Back time

Как же я тебя ненавижу. «Я тебе нравлюсь». Антон мокрой тряпкой оттирал грязные туалеты с таким остервенением, словно намереваясь протереть в них дыру, всякий раз, отвлекаясь, и вспоминая сказанные Ромой слова. Он старался выкинуть их из головы. Старался стереть эту часть памяти. Но глупое сознание заставляло их выскакивать снова. Раз за разом. Опутывая душу чернотой. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. «Нравлюсь». Не нравишься ты мне, не нравишься! Тело не слушалось. Болело, ныло. Заканчивать работу не было стремления, но ведь надо. Антон даже боится задрать рубашку и взглянуть на цветущий, темнеющий синяк, образовавшийся на животе. Рома явно не оставил там живого места, бьёт как в последний раз, с присущей для него резкостью. Каждый вдох давался Антону мучительно. Каждый выдох же приносил некое облегчение. Ему хотелось хорошенько ударить себя по черепушке, чтобы протрезветь и забыть. Не дать себе обмануться снова. Не думать и не ломать голову на этот счёт. Прекратить загонять себя. Но почему Рома так уверен в сказанном? Да, Антон так остро реагирует только на него. Это глупо опровергать. В его присутствии Антон буквально тает, как льдинка, и этого сам же не выносит. Не выносит так же сильно, как не выносит самого Ромку. Антон ни разу не пожалел, что задел того, бессовестно вторгаясь в душу, и, обнаружив слабое место, запрятанное в самом дальнем углу, от посторонних глаз, ударил побольнее. Рома не жалеет его, издевается и, самое тягостное для самого Антона — унижает. Ох. Если бы душевную боль можно было обработать перекисью, приложить пластырь, сказав «у собаки болит — у тебя не болит», то в мире бы стало намного меньше проблем. Намного меньше боли. Но Роме было больно. Антон это знает. Лишь завидя разъярённое и опечаленное выражение лица, ему сразу же стало дурно, и на совсем маленькое мгновение его пробрало жгучее сожаление. Он знал, что это подло. Знал, что от самого Ромы ничем не отличился. Повёл себя как последний дурак вместо того, чтобы просто молча перетерпеть, игнорируя нападки, и спокойно разойтись. Но Ромка же ничуть не лучше. Антон лишь беседовал с ним на его языке. Ведь Рома по-человечески же не понимает. Живёт по каким-то своим диким понятиям, и сам этим же понятиям не следует. Лицемер! Он с некой ненавистью, до покрасневших пальцев рук выжал дурно пахнущую, грязную тряпку и, вздохнув, принялся за обработку остальных кабинок. Успокойся и закончи работу. Металлическая дверь громко скрипнула и послышались чьи-то грузные, неторопливые шаги. — Петров, ты законч… — физрук запнулся, завидя картину, где Антон сидит на корточках, сгорбившись над унитазом и с какой-то одержимостью обрабатывающим его, — Что ты делаешь? Павел Владимирович встал напротив кабинки, изумлённо на него таращась. — Не закончил ещё, тут ещё две кабинки, — опечалено отвечает он. Павел Владимирович озадаченно обвел взглядом помещение, затем утвердительно промычал, оперевшись о дверной косяк и явно пытался удержать рвущуюся… Улыбку? Чего это он улыбается? — Петров… Кхм, это… Унитазы трогать не надо было. Рома уже закончил свою часть и ушёл домой, почему ты до сих пор тут? — Физрук слова из себя еле выдавливал, неловко запинаясь, кашляя в кулак, явно стараясь не задеть и не смутить Антона. У Антона в голове что-то щёлкает и является запоздалое просветление. Он ещё пару секунд пялится на физрука тупым, ничего не соображающим взглядом, а потом до него, наконец, доходит смысл сказанного. То есть… он, что, целый час тут надрывался впустую? — Но почему… Почему никто его не предупредил? И до него вновь быстро доходит. Это все Рома. Намеренно умолчал, что надо всего лишь отмыть грязь на кафеле и подоконники желательно протереть. Все это не являлось непосильной задачей. Злился ли до этого Антон? Забудьте. Вот сейчас он крайне раздражен. Рома снова задел его гордость — посмеялся, выставил дураком и, не скрывая удовлетворения, отплатил той самой монетой. Местью за слова Антона. Пусть теперь отрабатывает, злится в одиночестве, всеми забытый, скребёт проклятые унитазы, как последний бедолага. — Что ж, ты молодец. За усердие хвалю, но давай, закругляйся, — физрук улыбается, по-доброму смеётся над детской наивностью Антона, стараясь разрядить обстановку. Но Антону это явно не помогло. Легче не стало. — Хорошо… Простите, — робко произносит он, прикусывая нижнюю губу. Рома обвел его вокруг пальца. На языке вертятся такие выражения, такая отборная брань, что Антон уже готов наплевать на изумлённого физрука и сорваться: выдать громкий, нескончаемый поток мата. Выходит, Рома его не бросал, не сваливал всю работу на него одного. Он выполнил свою часть, как и было сказано. А если подумать, то даже сделал больше, чем должен был. Антон же справился лишь с малой частью из-за своей болезни брезгливости. Может ли быть… Он тряхнул головой. Невозможно. Он терпеть не может даже дышать с ним одним воздухом. Не выносит находиться рядом, в одном помещении. Ненавидит всего Антона целиком. А всё остальное — просто совпадение. Так звёзды сошлись, и не стоит придавать этому значения. — Иди домой, Петров, — Павел Владимирович прерывает его сумбурные мысли, которые явно вели к какому-то печальному исходу. Он аккуратно забрал тряпку из его рук, от чего Антон будто очнулся, вновь фокусируя своё внимание на преподавателе, — иди домой, говорю, уже семь вечера, небось родные тебя заждались, — вторил физрук, уже нахмурившись. Но эта хмурость казалась напускной. Антон хорошо знал его. Он не умеет быть грозным. Но в редких случаях может дать хорошую оплеуху, это уж точно. Антон благодарно улыбается, но улыбка получается тяжёлой, вялой, будто выдавленной с усилием Он открывает кран, подставляет руки под ледяную струю и судорожно начинает намыливать ладони. Запах въелся в одежду, в кожу, и Антону невыносимо хочется смыть с себя это зловоние. Пусть не до конца, хотя бы частично. Дома он обязательно встанет под горячий душ. Схватив тяжёлый рюкзак, он закидывает его на плечо и стремительно направляется к выходу, не забыв на бегу бросить короткое: — До свидания! — И тебе не хворать, — улыбается Павел Владимирович.

***

— Ты сегодня поздно, — услышав негромкий хлопок двери, мама выглянула из кухни. Антон действительно сегодня припозднился. Солнце давно село, а зимой дни становятся короче и темнеет быстрее. Он, помявшись, нашёлся с ответом: — Да, просто после уроков оставили, — под нос бурчит он, стараясь врать как можно убедительнее, параллельно снимая мокрые от снега ботинки, — класс убирали. Мама утвердительно мычит, размешивая что-то в фарфоровой чаше: — Ясно. Папа тоже будет поздно. Поднимись, пожалуйста, наверх и позови Олю, она там совсем уже с этими уроками засиделась, а я курочку приготовила, такую вкусную! — игриво протягивает она, явно довольная своим творением. Антон же чувствует приятный аромат жареной курицы и охотно верит. Не каша с комочками, которой хотелось лишь давиться, а вкусная курочка от любящей матери. Антон сглатывает слюну в нетерпении и, ответив тихое «хорошо» — поднимается наверх по скрипучим половицам старой лестницы. Он пару раз стучит по двери, но, не дождавшись привычного «входите», бесцеремонно открывает её и замирает в проёме, невольно улыбаясь. Оля сидит за столом, ссутулившись, сосредоточенно нахмурив брови: решает свои ненавистные задачки по математике. Светлая, слегка отросшая чёлка собрана тонкой резинкой и торчит как рог единорога. Похоже, она так увлеклась, что не заметила, как он вошел в комнату, полностью погрузилась в процесс. Антон продолжает стоять, опершись плечом о дверной косяк, и с улыбкой наблюдает за ней. Не налюбуется. Жалко даже отвлекать, так старается. Оля вдруг отрывается от тетради, устало потирает шею и поднимает на него глаза. И стоит лишь взгляду скользнуть по нему, как она тут же оживляется, вскакивает с места и начинает торопливо сдвигать в сторону исписанные тетради и учебники. Уже в следующий момент она бежит к нему, чуть не спотыкаясь, и с разбега врезается носом ему в грудь. Антон чувствует, что от этой картины у него скоро точно треснет лицо, настолько сильно влияло присутствие сестры в его жизни. — Тоша, ты сегодня слишком поздно, а обещал не задерживаться! — обиженно произносит она, скрестив руки на груди и наигранно хмурясь. Вот ведь врушка — подмечает Антон, замечая её уголки губ, что тут же изогнулись в улыбке. — Прости, Оль, появились непредвиденные дела, вот и задержался, — он старался выглядеть максимально виноватым, но быстро растаял и расплылся в тёплой улыбке, — а ты, я смотрю… — глянул через её плечо на одиноко стоящий стол с учебниками, — усердно занималась? — Эта математика мне так надоела, просто сил нет. — возмущённо бурчит Оля. — Охотно верю, — хихикает Антон, — давай я помогу тебе с этим предметом позже, а то только с математикой у тебя возникают проблемы, — у Оли глаза начинают светиться от радости. Она, не думая ни секунды, быстро кивает головой и выкидывает громкое, — Хорошо! — Вот и порешили, а сейчас нам надо спуститься к ужи… — Тош, я хотела тебя кое о чем спросить, — перебивает его она, меняясь в лице, переминаясь с ноги на ногу и потупив взгляд на свои, превращаясь в образец робости. Антон автоматично кивает, тем самым показывая, что внимательно её слушает. Оля выдавливает из себя следующее: — я это… Скоро смогу ходить в школу? Я просто очень хочу. Точно! Он ведь со всеми этими приключениями совершенно забыл про Олю! Она ведь уже давно порывалась выйти из душного дома, познакомиться и подружиться хотя бы с кем-нибудь в посёлке, но из-за проблем со здоровьем и переживаний мамы, что лишь отрицательно качала головой, Олю из дома не выпускали. Антон запустил пятерню в свои волосы: — Оль, конечно! — Правда? — Оля сразу же меняется в лице. В блестящих глазах мелькнула надежда, смешанная с неверием, словно она в этом доме была заточена подобно принцессе в башне, совершенно не надеясь на свободу. — Правда-правда! — спешно подтвердил Антон на высокой ноте, точно уверенный в своих словах, — Уже в марте начнёшь ходить. Как раз потеплеет и не придётся бояться за твоё здоровье. Оля вновь затихла и застенчиво стала перебирать свои пальцы, явно стремясь спросить ещё что-нибудь, но колебалась. — Обещаешь? — тихо-тихо спросила Оля. Двинулась к нему и оттопырила свой мизинец, неловко протягивая Антону, дабы получить подтверждение его словам. Антон, расплывшись в улыбке и чувствуя, как внутри него что-то наполняется, что-то невообразимо прекрасное — протянул в ответ и крепко сжал своим мизинцем её. — Обещаю, — он произнёс это твёрдо, уверенно и четко, чтобы Оля точно убедилась и откинула ненужные сомнения. Губы Оли дрогнули, она немного растерялась такому серьёзному тону, но, переварив это, лучезарно улыбнулась. На лице заиграла радость. Оля просто хотела… Нет, мечтала выйти на улицу и как все обычные дети пойти в школу. Она ему верит. Верит его словам и ни капли в них не сомневается. В груди стало разливаться тепло и по коже приятно побежали мурашки от этой мысли. Как же он любит Олю. Как же он счастлив, что в этом мире она много улыбается. Как же он рад, что его семья в данный момент любящая, и он с уверенностью может это сказать. И Антон вдруг осознал. Он больше не хочет возвращаться в прошлое. Да, в этом мире Рома жестокий, наполненный холодной ненавистью к нему. Да, Антона здесь никто не помнит. Да, ему причиняют боль снова и снова. За столь короткое время он испытал такой шквал чувств — от отчаяния до искрящихся вспышек надежды, — что начал всерьёз сомневаться в собственной вменяемости. Он потерял Рому, но обрёл много новых, и хороших людей. Родители. Оля. Володя. Бяша. Тот же Виктор. Он понял что счастлив. Гематома ужасно ноет. Но он счастлив. Сердце рвётся на части из-за Ромы. Но он счастлив. Ты ведь счастлив? — Тош… — робкий, полный беспокойства голос Оли внезапно вывел из раздумий, — что случилось? Ох, надо бы контролировать свои эмоции, чтобы не беспокоить её. Оля не должна переживать. Оля не должна грустить. Пусть Оля всегда улыбается. Антон поспешил убедить её в том, что все в порядке. — Ой, Оль, да всё хорошо, я просто устал за сегодня очень, — он постарался улыбнуться, — а теперь пошли, нас мама внизу заждалась!

***

На этот раз он шёл через лес без страха, почти. Иногда оглядывался, опасаясь нарваться на маньяка и надеясь увидеть того самого снегиря. Но, к сожалению, птица так и не появилась. Он постоял ещё немного, вглядываясь в кроны деревьев, укрытые плотным слоем снега. Погода была, как назло, отвратительной: снежные хлопья сыпались с серого неба прямо в лицо, слепя и раздражая. Судя по воздуху, термометр уверенно показывал минус двадцать. Антон вздохнул и поёжился от очередного ледяного порыва. Ладно, может, снегирь появится завтра. А сейчас — в школу, греться. Он всё ещё надеется, что птица знает ответы, и он её найдёт. Или же она найдёт его. Школа казалась чужой и безликой, будто выцвела. Раньше таким казался лес: настораживающим, незнакомым. Теперь всё изменилось. Поднимаясь по ступеням, он торопливо растирал заледеневшие руки, пытаясь вернуть им хоть каплю тепла. — Э, пидрила, — прямо у входа в школу Антона ожидал ненавистный одноклассник Иван. Расслабленный, самодовольный, с кривой улыбкой и пожелтевшими зубами — будто только что нашёл клад, — Иван не спеша приближался нарочито вальяжной походкой, видимо пытаясь произвести впечатление. Антон прищурился, с явным подозрением встречая это показное «приветствие». Пугает, что ли? Смешно. Видно, Иван старался копировать повадки Ромки, но делал это так неуклюже, что он с трудом узнал в этой кривой походке знакомые движения. Мысль об этом невольно вызвала у него усмешку: язвительную, насмешливую. Иван, заметив, что его оскорбление никак не повлияло на чужое настроение, тут же переменился в лице и напрягся. — Че вылупился, клоун? — Ваня встал в позу буквы «Ф», свёл брови к переносице, едко выплёвывая слова. От его голоса у Антона уши закладывает. Он распрямился, глядя на того уже с нескрываемым равнодушием и, немного погодя, отвечает: — Да так, думал просто, что ты прикидываешься дураком. А ты, оказывается, даже не начинал ещё. — Многовато ты базаришь, — мгновенно вспыхнул Ваня, — пасть заткни. — Слышь, Вася, мы тут с пацанами посоветовались и порешили, что прекратим издеваться над тобой, — перебивает Ивана какой-то парень с чёрными, вьющимися волосами. Васей подобная гопота называет тех, кто по их мнению ничтожен. Это ещё кто? Антон такого не помнит. А нет, вспомнил. Этот парень тоже присутствовал у них на физре. Один из подхалимов Ромы, я так полагаю. Парень рукой отодвинул преграду в виде хилого Вани, и вместо него перед Антоном уже стоял кто-то более… Серьезный на вид. Он заметно напрягся. — Спасибо, — едко заулыбался Антон, — а то я уж начал думать, что это у вас форма ухаживаний такая. — Но есть одно «но» — парень проигнорировал вопрос Антона, и продолжил: — ты должен пройти для этого испытание. — Ещё чего, ищите дурака в другом месте, — с явным раздражением проговорил он, собираясь обойти незнакомца и наконец попасть в тёплое помещение. Но тот не дал ему уйти — снова возник прямо перед носом, и тут же сделал широкий шаг вперёд, перекрывая дорогу. — Ты не понял, — сказал он угрожающе. У незнакомца была странная мимика: глаза хитро прищурены, будто улыбаются, а лицо при этом холодное, равнодушное. Он напоминал лиса: голос — низкий, мягкий, почти вкрадчивый, но с оттенком чего-то тревожного. Однако на Антона это не действовало. Не тот масштаб. Вот Ромка — другое дело. Тот умел говорить так спокойно, почти шёпотом, что становилось по-настоящему страшно. По сравнению с ним этот парень звучал как-то несерьезно. — Ой бля, Денис, не трать на этого Васю своё время, просто врежь разок… Денис подошёл ближе, стараясь выглядеть внушительнее, хотя они оба были одного роста и комплекции. Да и Антон с места не сдвигался. Он не выглядит опасным. — Так вот, о чём это я шуршу-то… — Денис пошарил в карманах штанов и выудил зажигалку с мятой пачкой сигарет. Зажёгши, он приложил одну к губам, смачно втягиваясь и выпуская первый клубок густого дыма. — Либо проходишь это испытание, либо… — Либо что? — перебивает в нетерпении, чтобы названый Денис закончил своё длинное предложение, после чего Антон послал бы его далеко и надолго. — Либо попрощайся со своим дружком, — заканчивает Денис, вновь выпуская дым. Денис, уловив его растерянность, щёлкнул языком и, видимо решив, что Антон туговат и ему нужно объяснять поподробнее, добавил: — С Володькой попрощаешься. Услышав угрозу, Антон резко, почти безрассудно рванул вперёд, полностью отключив здравый смысл. — Вы не посмеете, — на тон ниже произносит он. Антон не сторонник насилия, но Денису всечь хотелось неимоверно. — О-о-о, ты нас недооцениваешь, Петрушка, — насмешливо отвечает Денис, выкидывая бычок куда-то в снег. От данного прозвища Антон нарочито морщится. — После уроков у повешенного, — ему и не нужно согласие. Он переводит взгляд на парней, не скрывая своего превосходства, и с ленцой продолжает: — Приходи один, не смей тащить с собой кого-то ещё, иначе мокрого места от тебя не останется, — заканчивает на низкой ноте, и, намеренно задевая Антона плечом, уходит прочь быстрыми и широкими шагами. Ваня и парень, имя которого Антон не знает, довольно ухмыляются грядущей стычке и спешно идут за ним. Интересно, этот Денис знаком с Ромой? Точно знаком. Антон готов поставить на кон свои зубы, до того был уверен в своей догадке. Возможно, они даже окажутся друзьями, ибо с чего тому было присутствовать на том представлении, которое состоялось на уроке физкультуры. Явно был одним, кто занимал первые ряды. Должно быть, это и есть проделки самого Ромы. Так сказать, месть за вчерашний конфликт. Антон уложить в сознании все же кое-что смог: они церемониться не станут, нанесут увечия и глазом не моргнут. Он стоял на крыльце школы, размышляя, как же поступить, сделать нужный выбор и не ошибиться, с неистовой злостью сжимая окоченевшие руки до побелевших костяшек. Сука…

***

Антон узнал о расставании Полины с Ромой случайно, от Володи. Тот обронил это почти небрежно, равнодушным тоном, будто сообщал о дожде за окном или отменённой контрольной. Но для Антона это прозвучало слишком резко, как выстрел. Информация ворвалась в его сознание, разрушая хрупкое равновесие, которое он едва удерживал с утра. Он отреагировал слишком бурно, слишком живо, неосознанно выдав свою заинтересованность. Володя удивился, он не ждал, что новость вызовет такую вспышку, и Антон поспешил прикусить язык. Он не мог понять, почему это так его задело. Вроде бы расстались — ну и что? Такое случается. Но теперь, когда он смотрел на Полину, на Рому, когда замечал, как между ними повисает какая-то тяжёлая, серая тишина, он начинал замечать то, что прежде упускал: они действительно отдалились. Что‑то произошло. Что‑то треснуло между ними задолго до этого утра. Но сейчас его волновало не это. Его взгляд всё чаще останавливался на Володе. Тот сидел рядом, уставший, с кругами под глазами, крутя в пальцах ручку. Выглядел он так, будто не спал полночи. Возможно, действительно не спал, может, сидел в библиотеке, может, просто не мог заснуть. Антону вдруг стало больно за него. За то, как Володя, по сути, ничего плохого не сделав, стал мишенью. За то, что его сторонятся, презирают просто потому, что он оказался не таким, как все. Просто потому, что он любил по-другому. Антон чувствовал: он не может оставаться в стороне. Он понимал, что скоро ему придётся сделать выбор: встать рядом с тем, кого травят. Даже если это обернётся против него самого. А потом его взгляд случайно натолкнулся на Рому. Тот сидел за партой, не поднимая глаз, с яростью чертя ручкой что-то в тетради, будто хотел проделать в ней дыру. Он был непривычно сосредоточен, но не на уроке, а на своих мыслях. И эта сосредоточенность была тяжёлой, мрачной. Что-то в этом показалось Антону тревожным. Холод прошёл по спине, когда он вдруг почувствовал взгляд. Он поднял глаза и столкнулся с тяжёлым, тёмным, раздражённым взглядом Ромы. В этом не было случайности. Это был осознанный, цепкий, неприятный прицел. В нём читалась антипатия. Почти враждебность. Антон постарался сохранить лицо, не отводить взгляд, удержаться от любых лишних эмоций. Он не понимал, зачем Рома так смотрит. Неужели всё зашло настолько далеко, что даже бездействие Антона стало для него провокацией? Звонок прозвенел неожиданно, резкой трелью разорвав напряжённую паузу, и он опустил глаза. Ненавижу. И Рома тоже ненавидит. Катя встала и направилась к выходу из класса, почти не глядя по сторонам. Антон мельком глянул на неё, и тут же вспомнил вчерашний разговор с Володей. Он уже собирался встать, чтобы догнать, поговорить, но дорогу ему неожиданно преградили. Перед ним вырос Рома. Молчаливый, сдержанный, но с таким выражением лица, будто у него не оставалось ни капли терпения. — Отойдём, — сказал он тихо, но с жёсткой уверенностью, и сжал Антону запястье сильнее, чем требовалось. Антон опешил, но быстро собрался. Попытался освободить руку — бесполезно. Захват был намеренно крепким, будто Рома хотел руку ему оторвать в случае чего, если он послушно не последует за ним. — Я никуда с тобой не пойду, — тихо ответил он, чувствуя на себе взгляды одноклассников. Всё внимание снова было приковано к ним, как будто сцена между ними была не чем-то редким, а уже привычным зрелищем. — руку убери. Володя медленно поднялся со своего места. На его лице не было ярости, или паники, только тревога и сосредоточенность. Взгляд — прямой, холодный, взрослый. — Рома, — сказал он спокойно, — отпусти его. Рома не повернулся, но плечи напряглись. Он не любил, когда его прерывают, но Володя не отступал. — Если тебе нужно поговорить — говори. Но не так. Мы не на подворотне находимся, — продолжил Володя, не повышая голос. — И не в том возрасте, чтобы устраивать сцены на публику. Молчание повисло на мгновение. Антон почувствовал, как хватка ослабла. Не сразу, но ощутимо. Антон бросил на друга короткий взгляд. Тот по-прежнему стоял спокойно, не отводя глаз от Ромы, будто показывая, что не отстанет, пока тот не начнет вести себя по-человечески. Только после этого Рома выдохнул, резко, будто сдерживал раздражение, и сказал уже не глядя на Володю: — Не лезь тоже. Не твоё это дело. — Его безопасность — моё дело, — ответил тот просто, и Антон едва не выронил челюсть, — он мой друг. А ты ему кто? Рома бросил на него быстрый, тяжёлый взгляд. На долю секунды в лице мелькнуло что‑то… Смутное. — Петров сам решит, — бросил он, чуть отпуская руку, и добавил с нажимом, переводя взгляд снова на Антона, хмурясь по новой. — пошли. — Я быстро, — заверяет Антон Володю. Тот сдержанно кивает и слегка успокаивается. Когда-нибудь, возможно, Антон всё расскажет Володе. Но не сейчас. А пока Рома, не особенно церемонясь, вталкивает его в тесную кладовку и без лишних слов резко толкает к стене рядом с полками, уставленными всяким хламом. Здесь пылятся потрёпанные футбольные мячи, коробки с неизвестным содержимым, стопки давно забытых книг. Теперь и Антон в этом списке. — Ну что, доволен? — голос Ромы резкий, полон раздражения. В нём сквозит злость, и Антон никак не может понять: за что снова? Что он сделал, чтобы спровоцировать очередную вспышку? Хотя стоп. Это ведь происходит постоянно. Изо дня в день. Он давно привык к такому «вниманию» со стороны Ромы. И каждый раз причина до абсурдного несущественна. — Что? — Антон моргнул, сбитый с толку, машинально потирая запястье. Тот сжал его сильно — на коже остался красный след. И ведь не впервые. Рома будто не знает меры. Будто Антон не человек, а таракан. А с тараканами Рома, как известно, не церемонится. — Из-за тебя всё, крысёныш, — Рома двинулся на него, и Антон непроизвольно начал пятиться. — Сначала Бяша, теперь и Полина. Это ты, гнида, всё испортил! — голос взлетел почти до крика, и сжатые кулаки говорили сами за себя: он едва держится, чтобы не сорваться. И это было страшно. Потому что у Ромы не бывает золотой середины, и если он начинает вскипать, то до конца. Антон замер. Сердце заколотилось. Но он не собирался уступать. Потому что бред очередной несет. — Ты вообще слышишь себя? — голос Антона звучал хрипло, но твердо. Он шагнул вперёд. Напуган, но не собирается пасовать. Рома фыркнул, глядя куда-то в пол, будто силы внезапно его покинули. Он отступил на шаг и глухо рассмеялся, горько, надрывно. Почти жалко. — Тебя когда не было, дышалось, блять, легко. А теперь ты тут всё заговнил. Всех стравил. Всё изгадил. И если ты не въехал сразу, то повторю: моё трогать не смей, понял? Антона пробрал холод. Этот тон даже не срывается крик. Это хуже. Это искренняя обида. Настоящая. Заставляющая внутренне съёжиться. «Моё»? Он знал, что у Ромы странное отношение к друзьям, особенно к тем, кто становится ему близок. Но чтобы настолько? Чтобы говорить о людях как о своей собственности? Сука, какой же абсурд. То есть, Рома затащил его в каморку, толкнул и разорался по причине того, что Антон якобы крадёт у него друзей? Да какого хуя! У Антона лопнуло терпение. И он, стиснув зубы с избыточной силой, тотчас разразился гневном: — Ты реально ебанулся? — отрезает Антон, не повышая голоса, но в каждом слове звенела холодная сталь. — Ты врубаешься, что несёшь? Я, что ли, виноват, что со мной общаются? Он обвиняет Антона в том, в чём самолично обосрался. Логика? Забудьте, у Ромы подобного не найдется. Антон внезапно стих. Лицо потемнело, и он с самой искренней, на какую только был способен, усмешкой, стал медленно, чётко и как следует подбирая слова, буквально выжимая из них яд, выдавливать следующее: — Но раз уж все так срослось, не приходило ли хоть разок в твою недалекую голову, что во всех своих бедах виноват только ты? В груди у Антона защекотало явно не от бабочек. Подобное чувство больше походило на извивающихся опарышей, порывающихся вырваться наружу. Он, всем своим естеством чувствуя, что самолично роет себе яму, понял: нужно остановиться. Пока не поздно. Остановиться, иначе он из этой кладовой живым не уйдёт. — Че вякнул? На лице Ромы тотчас выступила подлинная растерянность или даже… Осознание? Будто он впервые в жизни познал такую простую истину: земля на самом деле круглая, а он жил, наивно полагая, что плоская. Он некоторое время отуплено переваривал услышанное, будто пытаясь решить в уме сложное уравнение. А Антон всё продолжал гнуть свою палку, видно намереваясь её сломать. — Ты бесишься, потому что никто тебя больше не слушает. Ни Бяша, ни Полина. Ты просто остался совсем один. — Антон чеканил слова, и впервые за последнее время ощущал себя особенно удовлетворенным, — И не потому, что тебя предали. — Ромин взгляд потемнел, — А потому что ты сам — пустое место. Он сделал паузу: короткую, но смертельно точную, смотря Роме прямо в глаза: — Так что, если хочешь обвинить кого-то в своей никчёмности — встань перед зеркалом. Рома внезапно двинулся на него, намеренно наступая на ногу Антона, отчего тот на секунду опешил, поджав губы и силясь позорно не замычать. Взгляд Ромы вдруг стал безумным и по-звериному неестественным. Его широко распахнутые глаза пугали до дрожи в сердце. — Сука, я изобью тебя. Изобью до полусмерти, и твой труп лишь по весне найдут, если ещё хоть раз увижу тебя рядом со своими людьми, усёк?! — Рома пихнул его собственным телом, совершенно не жалея для этого сил. Антон, что совершенно не был готов к подобному действию, тотчас упёрся спиной о деревянную полку с торчащими кривыми гвоздями. Это было болезненно. Роме всё мало. Видимо, он Антона намеревается ещё и проткнуть. Антон уже собирался разразиться новой порцией нескончаемой брани, рассказать Роме о том, какая он мразь. Но. У Ромы на секунду появилось такое странное выражение, что Антон будто обжёгся. Так на него смотрел прошлый Рома. И этот Ромка, будто задыхаясь от следующих слов, произнёс их совсем тихо, хрипло и с некоторой… Болью? — Когда смотрю на тебя… Я себя чувствую херово. У Антона замерло сердце. И Рома, будто переключившись по щелчку и забыв о произнесённых словах, вновь натянул на лицо свою бесстрастную маску и сказал. Сказал то, что Антона точно заденет, сделает больно и заставит засомневаться в своей ценности: — Лучше бы тебя никогда не было. У Антона тотчас побледнело лицо и голова нещадно закружилась. Вот как. Значит, Рома и вправду желал Антону не быть. Не существовать. Не жить. И это убивало, резало без ножа. Знать об этом — одно, а слышать из уст от самого Ромы — совсем другое. Одарив оцепеневшего Антона своим фирменным яростным взглядом, тот широкими, стремительными шагами вышел из кладовой. У Антона всё внутри перевернулось, и одним простым «больно» этот ураган не описать. Было невыносимо. Сердце так билось в грудной клетке, что кроме собственного пульса он ничего не мог разобрать. На те пару секунд потерялась возможность слышать и, возможно, даже дышать. Посторонние звуки стихли. Его словно окунули в кипяток, а затем, не дожидаясь, и в ледяную воду. Всего несколько слов, от которых буквально захотелось зарыться живьём в землю и никогда, никогда в жизни на глаза Ромке не появляться. Лучше бы тебя никогда не было. Он пытается вдохнуть хотя бы клочок воздуха, наконец ожить, успокоиться и унять раздрай в груди. Теперь он уверен, что подлянку ему устроил именно Рома. Никто иной. Он, только он. Антон не понимает, как человек может ненавидеть так сильно. Он был убежден в своей подлинной ненависти как никогда прежде. Рому невозможно любить. Лишь ненавидеть.

***

Антон стоит у того самого повешенного, ожидая своей грядущей экзекуции. Забавно. Изменилось многое, кроме этого нелепого «граффити». Он глазами втыкал на снег, стараясь откинуть гнетущие мысли и оттянуть время, разглядывая блестящие снежинки на кожаных ботинках. Он с трудом ускользнул от Володи, отбившись от его вопросов торопливыми, сбивчивыми фразами, в которые сам не до конца верил. Было видно, что Володя зол, разочарован, и не скрывает этого. Антон, нахмурившись, натянул шапку до самых бровей. Неловкость жгла изнутри. Он чувствовал себя виноватым перед другом и твердо решил, что завтра обязательно найдет возможность извиниться. Если завтра для него наступит. Денис без лишней паузы выходит из-за стены и, завидев его, тут же ухмыляется. Антона настораживает одно: рядом с ним никого нет. Ни одного из его привычных подпевал. — Похвально, — хохотнул Денис, — я уж было подумал, что ты сбежал. — он поежился от ветра, — Иди за мной. Денис, не дожидаясь согласия, двинулся вперёд. И правда, ведёт себя, как король. И они шли. Долго, в молчаливой, напряжённой атмосфере. Снег под ногами хрустел, и Антон невольно сравнил его со своими будущими ломающимися костями. Было бы странно сказать, что Антон не боится. Он боялся. Тремор в руках был неопровержимым тому доказательством. Бог знает, что эти люди могут ему подготовить и какую крысу подложить. Он даже уверен в том, что как только ослабит бдительность — те его толкнут в овраг и там, посмеявшись, оставят. К вечеру погода ещё больше раскапризничалась, разбушевалась. Казалось, в лицо летят уже не снежинки, а мелкие кусочки льда. Горло першило от морозного воздуха, и ноги уже окоченели. А Денис все молча шёл, не издавая ни звука. Антона это молчание только больше настораживало. Куда они идут? Они бороздят по снегу уже, как минимум, полчаса: через лес прошли, а местность, в которой они сейчас расхаживают, ему совершенно была незнакома. — Долго еще? — не выдерживает Антон раздраженно, вжав голову в капюшон, силясь спрятаться от морозного ветра. И перчатки сегодня забыл, так не вовремя. — Потерпи, доведётся и тебе свою песенку спеть, — ответил, нет, почти пропел шагающий впереди Денис, и в голосе его Антон услышал насмешку. Настораживает. Что же такого эти парни ему подготовили? А если он не сможет найти потом дорогу домой? Как же Оля с родителями? Что, если они начнут переживать? Ему этого ох как не хотелось. Не хотелось признавать, но он жутко нервничал. В животе неприятно скребло, и маленький комочек превращался в огромный шар, застревающий в горле. Они брели долго, и с каждым шагом всё явственнее вырисовывался мертвый пейзаж: покосившиеся здания с выбитыми окнами, облупившаяся краска на стенах, местами чёрные следы от пожаров. Вдоль треснувшего асфальта торчали ржавые дорожные ограждения, а вместо привычного городского гула стояла оглушающая тишина, нарушаемая лишь скрипом старых вывесок, болтающихся на ветру. Повсюду валялись обрывки газет, пластиковые бутылки и чьи-то когда-то белые кроссовки, давно оставленные и заляпанные грязью. Улица казалась вымершей: ни души, ни звука, будто это не город, а забытая временем декорация. Он замедлил шаг. Холод пробежал по спине. Всё здесь дышало запустением, и от ощущения чужого, жуткого безмолвия хотелось нервно оглядываться по сторонам. Денис наконец остановился, развернулся всем корпусом к Антону, словно вспомнив о его присутствии только сейчас, и попутно зажег сигарету, спешно припадая губами. — Задача простая, — сказал он, улыбаясь странно. — Идёшь до конца этой улицы и возвращаешься обратно. Целым. — Он усмехнулся, искоса глядя на Антона. — Думаю, ты справишься, Петрушка, — протянул он насмешливо. Антон нахмурился, чувствуя во всем происходящем какой-то подвох. Что-то, о чем Денис умалчивает. Просто пройти через эту улицу? Не ударят, не изобьют, не убьют? Просто пройти до конца? Ну нет, тут явно что-то не так. Вот только что? — Ну? Тебе нужно официальное приглашение? Или может… — он запнулся, будто ожидая барабанную дробь, — струсил? — прозвучало как вызов. Это и был вызов, но Антон не повелся на подобную манипуляцию, — Если так… — Не напрягайся уж, — прервал Антон его реплику, — я пойду. Денис заулыбался довольно. Неадекватный. — Мы будем ждать тебя в самом конце этой улицы, — он пальцем тыкнул куда-то в воздух, будто Антону от этого станет понятнее, — не разочаруй уж нас, Петрушка. — Да катись ты, — выплюнул Антон раздражённо, двинувшись в сторону двух высоких зданий и, прислушавшись к посторонним звукам, прошёл меж ними. Он шёл быстрым шагом, напряжённо озираясь по сторонам. Мороз впивался в кожу, пронизывая до костей. Он щурился, пытаясь рассмотреть конец улицы, но тот терялся где-то в сером мареве. Сколько же ему идти? Слева и справа над ним высились полуразрушенные дома, перекошенные, будто вот-вот рухнут. Между ними — остатки кирпичей, битый шифер, обломки балок. Он то и дело спотыкался, тихо ругался сквозь зубы и быстро выпрямлялся, словно стыдясь своей неуклюжести. Старые серые стены казались живыми, смотрели, давили, дышали затхлым воздухом. Всё вокруг было чужим, тревожным. Казалось, здесь что-то произошло. Или должно было произойти. Просто дойти до конца. Вдруг послышался лай, совсем далеко, отчего он сначала не обратил на это должного внимания. Но лай начал стремительно приближаться, становясь все более громким и угрожающим. И не один. Не два. Сколько их там? Антон, превозмогая свой ужас и рвущуюся панику, резко повернул голову на шум. И обомлел. Стая появилась внезапно — в начале одинокий лай, затем глухой хор, и вот уже силуэты мчатся сквозь сумрак улицы. Крупные, вздыбленные, с пеной на мордах и безумным блеском в налитых кровью глазах. Антон оцепенел. Кровь в жилах будто застыла. Его взгляд скользнул по раскрытой пасти собаки, по дрожащим в нетерпении лапам. Он чувствовал, как его тело перестаёт слушаться, ноги налились свинцом. Он сделал шаг назад машинально. Этого оказалось достаточно. Собаки взвыли и сорвались с места. Все сразу. Антона охватила паника. Его разум вытолкнул одну-единственную команду: беги. И он бежал. Сорвался с места, срывая дыхание, будто сам дьявол гнался за ним. Он не слышал ничего, кроме собственного пульса и злобного рычания за спиной. Оно становилось громче. Всё ближе. Воздуха не хватало. Ноги будто вот-вот подломятся. А в голове, как заезженная плёнка, крутилась одна мысль: они его догонят. От ужаса его трясло. Каждая клетка тела вопила. Внутри было настолько пусто и холодно, что хотелось завыть. Он свернул вправо, надеясь сбить преследователей с пути, но, проскочив через завал и распахнутые створки заброшенного двора, застыл как вкопанный. Перед ним возвышалась бетонная стена. Глухая, серая, без щелей и уступов. Ни перелезть, ни обойти. Тупик. Всё внутри рухнуло. Его накрыло волной животного ужаса, настолько сильного, что он едва не осел на землю. Казалось, он сейчас попросту взорвётся от паники. Он обернулся: шум приближался. Гортанный лай резал слух. Вот-вот они выскочат из-за угла. Он не успеет. Он знает, что не успеет. Грудь сводит от судорожных вдохов. Плечи сотрясает дрожь. Он пятится назад, спиной к бетонной стене, ногти впиваются в ладони, но это ничем не помогает. Паника съедает остатки воли. Это конец. Он хотел бы проснуться. Хотел бы вернуться на пару минут назад. Хотел бы, чтобы всё это была просто чья-то плохая шутка. Но всё настоящее. Холод. Запах псин. Липкий пот, бегущий по лопаткам. И пустая улица, ставшая его ловушкой. Бежать некуда. Неужели он не выберется отсюда? Неужели он умрет вот так? Я не хочу, не хочу больше ощущать подобное. Я хочу жить. Псы явились к нему, как нежданные гости: раздраженные и голодные. Антон туманными глазами следил за каждым их движением, боясь лишний раз двинуться и спровоцировать на новое действие. Он рвано выдохнул. Блять. Один из них кинулся в его сторону, и Антон, сомкнув веки до звёздочек, сделал широкий шаг назад, мысленно продолжая надеяться на спасение, и с ужасом ощутил, как земля стремительно быстро начинает уходить из-под ног. Антон падает. Падает, и с глухим звуком приземляется на что-то жесткое, отчего вскрик непроизвольно вырывается из него, не в силах совладать с невыносимой болью. Сильно стрельнуло в правой ноге. Он прерывисто задышал, широко распахнув глаза и, пытаясь выровнять дыхание, все ещё сотрясаясь от подступившего адреналина и ужаса, оценил обстановку вокруг себя. Он упал в яму. Не слишком глубокую, два метра с шапкой. Если он постарается — сможет оттуда выбраться. Антон поднял глаза, вглядываясь в спасительное круглое отверстие и оцепенел. Одна из собак внимательно наблюдала за ним, но никак не решалась спрыгнуть. Она громко, словно с досадой завыла и, проскулив, ушла. Он слышал, как лапы резко отталкиваются от земли и стремительно отдаляются. Его напряжённое тело мгновенно обмякло и адреналин начал медленно отступать, отчего притупленная боль стала ясно ощущаться. — Ох… Что делать… Антон пытается встать, но в ноге неожиданно простреливает болезненно и невыносимо. Он рухнул обратно на землю с глухим стоном. Кровь застыла в жилах и его начала поглощать настоящая, невообразимая, ужасающая паника. Он не может сдвинуться. Нет… Конечности замерзают. Нет-нет-нет. Только не это. Он вновь делает попытку и вновь, сжав губы от боли, падает обратно. — Ебаная хуета блять! — Антон отчаянно зашипел, с ощутимой силой ударив себя по ногам сжатыми кулаками, явно злясь и обвиняя их в том, что в такой момент как никогда подводят, — Давай же… Все тело дрожало. Не слушалось. Я здесь умру? В яме? Вот так? — Помогите! — отчаянный крик. Он знал, что его никто не услышит. Улица пуста, никто в здравом уме не станет здесь расхаживать. Снова тщетные попытки встать, усугубляющие его положение. С каждым неудачным разом нога становилась все слабее, нещадно дрожала и заставляла Антона коротко вскрикивать. Ему вдруг захотелось громко разрыдаться. Он в отчаянии. Он не выберется отсюда. Ни за что не выберется. Всего пара метров, чтобы добраться до желанного света, а он просто, блять, не может встать на ноги. Какая нелепая получится смерть. Ветер протяжно завыл. Холодало все больше, словно весь мир ополчился против него. Пар изо рта становился все явственнее, и Антону казалось, что он скоро превратится в ледяную статую. Зубы бешено застучали. Он уже не чувствовал ног. Не чувствовал рук. Глаза щипало. Такими темпами он словит обморожение. Не теряя надежды, Антон начал с остервенением растирать собственные ладони. Согреться. Хотя бы немного. Хотя бы чуть-чуть. Но и это бесполезно. Темнеет. Как же быстро темнеет. Или это Антон потерял счёт времени? Сколько он уже здесь сидит? Полчаса? Час? Антон как никогда уверен, что выглядит сейчас максимально жалко и нелепо. Ничтожно. Так легко повелся на провокацию и пошёл на поводу тех придурков. С чего он вообще взял, что они говорят правду и действительно оставят Володю в покое? Дурак. Теперь сиди в сырой грязной яме и умирай. Он вдруг вспомнил родителей. Олю. Как они там? Ищут его? Володю, что до сих пор на него зол. Бяшу, что впрягался за него. Виктора и кружок, в который он из-за этой ситуации сегодня не пошёл. И Рому с небрежно кинутыми, но искренними словами: Лучше бы тебя никогда не было. Антону захотелось истерически засмеяться, содрогаясь в конвульсиях. Мечты сбываются, Ром. Он же желал этого. Он же хотел этого. И теперь получит. Возможно, эта яма и станет моей могилой. У него начали нещадно слипаться глаза. Силы стремительно покидали тело, а ветер будто напевал ему колыбельную, словно стараясь изнеможённого Антона усыпить. Я больше не могу. И он не проснётся. — Не засыпай! Антон, вздрогнув, в этой безвыходной ситуации, подумал, что у него крыша не просто поехала, а стала уже, подобно истребителю, лететь, и начались слуховые галлюцинации. Вот голос знакомый слышится. Видимо скоро точно откинет коньки. Но голос повторяется, уже громко и раздражённо выкрикивая до боли знакомое слово: — Обосрыш! Нет, не может быть. Это не может быть он. Антон устало поднимает голову и бесцветными глазами смотрит вверх. Рома. Он судорожно, окоченевшими руками начал протирать глаза, чтобы точно убедиться в реальности происходящего. И, уверившись в том, что это точно Рома — поджал губы. Видимо он пришёл посмеяться над ним. Таким жалким и беспомощным. Он вдохнул холодного воздуха в легкие. — Ну да, как же ты мог пропустить такое зрелище… — он горько хохотнул и обомлел от звучания собственного охрипшего голоса. — Че нахуй? — озадаченно, и в тоже время с нотками злости спросил Рома, и Антон, не видящий его лица, что скрывалось в тени, почувствовал, как тот недовольно хмурится. — Ты же этого хотел, хорошо придумал… — Да что ты несёшь? Совсем что ли в этой яме мозги свои отморозил? — перебил его тот раздражённо. Недолго музыка играла, уже вот колкие словечки полетели. — Хочешь сказать, что не ты подослал ко мне подпевал своих? — не стал больше церемониться Антон, в лоб того уже спрашивая. Ему не хотелось даже смотреть на него. На пару секунд Рома подозрительно стих, а затем выпалил злостно: — Стал бы я потом жопу морозить и тебя, сука, искать в обломках. Рома действительно был раздражён. Будто готов был прямо сейчас прыгнуть в яму к Антону и хорошенько ему всыпать. А Антону показалось, что сказанное вполне себе логично. Действительно, зачем было его искать, если не посмеяться над его нелепой наивностью? И Антон, мучаясь от крутящихся в голове вопросов, наконец спросил, точнее, промямлил: — Тогда ты… Как ты… — Настолько тебя не вывожу, что даже в эту вонючую дыру приперся, посмотреть чтоб, во что ты вляпался. — съязвил Рома. — Очень смешно, — Антон демонстративно закатил глаза. Смешно ему. — Хватайся, — твёрдо произнёс Рома, как-то несерьёзно протягивая тому руку, хотя Антон не смог бы до того дотянуться, даже если бы захотел. И тот, это ясно понимая, вдруг осекается, — хотя, стой. Антон озадаченно захлопал глазами. — Возьми свои слова назад. — Чего? — Антон нахмурился. — Извинись и возьми свои слова назад, — Рома вторил вновь, стараясь говорить сдержанно, хоть и Антон в его голосе все же уловил нотки раздражения и обиды. Извиниться за что? Антон ни в чем не виноват. Но в его голову внезапно пришло озарение, словно включилась давно забытая выгоревшая лампочка. То есть, извиниться за то, что Рома сам обвинил Антона во всех своих проблемах? Он ведь сам заварил эту кашу. Сам виноват перед Бяшей и, возможно, — Антон конечно не уверен, — перед Полиной. Сам виноват в том, что в нем разочаровываются люди. Он САМ виноват. Антон ни в чем не повинен. Я лучше сдохну, чем извинюсь перед ним. И он, превозмогая перед собственной злостью, сжимая зубы, сказал: — Когда свист на горе раком станет, — хмыкнул он, еле выговаривая слова. Явно губы давно посинели, а конечности уже и так одеревенели. Рому этот ответ не устроил. Повисло напряженное молчание. Неужели он действительно полагал, что Антон извинится перед ним, откинув всю свою гордость? Нет уж, дудки. Антон уважает себя. — Ты понимаешь, что просто сдохнешь здесь, если продолжишь нести хуйню? — он чеканил каждое слово, видно пытаясь Антону эти слова в голову вбить. Напугать. Но Антон, ничем не сломленный, поднял обессиленную, дрожащую руку и, еле разжав ладонь, показал средний палец, криво ухмыляясь. Неясно только, узрел ли сей жест тот. Должно быть, узрел. — Вот и сдохну здесь, но перед тобой ни за что не извинюсь, — губы онемели, и ему казалось, что совсем скоро он потеряет способность говорить. — Виноват в своих бедах… — в горле болезненно першило, — Только ты. Рома явно сжал кулаки до побелевших костяшек. Антон был в этом уверен, как и уверен в том, что тот сейчас вспылит и разразится нескончаемой яростной тирадой. Но, немного погодя, лишь вздохнув, процедил сквозь зубы: — Блять, вот и подыхай здесь. И Антон, после сказанных Ромой слов, расслышал, как его тяжелые шаги стремительно отдаляются, ботинками наступая на снег. Сколько же его привалило? Антону бы тому крикнуть: «Нет! Вернись, вытащи меня отсюда! Прости меня!» но нет. Он ни за что этого не сделает. Ни за что не извинится перед тем, кто над ним издевается. Унижает. Бьет. Кто не может даже поразмыслить над своими действиями и, наконец, признать свою вину. Антон даже готов теперь съесть землю, чтобы показать Роме, что он предпочтёт почвой объесться, нежели пресмыкаться перед ним, хоть раньше этому и противился. А земли в этой яме полно. Но шаги вдруг стихли на секунду и, развернувшись в другую сторону, стали приближаться. Или это Антон надеялся на такой исход? Но нет, это самая настоящая реальность. Ромина макушка вновь появилась перед глазами Антона, и тот, явно все ещё противясь этому действию и даже, возможно, мучаясь вопросом: «зачем я это делаю?», тяжело выдохнул: — Сука… Обомлевший Антон лишь наблюдал, пытаясь совладать с собой и стараться не говорить лишнего. В груди закололо. Почему он вернулся? — Почему ты?.. Почему именно человек, так сильно его ненавидящий — вернулся за ним? — Вставай, — бесстрастно выдаёт Рома. Тот опешил, смотря на возвышавшегося Рому в ответ. — Что? — Вставай, говорю. — Я не могу, — коротко отрезал Антон. Он действительно не может. Ногу отдаёт невыносимой болью, и он буквально не чувствует её. — В смысле, не можешь? — Рома явно был озадачен таким ответом. Антон поджал губы. Не хочется говорить. Он ведь так старался. Так старался не показывать ненавистному человеку свои слабости, строил из себя смельчака, а на деле просто безрассудный дурак. И вот сейчас, так не вовремя, он предстал перед ним в самом ничтожном виде. И, нехотя, все же тихо ответил: — У меня нога… — Потянул? — совершенно спокойно спросил Рома. И от этого ровного, без тени насмешки голоса, Антон облегченно выдохнул. — Не знаю… — полушёпот, — но я её не чувствую. — Пиздец… — Рома явно устало потёр глаза, — Сейчас придумаем, как тебя вытащить. Антон, что бесконечно терзал себя вопросами, все же осмелился спросить: — Зачем ты это делаешь? — Чё? — будто Рома не понял, о чём его спрашивает Антон. — Зачем пытаешься меня спасти? Что тебе это даст? — вторил Антон громче. И снова молчание, словно Рома всерьез призадумался над ответом, тщательно переваривая данный вопрос. — Я это делаю из корыстных целей, ничего личного, — вновь бесстрастным тоном отрезал он, и тотчас, словно данная тема давалась ему тяжело, перепрыгнул на другую: — Так, ладно… Попробуй встать на одну ногу, здоровую. — Я не могу, — тихо и с досадой ответил Антон. — Можешь! — вдруг повысил голос Рома, у которого явно кончается терпение. — Прекращай, нахуй, ныть, и приложи усилия, иначе действительно здесь подохнешь. — У Антона, от слова «подохнешь», неприятно пробежали по телу мурашки. — Ты же этого хотел, — стараясь унять дрожь, тихо пробормотал Антон, явно надеясь, что Рома слов его не услышит. Но тот, не на радость Антону, все же расслышал кричащую обиду в его голосе, и терпеливо, но в то же время раздражённо, выпалил: — А я здесь причём? Антон промолчал. Действительно, причём здесь Рома? Всего лишь пожелал Антону не быть. И, вроде как, эти слова не должны были повлиять на его внутреннее равновесие, но, все же, это оставило болезненный след, подобно следу от того же ботинка Ромы. — Слушай, обосрыш… — устало выдохнул Рома, будто в данный момент имел дело не с Антоном, а с очень капризным ребёнком, — я не собираюсь слушать твои предсмертные слова и нытьё, которое ничего ни тебе, ни мне не даст. Антон лишь безмолвно слушал, не находясь с ответом на данную фразу, и Рома, снова теряя и так хлипкое терпение, громко и отчетливо извергнул злобным возгласом: — Сука, раз меня не слышишь, то подумай о своих родных! Устроил здесь драму, нахуй, как пиздабол последний! Антон будто получил хлесткую пощечину, которая заставила его, окатив ледяной водой, протрезветь и почувствовать укол стыда. Действительно, его же дома ждут родные. Оля, мама, папа. Они будут переживать. Они будут искать его. Возможно, ищут прямо сейчас. А он что делает? Устроил тут какой-то детский сад, штаны на лямках, заставляя Рому говорить с ним, как с какой-то пятилеткой. Но Антон в отчаянии тому выкрикнул: — Блять, я не могу встать, ты не можешь этого понять?! — Можешь! — снова это уверенное «можешь», которое бесило Антона просто до трясучки, но все же тактично промолчал. — И так… — начал Рома напряжённо, — теперь осторожно, медленно, постарайся ступать на здоровую ногу. Антон, от боли сжимая зубы, все же попробовал встать, но, предсказуемо, рухнул обратно на землю, даже не успевая произнести громкое «Ай». — На ногу здоровую ступай! — повторил Рома четко и, как казалось Антону, бесцеремонно врываясь этими громогласными словами в душу. И Антон попробовал снова, явно не ожидавший и шокировано наблюдавший за тем, как прямо сейчас твёрдо стоит на одной ноге. Получилось. С горем пополам, но получилось. И у отчаявшегося Антона появилась надежда. Рома будто скинул со своих плеч огромный камень и, облегченно выдохнув, продолжил: — Яма не глубокая, до тебя дотянусь, но попробуй чуток подпрыгнуть. — Ты издеваешься? — возмущённо спросил Антон. — Я не смогу… — Заебал нахуй, — перебил его изможденный Рома, — не могу, не могу, — он безжалостно перекривил Антона, добавив: — заткнись и делай! И Антон, явно злясь на Рому, что даже в такой момент находил силы иронизировать, дрожащими ногами попробовал сделать первый прыжок. Это было тяжело. Антон и так весь деревянный. Не вышло. Он, качнувшись, чуть не рухнул обратно. — Ещё раз. — холодный тон. И Антон, приложив все оставшиеся силы и представляя, как он выберется из ямы, как попадёт домой и как ляжет на свою тёплую кровать, что в данный момент казалась неисполнимой мечтой, оттолкнулся от земли и наконец прыгнул. Всего несколько сантиметров. Рома поймал его, резко схватив ледяную руку мёртвой хваткой, кое-как удерживая Антона на весу. — Теперь оттолкнись о стенку. — Я не… — Сука, оттолкнись, пока к херам не уронил тебя! — у Ромы дрогнула рука. Антон хоть и не особо тяжёлый, но удерживать человека в таком положении было неудобно. И Антон оттолкнулся. Не без огромных усилий Рома рывком потянул и вытащил его из будущей могилы, рухнув вместе с Антоном на снег. Они долго пытались перевести дыхание. Оба обессиленные и замёрзшие. Некоторое время они просто безмолвно сидели на снегу, но Рома поспешил нарушить молчание: — И насколько нужно быть тупым, — Рома прерывисто задышал, — чтобы повестись на слова А-шек, или, блять, взять того же Ивана. — Заткнись, — Антон не хотел слушать грязь, что постепенно стала выливаться из Ромы: нет у него сейчас сил на споры с тем. — Обосрыш, ты, оказывается, не только педик, но ещё и безмозглый, нахер, — Рома хохотнул. — Ты не видел через лупы свои табличку у входа? На ней чёрным по белому написано слово «ОПАСНО». Почему даже сейчас Рома не может замолчать и перестать делать Антону больно? Почему нельзя просто войти в положение, а не читать никому не нужные нотации? — Блять… — голос предательски задрожал. — Замолчи… Ненавижу те... — Рома перебил его, резко и неожиданно для Антона: — Я тоже тебя ненавижу, обосрыш. Настолько, что въебать до звездочек хочется. — Рома этими словами жалил, задевая и так покалеченную душу Антона, разрывая на части и делая ещё больнее, невыносимее, хоть и казалось, что больше уже некуда. Хотелось закрыть уши, отвести от него взгляд, ибо в глазах предательски скапливались слёзы, но Рома подобного сделать не давал, жёстко встряхивая как куклу Антона за плечи, словно пытаясь до того достучаться. Но вдруг. Вдруг лицо Ромы, совсем на секунду. На очень, очень короткое мгновение. Стало живым. Пустой взгляд, казалось, заблестел, а прежняя суровость и нетерпимость куда-то исчезли. И он, смотря уже светлыми, ясными глазами, произнёс вкрадчиво, чётко и, как показалось Антону, как никогда прежде, правдиво: — Но не настолько, чтобы желать тебе смерти. Антон сглотнул, внаглую таращась и уже не способный оторвать взгляд. Только недавно он ломался изнутри, вспоминая тяжёлое «лучше бы тебя никогда не было», от которого в груди зияла дыра. И вот сейчас, услышав совершенно противоположное, он понял, насколько сильно те слова запали ему в душу, и совершенно для него незаметно — терзали. Антон будто очнулся от ужасающего сна и сейчас, наконец, проснувшись, облегченно выдохнул. Только бы не дать себе слабину. Только бы позорно не разреветься. — Так что возьми себя в руки, и слушай меня! — Рома вновь встряхнул его, сильно, словно пытаясь Антона таким образом убедить своими словами громкими, неистовыми, пробирающими до мозга костей. Чтобы тот слушал. Слышал. — Завтра меня снова будет воротить от тебя. Это один хуй не изменится. Но сегодня — только сегодня — я протяну тебе руку, — он произнёс это ровно, сдержанно, непроницаемым взглядом смотря Антону точно в душу. — поэтому не выкобенивайся. Антон опешил, не зная, как реагировать на внезапный порыв, стараясь переварить сказанное. Но Рома, который закончил свою реплику, лишь молчаливо и напряжённо сверлил его глазами, что в вечернем сумраке показались Антону полностью чёрными. Он терпеливо ждал от него какой-то реакции. Не вставлял ненужных слов и даже брань, от которой из ушей лилась кровь, куда-то исчезла. Он серьёзен. Антон дрожащим, сиплым голосом спросил, очень-очень тихо: — Почему ты это делаешь? — Завали, — Рома пророкотал это с явным недовольством и раздражением, словно Антон выдал нечто по-настоящему безрассудно глупое, — Сколько можно об этом трындеть? — он рукой зарылся в волосы. — Я просто не хочу, чтобы ты сдох. Частично это моя вина, — он и правда раздражён. Затем он внезапно стих и, смотря невидящими глазами куда-то вдаль, добавил: — больше не хочу видеть чью-то смерть. Антон будто ошпарился об последнее предложение. Эти слова несли в себе какой-то сакральный смысл. Что это может значить? У Ромы, возможно, умер кто-то из родных? От этой мысли Антону вдруг стало горько. Этот мир жесток. Антону доведётся столько всего узнать о новых людях. Three Days Grace — I Hate Everything About you. Рома наконец снял свои руки с плеч Антона, сел на корточки, спиной разворачиваясь перед ним. Антон тупым взглядом сверлил его спину, совершенно не понимая, что тот хочет от него. А Рома лишь вздохнул и совершенно спокойно произнёс: — Забирайся мне на спину, чего ждёшь? Every feeling that I get Я испытываю всевозможные ощущения… Антон опешил. Залезть на спину? Это шутка такая? А если он его с себя скинет? Что-то ему мало хочется виснуть на Роме. — Я… Я не могу встать… Ноги… Я их не чувствую. But I haven't missed you yet Но пока по тебе не скучаю. — Блять… — Рома досадно вздохнул, словно предложил Антону нечто очень глупое. — Забыл, что ты сейчас безногий. И Рома, распрямившись, двинулся к нему, вновь опускаясь на корточки и внезапно поднимая Антона на руки. I hate everything about you Я ненавижу все, что связано с тобой… Антон обомлел от такого положения. — Ты что делаешь? Пусти! — вспыхнул Антон. Стыд-то какой! — Ты где живешь? — Рома словно его не услышал, проигнорировав тщетные попытки Антона, который пытался из его рук, похоже, спрыгнуть. Да что с ним такое? Антон, понимающий, что бесполезно просить пустить его на землю, робко произнёс: — В том доме, в лесу… — Ясно. Понял, кажется, о чем ты, — он свёл брови к переносице, пытаясь сориентироваться в местности, и с явной усмешкой продолжил: — Ну а теперь, обосрыш, все, что тебе нужно делать — это преспокойненько лежать и не нести хуйню. Ферштейн? Антону казалось, что все происходящее просто нереально. Why do I love you Так почему я люблю тебя? — И не смей засыпать! — вдруг вставил Рома. — Держи себя в руках! Говори со мной, трещи сколько хочешь, но не засыпай. Говорить? О чем Антон вообще может говорить с ним? Они разительно отличаются. Но все же Антону очень хотелось спросить одно, давно его интересующее: — А если серьезно, как ты нашёл меня? Рома нахмурился. — Полина мельком увидела, как тебя прямо у школы зажала гопота с параллельного… — Рома заметно напрягся, явно вспоминая произошедшее. Похоже, это заметно испортило ему настроение, — сразу же ко мне пришла и обвинила во всех смертных грехах, — он тяжко и досадно вздохнул, смотря куда-то вдаль, но только не на Антона, словно избегая взгляда изучающих глаз, — Потом и заявился к А-шкам, — он хмыкнул, — сразу же раскололись. Столько проблем бля, из-за этих… — он запнулся, явно пытаясь дать им подходящее название, — гандонов. — Никто меня не зажимал, — все, что смог пробормотать он с ноткой раздражения и обиды. Так вот, почему Рома пришёл вытаскивать его из ямы — ради Полины. Все ради Полины. Ну да, логично. Но Антон ей как никогда благодарен. Всё-таки хорошая она. — Как скажешь, — беззлобно хмыкнул Рома, явно не собираясь тратить время и силы на бесполезный спор. Антон ещё хотел бы у того спросить: Что тогда значили твои слова в уборной? Но смелости не хватило. И снова тишина. Но уже не гнетущая и не напряженная, а просто тихая, полная комфорта. И Антона невольно в этой тишине стало клонить в сон. Это пик, он больше не может держать себя в сознании. Он пережил за сегодня столько эмоций, столько всего. Больше нет сил. Он ужасно голоден и так же изнеможен. Но больше всего ему хочется упасть в сон. И всё же Антона настигла истина. А именно то, что Рома пришёл и, хоть и безо всякого желания — спас. — Эй, не засыпай, блять! — громкий бас Ромы заставил Антона испуганно вздрогнуть, чувствуя, как его снова начинают трясти. Глаза. Я не могу. — Я не могу, Ром… у меня совсем не осталось… — веки Антона тяжело опускались, не слушались, тело наливалось усталостью, готовое в любую секунду отключиться. Перед тем, как погрузиться в темноту, он успел разглядеть Ромино лицо — на том читалась не присущая ему тревога. Кажется, он что-то безостановочно повторял… Наверное, снова: «Не засыпай». Антон едва разлепил губы и прошептал последнее: — Сил… I hate Я ненавижу… You hate Ты ненавидишь… Так много хочется спросить. Так хочется поскорее попасть домой и посидеть с Олей. Так хочется извиниться перед Володей. Так хочется сходить ещё хоть раз в художественный кружок. Так хочется сделать ещё много всего. Так хочется жить. И так хочется верить, что Рома хотя бы чуточку, самую капельку, перестал ненавидеть Антона. Хочется. Why do I love you Так почему я люблю тебя?