Back time

Время. Все, что нужно сейчас Антону, чтобы оправдаться перед родителями и сестрой. Время. Нужно маме, чтобы в полной мере переварить происходящее и перестать смотреть на Антона, лежащего в постели, с перебинтованной ногой. Оказалось, что у него растяжение и ему нужен постельный режим на неделю. Она смотрит. Смотрит устало и бесцветно. Вздыхает тяжко и протяжно. Нервно перебирает свои пальцы, сдирая заусенец, и снова смотрит. Кажется, что вот-вот заговорит, но она лишь приоткрывает рот, осекается, словно издеваясь и заставляя Антона все больше нервничать, и ждать. Ждать, когда она успокоится и сможет поговорить с ним. Оля наблюдает за всем взволнованно, сидит на стуле рядом с мамой, нервно ерзая, не находя, что сказать и кидает на Антона опечаленные взгляды, полные волнений и переживаний. Папа стоит в дверях, глядя куда-то мутными глазами, хмурится, отчего выглядит на десять лет старше своего возраста. И Антон всем своим естеством ощущает, что эту тишину можно резать ножами. Он сглатывает уже не вставший комок, а, казалось бы, чугунный шар. Антон не знает, как перед ними оправдаться и как объяснить происходящее. Пытается придумать всевозможные сюжеты, но все они звучат до нелепого смешно. Ведь Рома, что принёс его домой, не стал церемониться ни секунды и раскрыл все карты перед его родителями.

***

— Петрова оставили на заброшке… — Рома, стоящий в прихожей, неловко протягивал слова, явно не зная, как сформулировать предложение по-другому. Да и судя по тому, как он мнётся, мама явно давит на него своей тяжелой аурой. Антон помнит этот взгляд, доводящий его и заставляющий чувствовать себя не в своей тарелке. От которого хотелось метаться, лишь бы сбежать от холодных глаз, анализирующих и с первого взгляда угадывающих затаившуюся ложь. Именно этим взглядом она сейчас смотрела на Рому. Тот старался не терять хладнокровия и все же продолжил тем же тоном: — Я нашёл его в яме. Кажется… — Антон слышит, как он вздыхает, и явно силком выталкивает из себя следующее: — у него что-то с ногой, возможно, растяжение, — Рома, кое-как закончив реплику, поднял голову только сейчас и посмотрел взволнованной маме в глаза. А Антон, что совсем недавно пришел в себя, лишь удивлялся: Рома говорит без запинки и ни разу не попытался сквернословить и отвечать как-либо грубо в своей обычной, излюбленной манере. — А вы… — надтреснутым голосом начала мама, и, прокашлявшись, продолжила: — молодой человек, каким образом его нашли? — с нотками подозрения и какой-то настороженностью, спросила она, потирая ладонями свои плечи, стараясь спрятаться от кусачего холода. Рома помялся на секунду, и Антон готов был поклясться, что не просто так. Он что-то задумал. И мысли Антона оправдались. Рома проговорил безразлично, и кожу Антона закололо мурашками: — Я тоже был в этом замешан. У Антона от этой простой фразы кровь стыла в жилах. Потрясение, испуг и нечто, похожее на предательство, захлестнули его. Он, затаив дыхание, навострил уши, стараясь расслышать что-то ещё. Что-то важное, утаённое от него. Почему Рома говорит так? Но Рома так и не добавил ничего нового, даже не пытался. Никаких объяснений и никаких сумбурных оправданий. Лишь кратко изложенная мысль, которая, судя по вставшей тишине, повергла маму в шок. И Антон, укрытый тёплым одеялом, скрючившимися пальцами сжимал край хлопчатой ткани: то ли от того, что нервничал, то ли от злости, что внезапно настигла его. Он постепенно раздражался. Скажи правду! Ты же спас меня! Антон почему-то был уверен, что Рома врет. Но Рома не спешил объясняться. Как будто к полу прирос, но не видел ничего предосудительного в собственных словах. Поэтому мама хлестнула его гневом: — Уходите.

***

Антон нервно поджимает губы и рвано выдыхает. Кожа на руках обветрилась от холода, и ощущения от этого были крайне неприятные. Да и все его тело ощущалось так, словно оно было не его. Он ещё никогда не чувствовал себя настолько обессиленным и больным. Казалось, что любое лишнее телодвижение отвечало ему с каким-то кричащим недовольством, оповещая о том, что ему больно и умоляя о желанном отдыхе. Антон выдавливает очень тихое: — Мам… — И когда бы ты решился нам рассказать? — пресекла его мама. Лицо её было каменное и не выражало совершенно ничего. Пустота. Антон словно на секунду потерял возможность видеть мир цветным. Все черно-белое, как выцветшая фотография. Мама нарочито нахмурилась, и он опасливо посмотрел ей в глаза, не зная, что отвечать на заданный вопрос. Она всякий раз смотрела на его ушибленную ногу, и это вызывало ворох вины. Врать и сбегать бесполезно. Она смотрит так, как смотрела раньше. — Этот мальчик… Который принёс тебя домой… — робко произносит она заспанным голосом, стараясь говорить максимально осторожно, словно несёт на руках ценный антиквариат. Антон, для которого это спокойствие является неким звоночком к чему-то плохому, напрягается, словно натянутая струна, — он и есть тот Рома? Антона будто кипятком ошпарило. На его лице отразилось смятение, паника и волнение. Она запомнила. — Нет, это не тот, — он старается говорить ровно, убедительно и четко, не давая панике повлиять на его интонацию, — как ты и говорила до этого: это был друг из города. Мама скептически на того смотрит, но, кажется, верит, и Антон наконец позволяет себе немного расслабиться. Минута безмолвия, которая Антону кажется вечностью. Время тянется, как жвачка, медленно и протяжно. Невыносимо. — Антон… Антон вновь напрягается и опускает глаза, не в силах удержать зрительный контакт. Скажи что-нибудь. Как же он виноват. Как же виноват перед ними. Заставил волноваться всех. Бегать, суетиться. Его отогрели, повезли в больницу, не поленившись. Там перевязали ногу и привезли его обратно. Они все выжатые, раздражённые и, кажется, злятся на него. Он этого не хотел. Антон ведь может испортить все по своей глупости. Он наконец получил желанное внимание и любовь. И обрубить все вот так… Как же по-дурацки. Но вопреки всему мама только взглянула на него с толикой тревоги и спросила осторожно: — Сильно испугался? И у Антона замерло сердце. Он поднял на неё глаза. Мама была обессиленная и чувствовавшая облегчение от того, что он в порядке. Смотрела с любовью и проникновенно. И ее взгляд не нес в себе никакого упрека или скепсиса. Совсем нет. Блять... Он не думал, что это растрогает его настолько сильно. Привыкший к постоянным нравоучениям и пререканиям, Антон растаял от одного простого вопроса, который ни в чем не обвинял и не взваливал на него гору ответственности. Он почувствовал, как тело охватывает тремор и, пытаясь успокоиться, чтобы взять себя в руки, постарался выровнять голос. Не сорваться. Сдержаться. Но был честен перед ней как никогда раньше: — Да. Глаза предательски запекло, и перед взором все поблекло. Он плакал безмолвно, и хотел как-нибудь это предотвратить, но у него не выходило оставаться невозмутимым. От стыда за слабость хотелось зарыться в плотное одеяло, расторопно утереть слезы и сделать вид, что ничего не произошло. Но он только спешно отвернулся, уперевшись взглядом в стену. Поджал губы и задержал дыхание, чтобы не всхлипнуть. Ему правда было страшно. Столько эмоций и переживаний всего за один день. Он больше не может стойко терпеть. Он хочет поддержки. Он устал скрывать от родных столь тяжкий груз. Устал хранить столько секретов. Невозможность выговориться убивает его. Он не хотел никого беспокоить. И к чему это привело? Все, вместо того, чтобы ругаться — волнуются. Антон не любил плакать. Он чувствовал себя слабым и никчемным. И проявление подобных эмоций заставляло его испытывать жуткий стыд. — Главное, что живой, — подаёт тихим, бессильным голосом, стоящий в дверях папа. Лицо у него белое как воск, губы поджаты, — мы себе места не находили, Антон, — его лицо смягчается, и грустная улыбка выступает на лице. Антон ценен. Мама мягко обняла его, и он крупно задрожал, но не позволил голосу сорваться. Проплакал тихо, недолго, но та рана, терзавшая его до этих пор, начала медленно и верно затягиваться. Тихое и сиплое «спасибо» теряется в объятиях.

***

Неделя пролетела незаметно, и Антон сблизился с родными как никогда раньше.  Мама пару раз старалась выпытать у Антона имена виновников, заведших его на заброшенную улицу, но он упрямо отмалчивался до последнего.  Она, конечно, из-за этого долго бесновалась, искренне не понимая и задавая ему один и тот же вопрос: «Почему?!».  Все просто: Антон стремится разобраться во всем самому, ему скоро восемнадцать, и он считает себя полноценным взрослым. Да и ему не хочется, чтобы мама заявлялась в школу и начинала свои разбирательства, заставляя тем самым Антона краснеть. Все-таки он умудрился слечь ещё и с простудой.  Мама целыми днями суетилась вокруг него, торопливо принося еду прямо в комнату. Оля, пытавшаяся ей помогать, нередко роняла поднос, за что Антон каждый раз переживал: сразу спрашивал, всё ли с ней в порядке, пытался приподняться и помочь убрать осколки. Но Оля всякий раз останавливала его, настаивая, что справится сама, а ему нужно отдыхать и быстрее поправляться. Антон только тяжело вздыхал и тихо улыбался, испытывая перед ними лёгкое, тёплое чувство вины. О нем заботятся, и ему от этого тепло и немного совестно. За это время он, как и обещал, позанимался с Олей математикой, и она, благодарно улыбаясь, старательно решала все задачки. Впрочем, Антон наконец почувствовал искомый комфорт. И вот наконец, когда ему действительно стало лучше, когда он полностью здоров и физически, и, собственно, душевно, он с новыми силами переступает школьные ворота и, выдохнув, шествует вперёд. Ему надо сегодня поговорить с Володей. И, возможно, как бы это дико ни звучало, поблагодарить Рому.  Антон кучу раз репетировал это короткое «спасибо» перед зеркалом, стараясь говорить ровно, не мямлить. Но каждый раз, после сказанных слов, перед глазами всплывало, как хмурое лицо сменяется на усмешку и Ромкины губы складываются в грубоватое: «Отъебись, обосрыш».  Его пугала эта неизвестность. Все же люди здесь были особенно непредсказуемы. Хотя самым непредсказуемым являлся именно Рома. Антону сложно понять, о чем он думает. И Ромины слова тогда вконец запутали его: — Я тоже был в этом замешан. Нет. Антон отказывался верить в подобное.  Ведь сознательно притащиться к развалинам ради того, чтобы тупо посмеяться — звучит как бред.  Здесь явно кроется какая-то причина. Ведь будь все так просто, Рома не стал бы так рисковать ради него. У Антона закралась мысль. Возможно ли, что Рома просто подставил себя под удар, чтобы мама с папой не отчихвостили Антона?  Чтобы Антону досталось меньше. Ведь Рома тогда сказал, что он, хоть и не напрямую, но частично перед ним виноват. Конечно выразился не так прямо, как хотелось бы… Это значит, что он взял на себя ответственность? Да быть того не может. Возможно, Роме и не нужна его благодарность. Возможно, Антон так и не сможет сказать заветное «спасибо».  Нет, надо сказать.  Он спас его.  Спас.  Это неопровержимый факт.  Он замер в дверях класса. Что, если Рома уже пришёл? Ему с ним поздороваться? И насколько неуместно это будет выглядеть? Пока он тонул в пучине своих размышлений, в спину последовал ощутимый, требовательный тычок. — Двинься, — этот голос Антон ни с чем не спутает. — Загораживаешь. Он разворачивается и, завидя Ромин… Изучающий и, как всегда пронзительный с прищуром взгляд, спешно отходит в сторону. Он растерялся. Рома же, которому освободили проем, почему-то не спешил заходить в помещение. Он смотрел. Топко и долго. Достаточно для того, чтобы Антон непонимающе выгнул бровь. Почему он так смотрит? Рассматривает, словно анализирует. Это продолжается не больше двух секунд, но для Антона они тянулись часами. Рома, не произнося ни слова, словно растеряв весь интерес, направляется в сторону своей парты. Антон облегченно выдыхает. Непонятно, конечно, что это было, но раз не дошло до нелепых баталий, то плевать, о чем он там размышляет.  Бяша, завидя Рому, улыбается, словно все это время и ждал его появления, и Антон может поклясться в том, что на лице Ромы в этот момент появилась мягкая, дружественная улыбка.  Бяша, завидя этот взгляд, поднимается с места, и, крепко сжав Ромину ладонь, что-то совсем тихо доносит ему, чуть склонившись.  То ли выкинул отменную шутку, то ли что-то очень важное. И Рома выглядит растерянным поначалу, неловко почесывая затылок, но потом, кажется, хоть Антон и не видит, но уверен в этом на сто процентов — успокаивается, на что Бяша ободрительно хлопает того по плечу. Антона удивляет, как сильно слова близких действуют на Рому. В такие моменты он видит, что тот не бронебойный, а человек, которого легко задеть. Стоит сказать что-то язвительное про его друзей — Рома сразу вспыхивает и не оставляет это без ответа. В этом он остаётся тем самым Ромой из прошлого, и именно этим сбивает Антона с толку. Он вздохнул.  Было бы хорошо и с Володей обговорить все как есть.  И внезапно все идет по плану.  Володя заходит в класс.  Он бледный, осунувшийся, без привычного румянца на веснушчатых щеках, с каким-то мрачным, сбитым выражением лица. У Антона внутри неприятно сжимается. Неужели он сегодня не в лучшем расположении духа?  На самом деле Антон часто задавался одним и тем же вопросом: Почему он не позвонил, если так переживал? Едва он подумал об этом, как все пошло наперекосяк.  Володя молча прошёл мимо, не удостоив Антона ни взглядом, ни кивком. А потом, не колеблясь ни секунды, уселся рядом с Леной. Они о чём-то заговорили, и она сразу залилась смехом. Антон остался стоять посреди класса, как будто лишний на чужом празднике. Он машинально сжал ремешки рюкзака в пальцах, вглядываясь в спину Володи. Неужели Антон его настолько обидел? И неясно, чем именно.

***

Перемена вытаскивает Антона резко, словно кто-то дёрнул его за шиворот. Он поднимается с места, не дожидаясь, пока нерешительность перед Володей снова пустит корни. В голове крутится одно-единственное: «что случилось?». Но стоило ему выйти в коридор, как Володя, заметив краем глаза знакомую фигуру, сразу прибавил шагу и, не оборачиваясь, двинулся прочь. Почти бегом. Антона это поразило: он даже не знал, что Володя может быть таким быстрым. — Вот упрямый, — выдохнул он и пошёл следом. — Володя, постой!  Он быстро нагоняет его и перехватывает запястье в воздухе.  Володя резко сбавляет шаг и останавливается, будто с трудом подавляя раздражение. Оборачивается и смотрит крайне равнодушно, как будто Антон действительно сделал что-то не так.  — Ты… — Антон запинается. — Прости, если я расстроил тебя. За то что я не объяснил, что происходит.  Володя не выглядит сильно задетым, однако на его лице все равно читается явственное нежелание разговаривать.  — Не сейчас, — перебивает Володя. Голос его ровный, но взгляд тяжёлый, уставший. — Давай потом? Мне нужно обдумать кое-что.  Антон прикусил губу.  Самое паршивое то, что он не может понять, в чем именно дело. Это потому, что Антон недавно вышел с Ромой на разговор, так ничего не потрудившись объяснить Володе?  — Но ты злишься, — глухо произносит он. — Конечно, злюсь, — честно отвечает Володя, всё так же не глядя в глаза. За честность Антон его уважал, — Я не слепой, Антон. И не хочу делать вид, будто ничего не знаю. Антон заметно занервничал, спросил после паузы: — Знаешь что?  Володя смотрит на него с откровенной горечью. Не обвиняя, а будто констатируя: — Ты и сам понимаешь. Я не лезу не в свое дело обычно, но конкретно в этом случае это и меня касается тоже. — он вздохнул, потер уставшие глаза, — Просто… Дай мне время, хорошо? Потом поговорим. Нормально. И, чуть отвернувшись, мягко, но решительно освобождает запястье из пальцев Антона. Делает шаг назад. И, не добавляя больше ни слова, уходит прямо по коридору. Антон остаётся стоять в одиночестве с острым чувством вины.

***

— Антон, можно тебя на секунду? Он не сразу понял, что обращаются именно к нему. У двери класса стояла Полина. Они почти не общались — один разговор в первый день в школе и всё, — поэтому её голос прозвучал неожиданно, почти выбил из колеи. Антон успел ощутить на себе тяжёлый, цепкий взгляд из класса, будто что-то вонзилось ему в спину.  Мысль тут же ткнулась в Рому: сидит там, молчит, но в любой момент может вылететь в коридор.  Антон старается не оборачиваться.  За весь день Рома, правда, к нему не цеплялся, будто его и не существовало, и от этого стало легче. Пускай так и продолжится. Антон не стремился с ним контактировать, но поблагодарить стоило бы. Они вышли в коридор. Полина опёрлась о подоконник, внимательно всматриваясь в его лицо, как будто что-то проверяла. Антон, остановившись напротив, снова невольно оглянулся в сторону класса, ожидая, что вот сейчас дверь распахнётся и Рома ворвётся с вечным «ну чё, обосрыш, опять к моим лезешь?». Глупо и по-ребячески. Антон не уверен, что сможет вытерпеть это ещё раз. — Ты что-то хотела? — спокойно спросил Антон, стараясь задавить неприятное ощущение, — Полин? — Да ничего такого… — Полина ещё пару секунд изучала его взглядом, потом облегчённо выдохнула и улыбнулась. — Слава богу. — она поспешила объяснить, — Я просто рада, что всё нормально. Видишь ли… Рома… На имени его будто прошибло.  Внутри нехотя шевельнулось тяжёлое чувство: как ни крути, он обязан ему. Папа с детства вдалбливал, что долги возвращают, и Антон не мог игнорировать слова, которые ему прививали с детства. И ведь правда, долги надо возвращать.  Возможно Полина тоже ошибочно подумала о том, что Рома являлся зачинщиком недавних неприятностей, произошедших с Антоном.  Он поспешил её перебить, пока разговор не свернул куда-то не туда: — Нет, Полина, постой… — Антон тяжко вздохнул, машинально поправил очки за дужку. — Рома не виноват в той… Стычке. Всё было наоборот. — Он запнулся, но всё-таки продолжил: — Он на самом деле помог мне. Эти слова звучали для него самого странно, но от этого не переставали быть правдой. — Помог, говоришь? — в голосе Полины зазвучал скепсис. — Да, — Антон выдержал её взгляд, решив не отводить глаз. — То, что случилось… Не его инициатива была. Он впрягся за меня. И если бы не он, я… — он оборвал фразу, но мысль и так была очевидна. — Он в этом не замешан. Полина пару секунд молчала, потом чуть нахмурилась. — Знаешь, звучит так, будто ты его оправдываешь, — тихо сказала она. — Я говорю как было, — упрямо ответил Антон. — Поверь, я последний человек, который его обелять будет. Мне это ни к чему. Она прищурилась, глядя на него внимательнее, будто пытаясь понять, не скрывается ли за словами чужое влияние. — Он тебе чем-то пригрозил? — она не мешкала, спрашивала прямо в лоб, — Чтобы ты пришел, и начал… — она недовольно выкинула: — Дурость эту? О господи.  Неужели все настолько плохо?  И насколько же Рома успел подпортить со всеми отношения, что даже Полина не могла поверить в его безучастность? И Антона слегка задевало, что Полина всерьёз допускает, что угрозы Ромы могли на него как-то подействовать. Он вообще не из тех, кого легко прогнуть. Наоборот — влез бы в спор, пошёл бы разбираться до конца, но уж точно не стал бы идти на попятную. — Да нет же. — Антон утер лицо, голос прозвучал громче, чем он рассчитывал. — Никто мне не угрожал. — Он чуть сбавил тон, выдохнул: — Я сам тебе это говорю. Потому что так и было.  Полина отвела взгляд в сторону, к окну, на котором мороз уже успел оставить ветвящиеся узоры. — Слушай, — начала она мягче, — я знаю, что он может быть нормальным. — Она сделала паузу, подбирая слова. — Когда хочет, Рома бывает даже… Хорошим. С друзьями, с учителями, с детьми, — она чуть пожала плечами. — Но с тобой он себя не по-человечески ведет. Не даёт тебе прохода, постоянно цепляется по пустякам. И после того, что я видела в тот день… — Она поморщилась, вспоминая. — Я видела, как ты стоял с парнями из параллельного, и как они на тебя насели, — тихо продолжила Полина. — Я не слышала, что они говорили, но по лицам было понятно, что там ничего хорошего. Да, я испугалась, что это его рук дело. Потому и дёргаю сейчас. Антон невольно замолчал. С её стороны всё действительно выглядело так, будто Рома — центр проблемы. Гопники, его побитый вид… Логично сложившаяся картинка, где для правды места не так много. — Я понимаю, почему ты так думаешь, — тихо сказал он, стараясь подбирать слова с особой тщательностью, — Если бы сам это со стороны увидел, тоже решил бы, что это он всё устроил. — Так я поэтому и на нервах, — устало выдохнула Полина. — Я не считаю его монстром. Но конкретно с тобой он ведет себя, как болван, прости уж за выражение. Он на секунду опустил глаза, чувствуя, как в груди смешиваются благодарность и странное, колкое ощущение несправедливости по отношению к Роме. — Всё равно спасибо, что переживаешь, — наконец произнёс Антон, слегка улыбнувшись. — И что вообще подошла. Полина поймала его взгляд, вдруг заметив в нём не только усталость, но и искренность. Её губы сами по себе тронула тёплая, чуть растерянная улыбка. — Не за что, — она сцепила руки в замок. — Просто… если он ещё раз к тебе полезет, ты мне скажи, ладно? Антон фыркнул. Ну уж нет. Не хватало ещё, чтобы она вступалась за него. Тогда уж точно его на смех поднять можно будет.  — Полин, ты не обижайся, — постарался подвести он аккуратно, — но я сам как-нибудь. Не нужно ничего делать. Это наши с ним проблемы, поэтому это нужно просто перетерпеть.  Полина поджала губы. — Я понимаю, — кивнула она, — но ты уверен, что хочешь сам разобраться? Я бы попробовала с ним поговорить. Он не глупый, может, выслушает…  Полина всегда была чуткой и сердобольной, и Антон понимал её рвение вмешаться и помочь, но он был более, чем уверен, что Ромка потом явится к нему, злющий и нетерпеливый, и выльет на Антона целую чашу уничижительных фраз. И, скорее всего, будет прав. Это исключительно их терки, Полины это касаться не должно.  — Да. Рано или поздно ему надоест фигней страдать, — прозвучало до того просто, что толком даже не верилось до конца. — тогда, думаю, все и устаканится. Все нормально будет правда, Полин.  Полина качнула головой: — Надеюсь на это, — она вздохнула.

***

Негатив опутывал Антона со всех сторон, и недавно ещё терпимое настроение окончательно скатилось в ноль.  Он чувствовал себя почему-то преданным и брошенным Володей, успел сильно расстроиться и совершенно перестал его понимать.  Антон думал, что они уж точно смогут все уладить. Но, как оказалось, Володя не всегда готов был решать проблемы на месте.  Поэтому Антон, ухватившись за первую мысль о побеге, попытался отпроситься с физкультуры у Павла Владимировича.  Тот какое-то время сверлил его внимательным взглядом, будто ждал если не справки от врача, то хотя бы железобетонного аргумента. Антон, не растерявшись, выдал историю про художественный кружок и стенгазету к двадцать третьему февраля, старательно выговаривая каждое слово, чтобы голос не съехал в привычный шёпот на концах фраз.  Павел Владимирович, конечно, не поверил до конца: слишком уж рано для стенгазеты, на дворе только начало месяца. Но после тяжёлого вздоха он всё-таки махнул рукой, отпуская Антона с последнего урока. Антон воспринимал это не только как побег от урока, но и как побег от Ромы. Он убеждал себя, что ещё поблагодарит его по-настоящему, найдёт в себе силы подойти и сказать всё, что должен, но точно не сейчас.  Смелости не хватало даже на мысль о разговоре. И обсудить это было не с кем: для Антона само упоминание Ромы при Володе превратилось в негласное табу, словно одно неосторожное слово могло обрушить и так шаткое равновесие.  Однако про кружок он не соврал: действительно сходил. Пускай и не особо сильно сейчас был мотивирован рисовать, да и желания было маловато, но хотя бы пришел. Когда он распахнул дверь, он не увидел привычно улыбающегося Виктора, но взгляд зацепился за девушку.  Та устроилась на подоконнике с блокнотом и карандашом в руках, и с особой сосредоточенностью проводила грифелем по бумаге, изредка косясь в окно. Наверняка пыталась изобразить пейзаж. Она вдруг повернула к нему голову, и спросила в лоб: — Ты кто? — без всяких «здравствуйте». Антон замялся.  — Антон. — выдавил он, топчась в дверях, — Я записался недавно. Тоже здесь буду…  Она чуть склонила голову набок, разглядывая его внимательнее. Волосы у неё черные, взгляд — цепкий.  — В кружок, — повторила она задумчиво, поджав губы и кивнув, — Добровольно? Антону она показалась слегка странной, но он не придал этому особого значения. Ему задают совершенно обычные вопросы, и ответить он на них уж точно сможет:  — Ну да, — он пожал плечами. Выходило скудно, поэтому он поспешил добавить, — не в наряде же.  У неё на лице внезапно мелькнула лёгкая улыбка. — Ладно, живи, дежурный. — заключила она и неожиданно стала доброжелательной, — Я Вика. Она спрыгнула с подоконника, подошла ближе: — Ты рисовать умеешь? — спросила, с интересом глядя ему в лицо. Антон улыбнулся. — Чуть-чуть, — честно сказал он. — В основном карандашом. — Наш человек, — Вика кивнула. — Тут гуашь все ненавидят, кроме училки. — Она вдруг рассмотрела его, потом прищурила глаза, и, задумавшись, повернула голову в сторону холста с изображением парня, точь-в-точь похожего на него, — Виктор! — Слишком уж эмоционально. Антон даже слегка вздрагивает от такой яркой реакции, — твоя картина ожила и спокойно здесь расхаживает! — О! — слышится где-то в конце класса и чужая макушка выплывает из-за мольберта, — ты пришёл.  — Прости, не хотела смущать тебя, — искренне произносит Вика, заламывая пальцы, следом поправляя свою юбку, убеждаясь в том, что она не задралась, — невероятно, — озвучивает она с таким же интересом, — так ты уже успел тут отсидеть себе все? — В каком смысле? — не понял Антон, на что Вика добавила со смешком: — Виктор просто любит людей изображать. — она сняла с запястья резинку для волос и аккуратно завязала низкий хвостик, — Может, тебя в качестве модели прессовать начал? Просто я тебя тут раньше не видела… — Не пугай его, — доносится глухой голос Виктора. Тот был весьма поглощен в процесс, поэтому не спешил отрываться от холста и направляться к ним, — он не был моделью, так случайно получилось. Совпало так. Вика фыркнула скептически:  — Ты кому это чешешь сейчас?  — Помолчи, гадюка. Уж больно шумная, — пожурил её Виктор, и она оскорбилась, отвечая ему в том же тоне: — Ты меня не затыкай! — она ощетинилась, — Я просто никогда такого не видела, чтобы настолько похоже зарисовать.  Виктор в ответ только задумчиво промычал: — Ну, как видишь, сошлось так. — он вздохнул, откладывая карандаш, потихоньку поднимаясь с места, — Антон, ты извини за неё, — Вика покосилась на него, скрестив руки на груди, когда он поравнялся рядом, — это сестра моя. Она уж больно… — он кашлянул в кулак, — Шило в одном месте у неё.  Ну… Вика с первого взгляда показалась ему немного странной, но в хорошем, почти притягательном смысле.  Художница до кончиков пальцев: на руках следы от масла, на ногтях — тонкая полоска зелёной краски, будто это так и задумано, а свитер испачкан пятном охры на плече. Она говорила спокойно, без навязчивой веселости, но при этом умудрялась где-то быть слишком громкой, а где-то в себе эту черту как-то душить. Антон бы точно не назвал её невыносимой, как уверял Виктор. Скорее, немного чудной, со своим настроением и внутренним миром. Но в этой лёгкой отстранённости и странности было что-то тёплое и любопытное.  — Мы двойняшки, — подхватила Вика, внезапно подлетая к Виктору и грубовато накидывая руку ему на плечо, — но вот лицо у него стремное, красоты только на меня и хватило.  Теперь понятно, почему Виктор и Виктория.  Антон прыснул со смеху, и Виктор, закатив глаза, снял её руку, потянув за рукав свитера с нарочитой брезгливостью на лице.  — Не трогай меня, нахалка. — Виктор, увернувшись от её назойливых рук, спросил уже у Антона: — Ты со стенгазетой помочь пришел? Для неё пока рановато.  Антон не стал врать: — Нет, просто с физкультуры слинял, — он фыркнул, когда Вика театрально прижала к губам собственные ладони, изображая ужас, — потеть не хотелось.  — Ужас, — качнул головой Виктор, — прогульщика нам в кружке ещё не хватало, — он прыснул, когда Антон не сдержал настороженности на лице, и поспешил добавить, — да расслабься, у нас нет тут каких-то особых правил. Пришел и хорошо!  — Я аж испугался, — Антон приложил руку к сердцу. — но, по правде, не такой уж я и прогульщик, просто сегодня пришлось уж так. Виктор понимающе закивал. — Я чайник поставлю, — внезапно бросила Вика и засеменила в сторону электрического чайника, стоящего на подоконнике. — Чай хочу, замёрзла просто ужасно. — Вы ещё и чай тут пьёте? — осторожно спросил Антон, водружая портфель на стол. — А ты как думал? Муза без чая не приходит, — хмыкнул Виктор, следуя за Викой, чтобы вытащить три чистые чашки из захламленного шкафа. Антон с неохотой подумал, что, скорее всего, их использовали в качестве стаканчиков, чтобы окунать в них кисти. — Тут после трёх уроков без него уже голова не варит. — Муза не приходит, потому что кое-кто на мои просьбы с колокольни плюет, — съехидничала Вика, закрывая крышку чайника. — Особенно, когда этот «кое-кто» забывает закрывать банки с краской, и потом тут воняет жутко. — она снова глянула на Антона. И, видимо, слишком уж заинтересовалась его персоной, но старалась не быть излишне навязчивой. Однако по глазам было заметно: ей этого очень хотелось, — а тебя, кстати, каким ветром сюда занесло? Виктор ответил за Антона, явно подумав, что Вика решила устроить допрос:  — Сюда все либо сбегают, либо от кого-то прячутся. Посёлок маленький, а школа ещё меньше. Спрятаться можно только в кружке, или в туалете. — Антон хотел было сказать, что, вообще-то, если Виктор не забыл, он тоже рисует, на что тот добавил с улыбкой: — Но конкретно Антон не прогульщик, он тоже художник.  Вика кивнула, пытаясь перекричать шипение чайника:  — Да уж, в туалете маловато вдохновения, — спокойно заметила она. — Там только надписи на дверях. — она обхватила подбородок пальцами и всерьез призадумалась, — Хотя… Тоже сюжет. Виктор закатил глаза. Она проигнорировала его взгляд и обратилась к Антону, обрадовавшись тому, что чайник вскипел:  — Чай какой пьёшь? — Обычный чёрный, — ответил Антон, с удовольствием думая о том, что вместо физкультуры он сможет в полной мере насладиться вполне приятным обществом Виктора и Вики. — Экзотику потом. Иногда… Если есть.  — Экзотика у нас — это зелёный из сельпо, который пахнет сеном, — вставил Виктор, фыркая. — Мы его Викуське оставим, иногда ей положено страдать. — Сейчас ты пострадаешь, — отозвалась Вика, доставая из шуршащего пакета пакетики чая. — Ладно, два чёрных, один зелёный. Для Виктора. Запомнила. — Э, не смей мне эту бурду заваривать! — ужаснулся Виктор.  — Меньше бы болтал, не страдал бы, — нашлась с ответом Вика, вливая дымящийся кипяток в три кружки, — тут ручка у одной отломилась, на стульчик поставьте, чтобы не держать. А то обожжетесь.  Она расставила кружки у окна, на ходу скинув локтем карандаши, и изрекла довольно: — Ну вот, вполне недурно! — Очень… — протянул Виктор, морщась так, будто ему на ногу наступили, — Мило с твоей стороны. Карандаши потом с пола убери. — Сам уберешь.  Виктор не стал с ней препираться, переводя взгляд на Антона, от которого он успел отвлечься несколько раз:  — А как ты, кстати, вообще в посёлок-то попал? — спросил Виктор, поглядывая на Антона. — Или ты местный? — Местный, — Антон усмехнулся. Ну конечно. Но так сказать нельзя, — нет… С Москвы я приехал. Так вышло. У отца работа…  — Ясненько, городской, — хмыкнул Виктор беззлобно и без насмешки, двинувшись к подоконнику, подхватывая две чашки и возвращаясь к нему, — наверняка тебе у нас скучновато будет. Поселок крошечный, как в каморке жить. Тут у нас одна остановка, один магазин и один нормальный кружок. Угадай, какой. — Тот, где чайник, — догадался Антон, улыбнувшись, спешно протаскивая к себе маленький табурет для кружки. А сам уселся на школьный стул. Виктор повторил за ним, устраиваясь напротив.  — И краски, — добавила Вика, отпивая чай из своей чашки с цветочными узорами. — Посёлок вообще штука удобная. Никуда не денешься от одних и тех же видов. Если хочешь разнообразия, придется самому что-то выдумывать, а это сложновато, если фантазия не бурная. — А вы не устали от одних и тех же видов? — спросил Антон, беря кружку с облезлым футбольным мячом сбоку. Виктору же, как тому не хотелось, попалась кружка с отломанной ручкой. И зеленым чаем, от которого он морщился чаще, чем пил.  — Устаем, конечно, — честно ответила Вика, привалившись к подоконнику. — Но зато они твои. Наши снежные кучи, наш грязный асфальт, наши одинаковые унылые дома. Никто их кроме нас рисовать не будет. — пожала она плечами.  — Она ещё про остановку начнёт, держись. — пробормотал Виктор в чашку.  — Остановка нормальная, — принялась защищать Вика. — Просто облезлая. А если сделать небо фиолетовым, а лавки — оранжевыми, уже почти Европа. Антон усмехнулся, отпивая чай: — Я тоже люблю находить во всем красивое.  — Хоть кто-то нормальный, — спокойно сказала Вика. — Виктор-то у нас за реализм. Скучнее темы не сыщешь.  — Ну, знаешь… — Виктор с шумом поставил кружку на стул, едва не обжегшись, — Я, хотя бы, как ты сказала, небо в фиолетовый не крашу. Кощунство какое. — Виктор снова покосился на Антона: — Учти, она потом тебя вопросами завалит, как настоящего художника. Тут просто так чай не наливают. — Чай у нас бесплатный, — возмутилась Вика. — просто не люблю халтуру. — Она снова перевела взгляд на Антона, произнося чуть мягче: — Не боись, мы не кусаемся. В крайнем случае, только нарисуем. — и добавила со смешком, — в карикатурном стиле.  — А вот тут и правда пугаешь, — рассмеялся Антон, — мне бы не очень хотелось… — Тогда не халтурь, — оживилась Вика, посмеявшись.  — Вы чего тут как на базаре?.. — в дверях почему-то замирает Катя. Оглядывает класс в своей обычной манере, будто заранее всем недовольна. — А этот… — она ткнула пальцем в Антона, как в чужую вещь на парте, — что здесь забыл? Антон невольно поморщился, будто напоролся на холодный металл. Она что, дверь перепутала? Или правда сюда ходит?  Если это так, то Катя и художественный кружок — сочетание из разряда «снег и июль».  — Так вы, значит, знакомы с Антоном? — подал голос Виктор, будто просто уточняя, без удивления. — К сожалению, да, — Катя глубоко вздохнула, театрально приложив ладонь к груди. — Он мой одноклассник.  Вроде бы, Антон ещё не успел ничего ей сделать, но все происходило как всегда: ещё в прошлом Катя обращалась с ним несправедливо. И у этого никогда не было весомых причин.  Антон вспомнил Володю с его «она стала меньше язвить» и чуть не усмехнулся. Где там «меньше»? Он пока видел только «больше». — Это, знаешь ли, взаимно. — ответил он коротко, без грубости. Но так, чтобы приструнить. У Кати дёрнулся глаз. — Вы слышали, как он разговаривает? — возмутилась она, обращаясь уже к остальным. И драматизировала она излишне, — Открыл рот — и сразу гадость лезет. — Ну извини, что я тебе отвечаю грубостью на грубость, — спокойно добавил Антон. Не хватало ещё с девчонкой на серьезных щах препираться, — Ты же сама обычно не шибко вежливая. Секунд через несколько стало ясно, что сейчас они начнут не только безобидными словами швыряться, но и перейдут на колкости, хотелось бы этого избежать. Виктор поднялся и встал между ними: — Так, стоп. — сказал он уже гораздо жёстче. — Клоунаду прекратили. — Да уж, — качнула головой Вика, — очень хорошо вы ладите.  Антон прикрыл глаза, с досадой думая о том, что, возможно, зря решил ответить на Катин безобидный укол. Можно было проигнорировать, и она бы просто мимо прошла, не став продолжать докапываться до него.  — Он что, правда будет тут… С нами? — Катя произнесла это так, словно речь шла не о человеке, а о таракане в кастрюле. Антон уже чувствовал, как поднимается новая волна язвительных реплик, но вовремя прикусил язык. Она явно этого добивалась, чтобы потом всем рассказывать, какой он неуравновешенный.  — А что такого? — вмешалась Вика, прищурившись. — Нормальный он. Вполне себе приличный молодой человек.  — Ничего нормального, — Катя тут же вспыхнула. — да и наверняка рисовать не умеет. Ещё один бездельник на нашу голову нашелся. Антону отчаянно захотелось в эту же секунду вытащить из рюкзака свой старый альбом и сунуть ей под нос. Но он с усилием задавил это желание. Доказывать что-то Смирновой — всё равно что спорить со стеной. — Я бы не торопился с такими выводами, — спокойно сказал Виктор, крутя в пальцах карандаш. — Он хорошо рисует. Я видел. Катя сжала губы, брови сошлись к переносице. Видно было, что она готовит очередной выпад, но слова так и не сложились, как будто запас острых фраз закончился. Зато у Антона внутри что-то заметно распрямилось. Небольшой, но ощутимый триумф: промолчал, не стал это дальше развивать, и в дураках вроде бы не остался. Отлично.  — Я с… — она споткнулась на слове и снова посмотрела на Антона, однако весь запал куда-то улетучился, — с этим в одном помещении сидеть не собираюсь. О господи.  «С этим».  Это даже звучит смешно. Видимо, она ожидала того, что он скоропостижно покинет помещение, однако, когда подобного не произошло, Катя резко поджала губы, откинула за плечо тяжёлую косу и развернулась.  Дверью хлопнула с такой силой, что стекло в раме звякнуло, а у всех в классе неприятно заложило уши. — Ты извини ее, Антон. Она, конечно, колючая… — задумчиво произнесла Вика. — Но вообще хорошая. От этих слов Антона чуть не передёрнуло. Катя и «хорошая» в одном предложении звучало не очень убедительно. Но спорить он не стал. Пусть будет хорошая. Просто не для него. И никогда не была. Ни в прошлой жизни, ни сейчас — заноза, а если честно, то самый настоящий острый кол.  И у него были основания не любить её. История с Роминой пропажей по-прежнему жгла изнутри: тогда Катя даже не попыталась разобраться, сразу кинулась винить его. И как бы по-детски ни звучало слово «обида», он её всё-таки затаил. Взгляд стал немного собранным. И вместе с этим пришла глухая досада.  Он грубо провёл ладонью по волосам, взлохматив их ещё сильнее, и вдруг ясно понял: после такой сцены вытянуть из Кати хоть что-то про маньяка в медвежьей маске будет почти нереально.

***

К вечеру школа становилась другой. Не той шумной коробкой, где грохочут дверьми и носятся по коридорам, а чем-то вроде большого, усталого дома, который наконец выдохнул. Звонки отзвенели, дети разошлись, и в коридорах повисал странный полупрозрачный полумрак: лампы ещё горели, но уже как-то лениво, а из окон тянулся длинный оранжевый свет, растягивая тени парт и подоконников до самой стены.  Но стоило Антону дойти до лестничного пролета, как привычная вечерняя тишина школы треснула.  За распахнутой дверью, ведущей к уличной пожарной лестнице, — она, почему-то, была не заперта. Антон помнил, что кто-то сломал замок, и никто так и не починил. Так и выходили оттуда особо хулиганистые школьники, — вспыхнули голоса: резкие, раздражённые, отдающиеся гулким эхом по пустому коридору.  Слов было почти не разобрать, одни обрывки, но по интонации было ясно: там не спорят, там откровенно грызутся.  Он замедлил шаг, прислушался, а потом всё-таки пошёл туда, где гул стоял громкий.  С каждым шагом голоса становились чётче. Антон уже различал, что один — низкий, злой, срывающийся на крик, а второй — сдавленный, упрямый, будто человек говорит через стиснутые зубы.  В какой-то момент ему показалось, что среди этих обрывков промелькнуло знакомое «да не так всё», и он с запозданием понял: это Володя. Но смысл фраз всё равно ускользал: «из-за тебя…», «совсем другим стал…», «…нормальный был…», «ты к нему не лезь, по-хорошему прошу». Будто радио ловит только половину слов. Потом резко наступила тишина.  И Володино лицо: слегка румяное от мороза и непрекращающегося спора — мелькнуло в проеме, стоило ему обернуться.  Увидев Антона, он на секунду растерялся, будто хотел что-то сказать, но только коротко кивнул и, не задерживаясь, двинулся вниз по пожарной лестнице, с шумом кого-то пихнув. Антон автоматически сделал шаг вперёд, чтобы его окликнуть, но слова почему-то застряли. Наверное, он ещё не был готов разговаривать с ним.  Володя уже уходил, и догонять его он не решился. Вместо этого Антон втянул воздух, нащупал в себе остатки храбрости и пошёл туда, откуда недавно доносилась ругань. Пожарная лестница на втором этаже выходила во двор. Внизу под фонарём темнели утоптанные сугробы, от редких шагов с хрустом ломался плотный наст. На площадке, привалившись спиной к холодным перилам, стоял Денис. Куртка настежь, капюшон не надет, тёмные волосы растрёпаны ветром, руки в карманах. Он выглядел злым и вместе с тем так, будто его только что ни за что отчитали. Глядя на него сейчас после всего произошедшего, в Антоне не было и капли жалости. Должно быть, его огрели за дело, да и тем более, судя по тому, что он пригрозил расправой, упомянув Володю, отношения у них явно были натянутые.  Денис посмотрел на него хмурым взглядом исподлобья и выдохнул горячий пар в воздух, заклубившийся вокруг его лица.  Антон даже не спешил расспрашивать по поводу того, что случилось на заброшенной улице, его в первую очередь волновало, почему Денис лез со своей неприязнью именно к Володе. Конечно же его в подробности никто не просвещал, однако подобное повышенное внимание в сторону Володи заставляло настораживаться.  На вид вроде парень ровный, но как рот откроет… — Чего ты к нему прицепился? — спросил Антон, не утруждая себя приветствием. Голос прозвучал жёстче, чем он планировал. Денис смерил его взглядом сверху вниз и усмехнулся уголком рта: — А тебе какое дело? — Такое, — Антон подошёл ближе и остановился напротив, — что ты орёшь на него так, как будто он тебе жизнь сломал. Вас прекрасно слышно было.  Тут он соврал. Он так и не смог различить полноценные фразы во всем этом сумбурном и агрессивном диалоге. Но ему захотелось застать Дениса врасплох.  Правда, тому особо скрывать будто и нечего было. Окатил Антона равнодушным взглядом и вздохнул, будучи поглощенным во что-то куда важнее, чем чужое присутствие. Хотя, мог бы и напрячься хоть немного. Так-то перед Антоном провинился. Болван. — Иди-ка куда шел, Петрушка, — резко бросил Денис. В голосе звякнул металл. — да и… Мой тебе совет: держись от этого рыжего в стороне. Мутный он.  Ну и херню он несет.  Антон сдержался, чтобы не огрызнуться. — Не понимаю, — ответил он сдержанно, но кулаки чесались, — почему я тебя слушать должен. Тебя. — Антон двинулся к нему на шаг, слегка сокращая расстояние. — Не Володе же надо было, чтоб я сдох там, неделю назад, а тебе.  Денис отвёл взгляд в сторону. Пару секунд он молчал, будто решая, послать Антона, или всё-таки выговориться. — За нос он тебя ведет, — несмотря на напряженный голос, говорил он все ещё спокойно. Наверное весь запал на Володю потратил, — кажется спокойным, а сам жизни другим ломает. Какие же глупости. — Как именно? — спросил Антон, уже успев подустать от этого разговора.  — Я знаю, о чем говорю, — Денис выплюнул пренебрежительно, но его слова не вызывали доверия, — мне от него тошно, — Антон нахмурился, — потому что другу он моему поднасрал. Сильно.  Тут Антон уже не смог сдержать любопытства. Что же такого страшного натворил Володя, что Денис с такой неприязнью рассказывал о нем?  — Ты кругами ходишь. Советуешь мне что-то, а сам аргументов не приводишь, — Антон выдохнул нервно. Злость клокотала в нем сильная, но он старался не терять рациональности, — ты доверия не вызываешь.  Он нервно усмехнулся, но в усмешке не было ничего весёлого. — Да пидорас он, — выплюнул Денис колко, — друга моего вон, тоже заразил…  Антон молчал. За этим грубым пересказом слышалась не только злость, но и что-то вроде обиды: старой, несвежей, но всё ещё живой. — Как ты себе это представляешь? — тихо уточнил он. — Я не очень понимаю. Ты считаешь, что это воздушно-капельным путем передается?  Антон не смог сдержать скепсиса в тоне. Его мало волновали любовные похождения Володи. А тут Денис стоит и пытается ему в сердцах доказывать, что Володя провинился в том, в чем его в принципе нельзя было обвинять.  — А как ещё? — вспыхнул Денис. — Был нормальный человек, стал… Не пойми кто. — Денис скривился. — Леха, — видимо, так звали его друга, — после него вообще другой был. Водились вместе, творили… Всякое. А до этого нормально все было. Леха ровный был. Все падла эта.  Он резко замолчал, уткнувшись взглядом в пол.  — Может, дело было не только в Володе, — осторожно заметил Антон. — Люди сами меняются. Значит, твой друг уже таким был.  — Рот закрой. Удобно тебе рассуждать, — отрезал Денис. — а я это видел. Своими глазами. — Он снова посмотрел на Антона, устало, но всё ещё зло: — Так что не надо мне сказки рассказывать, ладно? Для тебя он, может, «хороший человек». Но я тебе не вру. Хуйня с ним водиться.  — Что-то ты слишком уж на нем помешался. — ему внезапно вспомнились слова, которые мама частенько озвучивала, когда смотрела телевизор, по которому крутили ее любимый бразильский сериал.  Ненависть, на самом деле — подавленная симпатия. Конечно же он не верил в подобную чепуху до конца, однако частенько похожее происходило в мелодрамах, в реальной жизни, когда он наблюдал за своими одноклассниками. Как Петя задирал Полину, а после оказалось, что он в неё влюблен был.  В нем взыграло чувство непередаваемое.  Он даже в полной мере не мог определить, что это. Как будто ему хотелось поставить Дениса на место, но при этом не делая для этого ничего энергозатратного. На очередную драку его бы не хватило, но ядом плеваться был готов всегда:  — Ты знал, что ненависть, на самом деле — подавленная симпатия?  Денис посмотрел на него отуплено, но после — допер, о чем идет речь. И ощетинился так, что пришлось от злости сжать перила, покрытые коркой льда:  — Ебальник, — предупредил Денис, шлифанув гневом. — вот тут ротяру свою не разевай — всыплю.  — Просто ты очень странно на него реагируешь, — Антон прищурился, присмотрелся к нему: Денис заведенный, озлобленный. Слишком уж ярко реагирующий на простую фразу, которая, может, и несла в себе экивоки, но в действительности прямо не говорила ему ни о чем, — если тебя так от него воротит, то оставь его в покое.  — Это ты от него подальше держись, — вышло из него слишком уж резкое, и Антон непонимающе нахмурился. А вот это уже не ему решать.  Володя с самого начала был тем, кто протянул ему руку. И тем, с кем ему не было некомфортно ни секунды. Возможно сейчас между ними и повисло какое-то вязкое напряжение, однако это нисколько не портило мнение о нем. Им просто нужно поговорить и развеять недопонимания. — С хуя ли? — мама бы сто процентов дала бы ему по башке за подобные словечки, но конкретно сейчас ему вот необходимо было. — Меня он устраивает. Денис только замолк, как будто пожалел о том, что сказал.  Будто не целенаправленно оголил что-то, чего явно не хотел. Неясно было, в чем именно проблема и что кроется в такой реакции, но видно, что развивать он эту тему уже не хотел.  Поэтому Антон решил перейти к более неприятному разговору. — А меня ты за что чмыришь? — спросил в лоб, но Денис только усмехнулся, — Я что-то смешное сказал?  Денис вздохнул, заглянул ему в глаза. И что-то читалось в них такое… Сложно было определить. Но он точно за свой гнусный поступок не чувствовал себя провинившимся.  И это злило.  — Смешного от тебя мало, — съехидничал Денис, смахнув ботинком слой снега с ближайшей ступени, — а у меня свои причины. Они есть, уж будь уверен. — То есть, ты не скажешь… — нахмурился Антон, на что Денис расплылся в гаденькой улыбочке, и развел руками: — Ну, поначалу просто Роме ты не угодил чем-то, — фыркнул он, и Антон решил прислушаться повнимательнее, — всё планы составлял, как бы тебя подбить.  В Антоне что-то начало неприятно тлеть.  — В смысле — подбить?  Ему совершенно не нравилось подобранное слово.  — В прямом, — он вздохнул, — думал тебя в классе закрыть, за школой разобраться. Правда, человек он с принципами, скопом не навалится.  Да что вы говорите. — Я в этом сильно сомневаюсь, — раздраженно пробормотал Антон, вспомнив вышибалы, — не сказал бы, что в нем есть толика жалости. Однако, мое уважение: вытащил меня из ямы именно он.  — Вытащил он тебя, думаешь, по доброте душевной? — прищур Дениса ощущался враждебно, — похуй ему на тебя. Проблем просто не хотел, вот и вытащил.  Денис, впрочем, ничего нового и не поведал. Антон уж точно не надеялся на какие-либо положительные мотивы, и не собирался обманываться. Один хороший поступок не перекроет всего того, что Ромка успел ему сделать. — Я и не думал, что из доброты. — от прилетевшего морозного ветра захотелось укрыться в теплой школе, — Можешь в этом не сомневаться.  — Петров, — наконец он произнёс фамилию Антона правильно, серьёзно вглядевшись ему в глаза, — не знаю, чем ты ему поднасрать успел, но поднасрал ты сильно. И если думаешь сейчас подойти к нему и высрать свое «спасибо», будь уверен — тебя нахуй пошлют.  От уверенного тона и ядовитых слов у Антона что-то внутри надломилось. Вот тут он верить не хотел. Рома не может в ответ на благодарность вылить на него ушат пренебрежительных фраз.  — Ты врешь. — попытался ответить Антон, но вышло слишком уж жалко, — он нормально к этому отнесется. И я не думаю, что он хотел, чтобы я в яме сгнил. Совесть у него есть. Денис почему-то не смог сдержать смешка. — Это потом. — качнул он головой, а затем пробрал холодным тоном. — А перед этим, будь уверен, с большой охотой пожелал, чтобы там ты и остался.  — Прекрати.  — Если хочешь честности — сам у него спроси. Я в это влезать не собираюсь, — он утер переносицу покрасневшими от мороза пальцами, — но боюсь, что ты сильно разочаруешься.  Это последнее, что он сказал: шагнул только в сторону ступеней, и нерасторопно спустился, оставив Антона в смутных эмоциях.  Разговор прошел не шибко ровно, и полностью был пропитан отрицательными эмоциями. Впрочем, от Дениса, — с которым он был знаком всего ничего, — Антон ничего хорошего и не ждал. Главное, что не разругались, но его отношение к Володе было крайне… Подозрительным. И потребовал ещё Антону с ним не водиться.  Интересно, если Антон продолжит, — а он продолжит, — общаться с Володей, станет ли Денис снова разбираться с ним физически?  Антон был уверен, что да.  Но, что было неприятно и очень не хотелось делать, так это выводить Рому на серьезный разговор.  Денис посоветовал сходить и спросить самому. Наверняка думал взять Антона на слабо. Уверен был, что смелости не хватит. Но он вынужден огорчить — именно так Антон и поступит. Немного прождав, когда силуэт Дениса исчезнет в зимнем тумане, он, продрогший от холода, с румяными от мороза щеками, поспешил спуститься по заснеженной лестнице. Хорошо хоть, что не гололед — тут же свалился бы. Нужно было по-хорошему уже пойти домой. Точно его заждались уже с готовым ужином, в теплом доме… Его живот заурчал так, что он едва не взвыл. Нужно потерпеть, папа говорил, что подъедет чуть позже после работы.  Снег на школьном заднем дворе лежал почти нетронутый, только кое-где отмеченный следами ботинок и старой колеей от чьей-то машины, давно занесённой белым.  Под ногами у Антона хрустело, каждый шаг был слышен особенно ясно в этой пустоте, где не доносилось ни детского шума, ни обычного школьного гомона. На повороте, у торца здания, он заметил Рому.  Тот стоял, почти сливаясь с серой стеной, лопатками к ней прижавшись. В одной руке — сигарета, тонкий рыжеватый огонёк вспыхивал и гас, когда он затягивался, другой рукав спрятан в кармане куртки.  Он смотрел куда-то мимо, в сторону заснеженных кустов и тёмных окон спортзала, нахмуренный, с задумчивым, тяжёлым лицом.  Дым лениво тянулся вверх, смешиваясь с паром от его дыхания и растворяясь в зимнем воздухе, а вокруг стояла такая тишина, что слышно было, как сигарета тихо потрескивает в его пальцах. Рома заметил его не сразу. Антон уже почти поравнялся с углом здания, когда тот, будто очнувшись, перевёл взгляд от сугробов к звуку шагов.  Огонёк сигареты коротко вспыхнул у его лица, он чуть приподнял бровь, узнав Антона, и на миг стал ещё напряженнее.  Он не двинулся с места, только убрал сигарету чуть в сторону, чтобы дым не летел прямо в лицо подошедшему. И Антон даже проникся уважением от этого почти незначительного жеста. Он замедлил шаги, будто снег внезапно стал глубже. В груди неприятно кольнуло, и каждое движение давалось через какое-то внутреннее «надо».  Надо спросить, надо уточнить…  Он шёл к Роме, не отводя взгляда, но в то же время ощущая, как хочется остановиться раньше, сделать вид, что просто проходил мимо.  Плечи чуть подняты, руки сжали изнанку в карманах куртки, шаги осторожные, как по тонкому льду.  Чем ближе он подходил, тем отчётливее чувствовал, как стягивает горло и как все заранее придуманные слова рассыпаются, остаётся только эта глупая, нелепая нерешительность.  — Куришь? — все, что сумел он спросить, когда встал напротив.  Рома ответил не сразу, но огрел его грубоватым: — Нет, блять, сру тут. Так, ясно. Рома уже был заранее отрицательно настроен к разговору, и явно хотел спешно спровадить Антона. А то курить ему помешали.  — Я уйду сейчас, не распыляйся, — не сумел Антон сдержать своей язвительности. Понятное дело, что нужно поблагодарить. Но, прежде всего, надо было развеять все недопонимания, — спросить хотел просто кое-что.  Рома выгнул бровь, не стал сопротивляться: — Ну, спрашивай.  Антон немного разволновался от его взгляда: топкого, внимательного и строгого. Как будто подготавливался к тому, чтобы всечь, если изо рта Антона выйдет что-то, что ему не понравится.  — Мне тут сказали… — он не стал упоминать, кто именно. Почему-то предложения, выходящие из него, звучали глупее, чем когда он вынашивал их в голове, — Что ты подлянки планировал. В мою сторону. — Ромкино лицо слегка потемнело, — И что ты не хотел меня вытаскивать тогда. Что в радость тебе это было, — слова плохо выходили, и почему-то скреблось все внутри, словно просило замолчать, — я спросить хотел… — Антон поднял на него взгляд, — Это правда? Ромкин взор стал таким тяжелым, что под его весом Антону стало крайне неуютно. Как будто он в чем-то только что сильно провинился. Перед Ромой.  — А ты как? — спросил Рома низким тоном с напускным спокойствием, — Веришь в это?  Он вглядывался в лицо Антона, как будто хотел за что-то зацепиться, и от его проницательности захотелось в срочном порядке отвести взор. — Я не знаю. — честно ответил Антон, ощущая, как неприятно ветер лезет под ворот куртки, — Потому и спросить пришел. Он сказал, что я чем-то тебя… — слово «задел» тут бы не подошло, — Поднасрал тебе чем-то.  На Ромкиных скулах заходили желваки, сигаретный бычок с короткой вспышкой улетел в сторону. Докурил.   — Поднасрал, — кивнул Рома. — тут тебе не напиздели.  В горле почему-то образовался ком.  Сколько бы Антон ни думал об этом, он никак не мог вспомнить, где так сильно просчитался. Что такого сделал? Что сказал? Разве уж то глупо брошенное «развернись» было настолько жестоким и неприятным?  Он не хотел спрашивать об этом, но слова вышли сами собой.  — Ненавидишь меня за это? — Антон звучал спокойно, но в действительности нервничал, боясь сказать что-то не так.  Он и сказал.  Это читалось по Ромкиному лицу, по его сжатой челюсти, по глазам, постепенно становящимися совсем черными под быстро темнеющим небом.  — Да, — подтвердил Рома. И ясно было это без слов, но почему-то подкосило сильно, — а щас ещё больше ненавижу. Потому что по херне меня дернул.  Антон прикрыл глаза, понимая, что Ромка с секунду на секунду вспылит: — Я просто спросил… — Хуйню ты спросил, обосрыш. — веско заметил Рома, — Вот подходит тебе это погоняло, веришь нет? — в голосе звучала злоба, — Я жопу твою вытащил, и взамен получаю вот… Вот это вот? — он всплеснул руками слишком уж резко, эмоционально, — Хотел ли я, чтобы ты в яме сгнил?  Антону казалось, что задать такой вопрос учитывая их положение было вполне логичным, потому не мог просечь, в чем проблема. — Ты на меня ни за что сейчас наезжаешь, — попытался защититься Антон, — а мне о чем ещё думать надо было? Верить тебе?  По Ромке как будто катком проехались: — А шпане всякой, из-за которых ты в этой яме и оказался, то есть, ты веришь, — хмуро ответил Рома, и Антону словно пощечину влепили. — ну ты и чушок конченный, обосрыш. Во взгляде Ромы заполыхал гнев, замешанный с осуждением. И ненависть на его лице читалась сейчас особенно ясно. Антон растерялся, запаниковал. Хотел сказать что-то ещё, но Рома закрылся сразу. И это прекрасно можно было заметить по скрещенным на груди рукам, по озлобленному лицу, по глазам, преисполненных враждебности.  От стыда за свою глупость в глазах почему-то защипало. Возможно, от ветра, возможно от того, что его огрели. Жестоко, не давая послабления. В тот момент Антон понял, что допустил ошибку.  Огромную.  Он не говорил: «я хочу тебе верить, помоги мне разобраться», он звучал обвинительно, и именно так Рома его слова и трактовал: «Мне сказали, что ты мразь, и я, в принципе, допускаю, что так и есть». Хуже всего было то, что он сам это понимал: он же знал, чьими словами говорит.  Не своими.  Шпаны, из-за которой там и оказался.  Он с силой прикусил губу, чувствуя себя таким тупым, что хотелось в срочном порядке скрыться в тени. Но тени здесь не было, только голые стены, открытый двор и скрип заржавевших качель. Выходит, Денису он поверил быстрее, чем тому, кто потом, скрипя зубами, его оттуда вытягивал.  Логика у него, мягко говоря, хромала.  И Рома это сразу увидел.  «А шпане ты веришь» — звучало как приговор.  Потому что так и было: Антон поставил чужое слово выше того, что сам видел, сам прожил и помнил. Тот момент, когда ещё можно было развернуть разговор в нормальное русло, уже с треском проскочил мимо. Слова Ромы осели внутри тяжёлым грузом, и чем дольше Антон стоял напротив него, тем яснее становилось: он сам себе яму выкопал и сам же в неё прыгнул.  Открыл рот не так, начал не с того, и теперь Рома смотрит на него так, будто от него давно уже ничего хорошего не ждёт. Он чувствовал это почти физически: как что-то внутри проваливается, словно ступил не туда и ледяная корка под ногами ушла вниз.  В горле стоял ком, говорить дальше не было ни сил, ни смысла.  Всё, что можно было сказать правильно и вовремя — он не сказал. Не поблагодарил, как надо, а вместо этого пришёл с подозрительными вопросами. И теперь любое стремление сгладить ситуацию будет выглядеть как попытка отмазаться.  От этого становилось особенно мерзко: он видел, как Рома сдерживается, как в каждом слове сквозит не просто злость, а разочарование. Вот это было хуже любого ора.  Никакой длинной речи тут не будет, никакого «давай объясню». Любое «прости» прозвучит дешёвой попыткой выкрутиться.  И он впервые за долгое время остро ощутил, что сделал всё неправильно и понял это, но уже слишком поздно. Учитывая, что их отношения и так были не самыми лучшими. Учитывая, что с Ромой не сладилось в первый же день. И учитывая, что они до сих пор ни одного нормального слова друг другу не сказали.  Слова Антона не имеют никакого веса, а потому и слушать Рома его не станет. Едва он подумал об этом, как тот выплюнул едко, с ненавистью: — Катись отсюда.  Антон ясно ощутил, как его начинает подташнивать от подкатившего к горлу кома. Он сам все испортил, сам притащился, толком не обдумав, о чем собирается говорить.  Как же было гадко. От себя, от Ромы, к которому и так подступиться было почти невозможно. Он старался не показывать, что его это задело: развернулся и сделал несколько шагов, как в спину прилетело ядовитое: — Всегда пожалуйста!  И понял, что ему стоило просто подойти и сказать то «спасибо», которое планировал ещё с утра.  Блять.  Антон ускорил темп, чтобы поскорее пропасть с Ромкиного поля зрения, потому что думал, что на собственном лице сейчас явственно сквозит сожаление на пару со стыдом.  И очень надеялся, что вечернее небо смогло скрыть от Ромки его уязвимое выражение.  Им нужно время.  Роме — чтобы перестать кипеть и раздражаться со всего, что он делает. Ему самому — чтобы собраться с мыслями и научиться думать, прежде чем говорить.  Пока что единственное, что он мог сделать правильно — это вовремя уйти. Где-то позади негромко хлопнула дверь, ведущая обратно к пожарному входу.  Антон даже не обернулся. Просто сунул руки поглубже в карманы, втянул голову в ворот куртки и решил, что следующий разговор с Ромой точно будет.  Просто не сегодня. И явно не дружественный.