельзя. Рома назовёт его неженкой, брезгливой девчонкой, неспособной даже отмыть унитазы от грязи. А сам же Рома и бровью не повел. Любую дрянь оттирает и ничуть не возмущается. Рома, вдруг почувствовав чужой пристальный взгляд, поднимает на Антона глаза, смотрит исподлобья и наконец разрезает гнетущую тишину на части: — Ты, блять, долго на месте вертеться будешь? — в произнесенном явно крылась некая издёвка и провокация, — глаза мне мозолить горазд, а как заняться делом — так умываю руки. Так, что ли? Антон тут же хмурится, чувствуя, что все-таки он тишину эту сглазил. — Я и занимаюсь делом, — последнее слово он произносит твёрдо, всем своим видом оповещая Рому о том, что совершенно не имеет никакого желания на споры. — Чёт непохоже, — продолжает гнуть своё Рома, — наверное, педики и за свои ручонки трясутся, раз ты даже тряпку выжать брезгуешь. Вот заладил, блять. — Я тебе уже сказал: я — не педик, — Антон чувствует, как спящая крепким сном до этого глубоко внутри злость начинает разгораться, и точно, не выдержав, вырвется наружу. А ему это не нужно. Знает ведь, что с ним лучше в драку не лезть. Потому что физически явно уступает Роме. Рома лишь хмыкает, снова сжимает серую тряпку и добавляет: — Пиздишь. И Антон всем своим естеством чувствует, как за его спиной тот довольно лыбится. Антон принимает лучшее, по его же мнению, решение — игнорировать. Не дать себе сорваться и держать голову холодной. Ведь Рома — это пламя, в которое нельзя подливать масла — тут же полыхнет пуще, сильнее. И Антон лишь молчаливо, словно солдат, твёрдой походкой проходит к своему ведру с уже успевшей помутнеть водой и тряпку в ту же воду опускает. Но Рому подобная реакция не устраивает. — Игнорируешь? — вполголоса спрашивает тот. Тон абсолютно безрадостный, более того — враждебный, вызывает полчище кусающихся холодом мурашек. Антон чувствовал, как с каждой секундой в нём накапливается злость глухая, липкая. Казалось, шорох тряпки, плеск воды, скрип кафеля — всё звучало слишком громко, слишком нервно. Тишина между ними не была нейтральной, она звенела натянутой проволокой. Он внезапно замолкает, и Антон уже хочет в облегчении выдохнуть, расслабиться, но голос Ромы вдруг раздаётся за спиной. Ближе чем следовало бы: — Я тебе нравлюсь, — по телу пробегает липкое ощущение. Раздражающее, стыдливое. От пренебрежительного отношения Ромы коробило, хотелось водрузить тому на голову это самое ведро вместе с грязной водой. Чтобы не нарывался. Это был не вопрос — самое настоящее утверждение и твёрдая уверенность в сказанном. Антон отпрянул от него как ошпаренный, тотчас всем корпусом разворачиваясь и опираясь спиной о холодный кафель, не давая Роме вновь к нему подступиться. Ноги мелко подрагивали от испуга. — Что ты творишь? — голос Антона позорно сорвался. И черти в чужих глазах торжественно ликуют. Рома доволен своим действием, ведь он получил то, что хотел, хоть и подобным способом, а именно — его реакцию. А Антон на его провокацию повелся, как последний дурак. Он явно выглядит застигнутым врасплох, всклокоченным и потерянным. Рома улыбается во все тридцать два, нет, точнее сказать — скалится. И горький привкус проигрыша, смешанный с досадой, неумолимо оседает на языке. Теперь Ромка, как ни в чем ни бывало, идёт выливать грязную воду в унитаз и возвращается к умывальникам, открывает кран и заполняет ведро чистой водой до краев. Антон чувствует в сердце самый настоящий беспорядок. Ох. Сердце бьется как заведённое, сильно уж перенервничал. Он поджимает губы, кусает нижнюю со всем остервенением и негодованием. И Антон вдруг решает ответно на того напасть. — Это я тебе нравлюсь, — голос дрогнул и получилось недостаточно четко, даже скомкано. Конечно же Антон в курсе того, что не нравится ему, но хочется отплатить ему той же монетой. Антон поворачивает к нему голову и замирает. Этих слов хватило, чтобы Рома, до этого бесстрастно стоящий и смотрящий куда-то перед собой, тут же из прострации вышел и поднял на Антона такой же рассеянный взгляд, красующийся на лице Антона минутой ранее. Антон едва сдерживает рвущуюся улыбку. Вот оно. — Нет, — низким басом отрезает Рома, с таким страшным, пробирающим до мозга костей спокойствием, что Антон сознательно понимает — это порог перед его яростью, — взгляни на себя. Антон, нахмурившись, все же прислушивается и поворачивает голову в сторону зеркала. Поворачивает и ахает. Весь раскрасневшийся, с ошалелыми глазами. Глаза блестят искрометно. Позорно, ужасно, отвратительно и абсолютно не в его характере. Дал себе послабление и вот что из этого вышло. Да один его вид выдавал с потрохами. — Ты мне не нравишься, — делает тщетные попытки Антон, все ещё не отрывая взгляда от собственного отражения, не понимая только, кого стараясь переубедить в обратном: Рому, или же… Себя? Он коротко смеётся, — я лучше земли наемся, чем признаю такую херню, — его заплетающийся язык Рому лишь ещё больше раззадоривает и провоцирует. — поэтому отвяжись от меня. Он полушёпотом, пожирая Антона парой темнеющих глаз, произносит: — Так ешь. — Что? — обомлев, Антон резко возвращает к тому своё внимание, явно не веря собственным ушам. — Жри говорю, землю, — уже на повышенных тонах вторит Рома, пожимая плечами. Антон сглотнул, понимая, что только что сам себе приговор подписал. И кто его за язык-то тянул? Рома ведь иногда воспринимает всё по-своему, буквально. — Не хочешь? Так не пизди, раз за базар ответить не можешь, — снова этот разочарованный голос. Снова этот взгляд, под которым хочется сжаться в маленькую точку. Рома закрывает кран, забирает своё наполненное ведро и проходит мимо, намеренно задевая плечом. Антон снова чувствует себя паршиво. Чувствует себя униженным и побеждённым. Рома всегда бьёт по самым больным местам. Рома всегда делает больно Антону. Рома ненавидит Антона. Рома унижает Антона. В районе солнечного сплетения начинает невыносимо жечь. Тело бросает то в жар, то в холод. Как же тошнит. Он не может больше держать голову холодной. Внутри что-то обрывается. Что-то важное, похожее на рациональность. Руки начинают жить отдельной жизнью и мелко дрожат, словно его только что ударило электрошоком. Антон не может подавить свою злость. И Антон решает. — Это сейчас месть за утренний инцидент? — не выдерживает Антон, стараясь говорить твёрдо, ровно, без заиканий, и у него это выходит. — Чё? — рука Ромы на древке швабры дрогнула, и он в недоумении замирает, внимательно прислушиваясь к следующей реплике. Решает подлить масла в полыхающий огонь. — Говорю: это месть за то, что Бяша впрягся за меня? — он переводит дыхание и жалит топорными словами, — Ну извини, что я тебя лучше. Совсем недавно внутренности скручивало от вины, а теперь от неё не осталось даже жалкой крупицы, и это чувство вновь заменила ненависть. И почему он только дал себе слабину? Опять. Может, тебя стоило бы окатить ледяной водой, чтобы до тебя наконец дошло, что это, блять, ДРУГИЕ люди? Антон чувствует, как спину его прожигают взглядом. Убийственным и яростным. Чувствует, как воздух тяжелеет, и за окном багровое солнце предательски заходит за горизонт. Чувствует, как начинает колотиться сердце у самой глотки и как ноги продолжают подрагивать перед неизвестностью. Рома молчит. И Антон не спешит что-либо добавлять. Подозрительная тишина окутывает пространство, и Антон шумно сглатывает. Он не успевает переварить происходящее, как тотчас грубо, с глухим стуком, оказывается впечатан в холодный кафель. Глаза безбожно забегали, руки затряслись, и нелепые окуляры скатились вниз, по переносице. Антон с замиранием сердца поднимает взгляд и цепенеет. Рома смотрит, буравит глазами безумными. Его лицо темнеет, руки подрагивают от ярости и он прерывисто выдыхает: — Ебальник завали, — скалится, произносит это слово на тон ниже, отчего у Антона леденеют все внутренности, — а то с моих рук земли и нажрешься по полной. Даю гарантии. Антон на секунду трусит, но лишь на секунду. Он сквозь силу ухмыляется, превозмогая свой страх. — А что, задело? — спрашивает, чувствуя, как начинает улыбаться. Гаденько. — Я только правду сказал. Рома резко встряхнул его, мёртвой хваткой вцепившись в ворот рубашки. Ткань треснула, и Антон с досадой понадеялся на то, что он сможет вернуться домой сегодня полностью одетым. — Ты доиграешься, обосрыш, — он угрожает. И угроза эта явно настоящая. Без блефа. Антон это понимает. Понимает, но остаток разума оглушает неконтролируемая злость. — За базар ответишь. Антон дрожащими руками с себя руки Ромы скидывает, поджимает губы и, преисполненный злобой, выдаёт: — Я сказал правду. — он выплёвывает слова едко, стараясь ударить побольнее. Чтобы непробиваемый Рома чувствовал. Чувствовал то же самое. Ту же боль, что разъедала Антону душу. — Ты как шавка себя ведешь. — Антон уже не мог остановиться. Гнев его распирал, и страх отступил. Он смотрел прямо, в упор, не отводя взгляда впервые за долгое время. — И я уверен, что не один так считаю, — теперь ровно, почти холодно. — Можешь дальше кидаться, можешь строить из себя самого крутого в этом посёлке, можешь пугать кого хочешь, но по факту ты ничего из себя не представляешь. Тишина между ними стала вязкой, как сироп. У Ромы дёрнулся уголок губ, будто он вот-вот снова вспылит. Но он только выдавил: — Рот закрой. — Не закрою, — уперся Антон, — я тебе в лицо сказал то, что другие не решаются донести, — выдохнул он. — Так что, если хочешь драться — бей. Только знай: это ничего не изменит. Ты всё равно останешься один со своим говном. А я хотя бы сказал правду. Ты всех расстраиваешь и всех разочаровываешь. Гнев Ромы вспыхнул мгновенно, только не как костёр, а как вспышка бензина на голом пламени. Лицо его перекосило, брови сдвинулись, взгляд стал мутным, будто он видел перед собой мишень. Антон знал, что ему больно, но не стал сдерживать себя от жестоких слов, поэтому закончил ровно: — И Бяша в тебе тоже разочарован. Задел. Задел за живое. Знает ведь, что Бяша самый близкий для Ромы человек. Ближе той же Полины. Знает, и больно делать будет. У Ромы желваки выступают на скулах и вена на лбу от ярости набухает. Антону кажется, что тот сейчас взорвется и убьёт его прямо здесь, в смердящей мужской уборной. Секунда. Всего лишь жалкая секунда. И он со всей мочи кулаком въезжает под дых. Из Антона весь воздух вышибает. Глаза расширились, и он, согнувшись в три погибели, болезненно застонал, с силой стиснув зубы. А Рома наблюдает. Наблюдает за его страданиями и… Любуется? Любуется тем, как Антон беспомощно корёжится на месте. Чувствует триумф от проделанного. — Я ненавижу тебя, — сипит Антон, с силой прижимая ладони к месту удара, словно таким образом сможет облегчить свою боль. Хотелось выблевать лёгкие. Рома запомнил, куда бил. Рома знал, куда вновь нанести удар, и не ошибся. И от этой мысли Антону становится так… Тошно. — Я тебе нравлюсь, — снова этот уверенный холодный тон. На секунду всё стихло, и Антон лишь по отдаляющимся звукам шагов понимает, что Рома направляется на выход из уборной, оставляя его с гнетущими мыслями совершенно одного. Дверь негромко хлопает, и он, убедившись в том, что Рома точно покинул помещение, расслабляет плечи. Хочется крикнуть тому вслед, голос надрывая в словах: «никогда!» и «ни за что!», но те выходить напрочь отказываются. Прямо сейчас Антону хочется осесть на пол и позорно разреветься. Но он лишь выравнивает дыхание, поправляет съехавшие очки и ещё долго, задумчиво смотрит в окно, за которым стоит прекрасный, зимний пейзаж, а снежинки в вихре кружатся. Рома сбежал, взвалив оставшуюся работу ему на плечи. Но Антон не думает об этом. Мысли заняты совершенно другим. Твёрдое: «Я тебе нравлюсь» проносится эхом в опустевшем сознании.