Back time

Вернувшись домой с клубком противоречивых чувств, Антон, едва стянув мокрые ботинки, сразу направился на кухню. В доме было непривычно тихо: обычно с кухни доносился звон посуды, свист чайника и, конечно, Олин громкий, заливистый смех. После разговора с физруком настроение у него заметно улучшилось, и скребущее изнутри чувство ненадолго отступило. А вот диалог с Ромой — если это вообще можно так назвать — только сильнее его запутал. С Ромой в спокойной обстановке точно не поговоришь. Он слишком враждебно настроен к Антону. Сложно. Антону хотелось спросить у мамы про звонки Володи и просто перекинуться парой слов перед сном, чтобы подзарядиться. Думать о Ромке часто и долго, стало почти традицией, из-за чего он плохо спал. Вопросы вертелись на языке, недосказанность мучила, а догадки ни к чему не приводили. Поэтому, когда становилось совсем паршиво, его выручали разговоры с семьёй. Увидев маму, задремавшую за столом, он невольно улыбнулся. Она сидела, уткнувшись лбом в сложенные руки, видно было, что просто не дотянула до кровати. Взъерошенный хвост, тёмные круги под глазами и огрубевшие от работы руки слишком ясно показывали, как её вымотал домашний быт. Не надо её будить, пусть передохнёт. — Тоша, ты вернулся! — раздался за спиной звонкий, радостный голос Оли. — Представляешь, я смогла решить задачку, которая мне не давалась… Антон вздрогнул, резко обернулся и сразу приложил палец к губам, показывая, что нужно быть тише, на что Оля, оценив обстановку, поспешила кивнуть. Но мама, к сожалению, все-таки проснулась. — Ох, Боже… — она медленно распрямилась, потирая веки, туманными глазами оглядывая их, — почему не разбудили? У меня ещё столько дел… — зевнула она, приложив ладони ко рту. — И так ничего не успеваю, как белка в колесе. — Не хотели тебя беспокоить, — робко ответил Антон, — отдохни, пожалуйста, я сам что-нибудь приготовлю. Мамино лицо приобрело какую-то волну недоверия, она тут же сощурила глаза. В них читался явный скепсис.  — Ага, конечно, — с явным сарказмом произнесла она, — чтобы снова что-нибудь учудить и устроить в доме пожар? — в голосе прорезалось ехидство, — нетушки. Антон тут же вспыхнул, проглотив наживку. — Ну мам! — с жаром начал он, — Я, как минимум, могу и яичницу пожарить. — Только яичницу и можешь, — тут же отрезала она, махнув рукой, — если одной яичницей питаться — откинуться можно, — мама иронизировала совершенно безжалостно. Антон демонстративно закатил глаза, уже приготовившись достойно ответить на эти подколки, как тут же в детскую перепалку вступила и Оля. — Ой, — захохотала она, прикрывая рот ладонью, — я помню, как Тоша забыл выключить плиту и… — Оля! — с широченной улыбкой вскрикнул Антон. Он ошарашенными глазами оглядел обеих, — Да вы обе сговорились против меня, это возмутительно! Оля тут же залилась смехом, а мама продолжила начатое, не выходя из образа. — Так мы лишь правду сказали, — хихикнула она, пожав плечами, — поглядите-ка, он ещё и возмущается, — она указала половником в его сторону, стоило ей подняться из-за стола, — видно сильно глаза колет. — Вот-вот! — бесстыдно подхватила Оля, качнувшись на пятках, — Он умудрился в тот день даже чайник сжечь! Да, такое действительно было. Радовало, что некоторые события совпадали, хоть и не все. Какая-то логическая цепочка, все же, выстраивалась, от чего он реже стал ощущать полнейший диссонанс, потихоньку привыкая. — Да ну вас, — Антон не мог убрать с лица озорную улыбку, — Худшие мама и сестра! Вот и не просите больше меня о помощи! — Ой, не драматизируй, — мама закатила глаза, вставая у плиты, — а помощь твоя на кухне уж точно не нужна. Лучше иди, переодевайся, и спускайся, — и проговорила по слогам: — помощничек. Вот значит как.  Антон проиграл в этой нелепой игре?  Но ему не было ни капли досадно.  Наоборот, он ощущал, как становится ближе к родным, и от этого стало отрадно. Над столом тускло горела лампа с пожелтевшим плафоном, от её света стены казались чуть мягче, а ободранные обои почти уютными. — Ладно, — он мягко улыбнулся, но перед тем, как уйти, тут же спохватился, — мам, тут на наш домашний друг мой звонил, скажи, ты не слышала..? Мама на секунду призадумалась, оторвавшись от готовки, едва курица, кинутая в шкворчащее масло, начала постепенно румяниться. — Забыла совсем об этом, — она поправила свой фартук, — наш телефон две недели как не работает, надо бы починить… — протянула она неуверенно, — Но как-то сомнительно, возможно, стоит покупать новый. Значит, Володя всё-таки звонил.  Антона всё это время грызло сомнение: а вдруг он соврал? Теперь, узнав, что были всего лишь неполадки с телефоном, Антон сразу выдохнул.  Улыбнулся и с лёгкой досадой сказал: — Да уж, надеюсь, получится починить. — Вот и я надеюсь, — вздохнула мама. Уже у себя в комнате Антон снял с плеч тяжёлый рюкзак, потер уставшие глаза и сразу рухнул на кровать.  День выдался тяжёлым, но вполне терпимым. Только вот с каждым разом вопросы лишь копились, и Антону всё сложнее становилось мыслить здраво. Казалось, что он не выдержит, если так и будет жить, не понимая, зачем он здесь и каким образом тут оказался.  Некоторые вещи по-прежнему напоминали ему, что он изначально не принадлежал этому миру. Прикрыв тыльной стороной ладони лицо, он призадумался. Скоро экзамены. Антон так и не решил, чем хочет заниматься дальше. Раньше он об этом почти не думал, каждый раз откладывал. Наивно полагая, что времени ещё вагон. Сейчас уже было особенно ясно, что времени нет. Решать надо быстро, но ни один из вариантов не вызывал ни интереса, ни желания связывать с этим жизнь. Неизвестность пугала.  Стоило задуматься о будущем, как перед глазами вставала пустота, будто не было у него никакого этого «будущего». Некоторые вещи менялись так резко, что он терялся.  Другая зубная щётка в стакане, чужие аккуратные записи в тетрадях, незнакомый почерк в старых конспектах.  Сильнее всего выбивали из колеи мамины слова: — Сегодня на ужин твоя любимая еда. И каждый раз, глядя на тарелку с тем, что он терпеть не мог, Антон внутренне дёргался. Это была не его любимая еда. Не его щётка. Не его записи. Не его прошлое. Поначалу он пытался не зацикливаться на таких мелочах, списывал на усталость и забывчивость. Но день за днём этих несостыковок становилось слишком много, и стало уже невозможно это игнорировать. Всё вокруг уверенно намекало, что эта жизнь принадлежала кому-то другому, а он в неё просто бесцеремонно вторгся. Как бы ни было хорошо рядом с родными, внутри постоянно стоял тяжёлый ком.  Антон отодвигал тарелку с «любимой» едой, ссылаясь на больной живот или отсутствие аппетита. Замирал, прежде чем взять в руку красную щётку, которая никогда ему не принадлежала. Долго рассматривал тетрадь с идеальным почерком, в котором не узнавал ни одной своей линии. Иногда тошнота накатывала так резко, что приходилось стремглав нестись в сторону туалета.  Антон никогда раньше так не болел: обычно переносил зиму спокойно, мог в мороз ходить без шапки и не простужаться.  Здесь же он постоянно чувствовал слабость, будто организм не справлялся с изменениями. Первые недели всё ещё шло более-менее ровно, но со временем стало только хуже. Ночами его мучили кошмары, где всё неизменно заканчивалось его смертью. Просыпался со слезами на глазах, мокрой подушкой, в холодном поту. Дыхание сбивалось, тело мелко трясло. Антон сворачивался клубком, кутаясь в зимнее одеяло. Семья оставалась единственным, что хоть как-то удерживало его здесь на плаву. И всё же, чем хуже становилось физически, тем сильнее он ощущал, что эта реальность будто отталкивает его, не принимает. Как будто сам мир пытается избавиться от него, чужого.  Антон тяжело вздохнул.  Пока он вяз в этих мыслях, за дверью скрипнули половицы. Дверь распахнулась, и в комнату ворвался лёгкий топот знакомых шагов. Он невольно улыбнулся, знакомое чувство тяжести внутри чуть ослабло. Выпрямился, сел на край кровати и посмотрел на вошедшую. Оля неуверенно сделала пару шагов и остановилась у двери, будто дожидаясь разрешения. — Прости, я не помешала? — тихо спросила она, переминаясь с ноги на ногу. — Я просто хотела попросить… — Нет, конечно, садись, — Антон хлопнул ладонью рядом со свободным участком кровати. Оля улыбнулась уже смелее и спешно устроилась рядом. Она выглядела слегка нервной, румяной. Сучила ногами, сцепила руки в замок.  Немного помолчала, а потом заговорила неуверенно: — Тош, скоро мой день рождения… — она бросила на него быстрый взгляд. — Ты ведь не забыл? Антон на секунду застыл. Его как холодной водой окатило: точно, у Оли день рождения через пару дней. Он прочистил горло: — Конечно, не забыл, — сказал он громче, чем хотел, да ещё с такой фальшью, что самому стало неловко, — чего бы ты хотела? Оля тут же прищурилась и нахмурилась, явно догадавшись о том, что он бессовестно врет: — Да по тебе видно, что забыл! — она скрестила руки на груди, ссутулилась. Да и выглядела так, будто прямо сейчас даст ему по шапке. — Забыл же, да? Антон постарался не выдавать своей растерянности: — Ничего я не забыл, всё помню. — А вот и забыл, — упрямо повторила она. Он криво усмехнулся, стараясь выглядеть невозмутимым: — Так чего же ты хочешь? Оля не выдержала, расхохоталась и тут же расслабилась, сбросив обиду, как будто её и не было. Антон вздохнул с лёгкой улыбкой. Стало понятно, что она просто решила слегка поиграть на его нервах.  — Ну… Если честно, рисунок. — потом подняла на него взгляд и добавила вкрадчиво: — Хочу, чтобы ты меня нарисовал. Антон не смог скрыть недоумения: — Ты уверена? Может, хочешь что-нибудь ещё? Кассету с мультиками, игрушку, что-нибудь… Поинтереснее?  Хоть игрушки Оля уже и переросла, но она все так же обожала своих кукол, заплетала им косы и обставляла ими полки. С куклами Оля уж точно расставаться не стремилась совсем. В арсенале была «барби» в длинном платье, и новая «братц», которой она больше любовалась, нежели брала в руки. Относилась с бережностью и подходила к ним со всей ответственностью.  — Нет, Тоша, — перебила она резко. — Я хочу, чтобы ты сам меня нарисовал. Своими руками. — голос тут же стих, и она поспешила добавить мягче: — Мне больше ничего не надо. Правда. У меня все есть.  Ну, тут она соврала.  У неё не было вполовину того, что она желала. Ни той губной помады, на которую частенько засматривалась, втихаря выуживая из маминой косметички, ни лака для ногтей. Даже дискового плеера не было, о котором с придыханием вымаливала у папы. Как-то она заикнулась о радиоприемнике с кассетником, как мама только пожала плечами, а после — купила Оле ароматные гелиевые ручки и журнал с «чародейками».  У Оли от восторга глаза горели тогда.  Просьба пустяковая, выполнить её проще простого. Однако Антон не очень понимал, почему именно рисунок. Хотя, наверное, зря он выпендривается тоже. Денег у него было мало, — надо будет проверить копилку свинюшку, — поэтому вряд ли бы наскреб на что-нибудь путное. Уж точно не на плеер. — Ну… Ладно, — Антон опустил руки на колени, чувствуя какую-то скованность, — Но если передумаешь — скажи. — Не передумаю, — отрезала Оля. Его немного задела её категоричность, слишком уж она уцепилась за эту идею. — Но почему именно рисунок? — спокойно спросил он, чуть придвигаясь ближе. От неё пахло чем-то сладким, знакомым. Похоже, теми самыми печеньями, которые она любила уминать во время завтрака. Оля задумалась на пару секунд: — Потому что такой вещи ни у кого не будет. Только у меня. — Она прижала ладони к щекам, в глазах вспыхнул живой огонёк. — И ты правда здорово рисуешь. Мне просто очень хочется, чтобы это было от тебя, а не купленное. Что-то твоими руками.  К концу фразы голос у неё стал тише. Антон почувствовал, как уголки губ сами поднимаются. Внутри стало немного спокойнее, понятнее. Просьба Оли окрыляла, давала мотивацию.  — Хорошо, — тихо сказал он. — Я тебя понял. Нарисую.

***

Утро выдалось для Антона особенно холодным. Казалось, что морозный воздух пробирается даже под одеяло, а ноги и руки никак не могли отогреться.  Он быстро оделся, спустился на кухню и почти залпом выпил горячий чай, пока пальцы окончательно не окостенели. На улице и в лесу было непривычно тихо: не слышно ни птиц, ни обычного шороха веток. От этой тишины внутри становилось как-то вязко и тревожно, будто что-то сжималось в груди.  Чем ближе он подходил к школе, тем сильнее накатывало беспокойство, и в итоге Антон почти бегом добежал до здания, стараясь не думать слишком уж много. В классе он прошёл к своему месту и опустился на стул рядом с Володей. Ноги были ватными, в голове стоял лёгкий гул. Володя сразу повернулся к нему, прищурился, глядя внимательнее на его запыхавшийся вид: — Ты как? Нормально всё? — спросил он чуть тише обычного.  Тёплая ладонь легла на плечо Антона. — Всё нормально, — выдохнул он торопливо, спешно вытаскивая из рюкзака учебник с тетрадью. Карандаши и ручки издали громыхание в железном пенале, — просто замёрз. — Да уж, вижу, — Володя кивнул, не отводя взгляда, — ты белый как мел и дрожишь. Может, попросить Лилию Павловну обогреватель включить? Вон, — кивнул он в сторону старенького обогревателя, заранее воткнутого в розетку, осталось только нажать на кнопку, — стоит.  Было бы хорошо.  Антон и правда сильно замерз. То ли погода ожесточилась в поселке, то ли тело плохо переносило мороз.  — Да не нужно, — покачал головой Антон, чувствуя себя дураком при одной мысли, что стоит заговорить про обогреватель, как Ромка тут же начнёт его поддевать. Мол, нежный какой, обосрыш, холодно ему, — в школе тепло, быстро согреюсь.  Володя спорить не стал, но беспокойство с лица не спало. — Смотри только, чтобы кони не двинул тут посреди урока, — Володя вздохнул, сильнее сжав ручку. — Если станет совсем фигово — скажи. Вместе дойдём до медсестры, ладно? Забота Володи ощутимо отозвалась теплом.  Антон отвёл взгляд. К его состоянию Володя относился всегда серьёзно, не смеялся, не отмахивался, даже вот, помощь предложил. От этого становилось неловко, но и странно спокойно.  Он только молча кивнул. На большее его пока не хватало. А потом дыхание словно перехватило.  Воздух в классе стал плотным, жарким. Антон несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул, пытаясь выровнять дыхание. Что-то было не так, и тревога оплела его, как терновник.  С недавних пор это проявлялось часто. Тело свинцом наливалось, под одеждой выступал холодный пот, и непонятная вспышка паники разрасталась в груди, как плющ. Голова тяжелела, и Антон поспешил вплести пальцы в волосы. Как-то ему сегодня особенно худо. Опять, наверное, тошнить начнет.  Мысль показалась отвратительной. Не хватало ещё, чтобы его вывернуло прямо в классе.  Едва он подумал об этом, как в плечо что-то прилетело. Антон вздрогнул, моргнул пару раз и почувствовал, что локти, которыми он до этого упирался в стол, слегка онемели. По рукам поползли иголочки, и он поспешил их размять. Чувство не очень приятное, конечно. Он опустил взгляд в пол и заметил валяющуюся на старом истертом линолеуме синюю ручку. Поднял глаза, и встретился с блестящими от явного удовольствия глазами. Ну конечно. Рома сидел с тем самым довольным выражением, которое Антон знал слишком хорошо. — Бля, ручку уронил, — наигранно протянул Рома. — Пардон, поднимешь? «А нахуй пойти не хочешь?» — подсказывало сердце. От Ромки веяло чистым ребячеством, которое никак не вязалось с тщательно выстроенным образом «грозного». Иногда казалось, что под всей этой показной жёсткостью сидит обычный взбесившийся подросток, которому до зарезу нужно кого-нибудь дёрнуть, чтобы хоть как-то себя развлечь. Но благодаря этому, донельзя детскому поступку, Антон почувствовал, как туго завязанный узел на шее наконец начинает ослабевать. Антон улыбнулся так широко, насколько позволяла мимика, и неестественно сладким голосом процедил: — Конечно. Ну давай поиграем. Он наклонился, поднял с пола ручку с помятым от зубов колпачком, поморщился, но виду не подал. Улыбнулся почти дружелюбно и лёгким движением запустил её обратно. Та описала дугу и с сухим щелчком врезалась Роме в лоб. Антон чуть ли не прыснул со смеху, но кое-как сохранил на лице напускную невозмутимость, вот только уголки губ предательски ползли вверх, выдавая его эмоции. — Извини, слишком сильно получилось? — наигранно ужаснулся Антон, — Не задел тебе ничего? Просто, знаешь, — он прочистил горло, — я расслышал характерный звук… Ну, понимаешь, когда пусто… — он постучал пальцем по виску, — Поэтому беспокойно немножко стало, не обессудь. Рома тут же ощетинился, потирая место удара пальцем. И Антону даже показалось, что глаза его на секунду вспыхнули красным. — Ты че, сука, совсем оборзел, ботинок ты дырявый! — взбеленился Ромка, чуть ли не подрываясь с места, чтобы отвесить Антону смачную оплеуху. Бяша, не сдержавшись, прыснул в приложенную ко рту ладонь от абсурдности этого оскорбления.  Ромка медленно перевёл на него взгляд полный недоумения и искреннего осуждения, явно задаваясь вопросом: «какого хуя, Бяша?!». — Ты-то че ржешь, мудила! — возмутился Ромка искренне, попутно отвесив другу ощутимый подзатыльник. Но Бяша хохотать совершенно не перестал, — ты ж наезжать на него должен! — напирал Ромка словесно, чтобы тот встал на его сторону и, видно, наехал наконец на Антона. — Так ты за дело получил-на, — шепотом ответил Бяша, переводя заговорщицкий взгляд на Антона. И у Антона в тот момент губы вытянулись в улыбке, полной благодарности. — Хуйло ты бесстыдно… — начал было Ромка свою осуждающую реплику. — Петров, Пятифан! — тут же взревела учительница, тем самым привлекая внимание парней к своей персоне. Антон тут же вытянулся по струнке, лишь заслышав свою фамилию. А Рома оставался невозмутимым: начал расслабленно покачиваться на стуле. Но в голосе его все же прорезалась маленькая, едва заметная толика волнения: — А я че? Я ниче! — тут же ответил он. Жанна Аркадьевна свела брови к переносице, уперев руки в бока. — Ещё как че! — обрубила она в нетерпении, и, тяжело выдохнув, прикрикнула, — Да это какой-то кошмар… Вон из класса, оба! Бяша лишь оглядел обоих взглядом полным озорства и безудержного веселья, и сжал руки в кулаки в знак поддержки, силясь заново не захохотать и не выкинуть очередную издевательскую шутку. — Да иди ты! — зашипел Ромка ему раздражённо, — по ебалу получишь, и будешь опять без передних зубов ходить, как в шестом классе! — Пятифан! — вторила преподаватель уже на уровне какой-то непередаваемой злости.  Ромка наконец перестал юлить, судя по тому, как он враз сделался тихим и, казалось бы, очень воспитанным юношей. Антон наблюдал за ним, силясь не закатить глаза. Каков актер. — Да ухожу я, ухожу, — Рома поднял руки в примирительном жесте, и совершенно неискренне проговорил, — пардоньте! Володя провожал Антона взглядом обеспокоенным, взволнованным, и Антон, завидя его внутренние метания, поспешил улыбнуться. И одной только улыбкой заверить в том, что все с ним в порядке. Он неторопливо поднялся, задвинул стул, сгреб в кучу тетрадь, ручку и циркуль, чувствуя на себе любопытные взгляды одноклассников, и вместе с Ромой вышел в коридор, громко скрипнув дверью.  Как только дверь закрылась за спиной, злость неприятно шевельнулась внутри: мысль о том, что его оценка по геометрии теперь наверняка просядет из-за Роминого идиотского цирка, окончательно добила и без того подпорченное настроение. Рома перевёл взгляд на стоящего рядом Антона, и лицо у него тут же потемнело.  Тот уже собирался развернуться и уйти в другую сторону, сделать вид, что не замечает его, но Рома развернулся к нему всем корпусом, перегораживая дорогу. — Все из-за тебя, додик, — нахмурился Ромка. Начинается.  — Ах из-за меня? — возмутился Антон, — Да если бы не ты, со своей слюнявой ручкой, нас бы никто не выгнал. — констатировал он, стараясь не сорваться и не повышать голос. Но Рома все же нашелся с ответом на его выпад. Причем выпалил он подобный сюр с совершенно каменным выражением, стоя перед ним распрямившись и гордо задрав подбородок: — Да если бы ты не выебывался и просто отдал мне ручку — ниче б не было. Антон еле сдержался от того, чтобы не послать его с таким гениальным выводом нахуй. — Смешно. — Антон начал раздражаться, — Ты думал, что я буду терпеть твои выходки и молчать в тряпочку? Ну так не будет такого.  Рома нахмурился, но задетым не выглядел. — Поплачь ещё, блять, — губы изогнулись в издевательской улыбке, и Антону вновь неимоверно захотелось стереть её прямо как тогда, на физкультуре. — бывай, чушок. И поспешил ретироваться.  Антон нервно выдохнул.  Блять, как же он заебал. Вроде парень взрослый, а ведет себя…  Ладно, не стоит обращать внимания на Ромкины глупые выпады. Когда-нибудь он наиграется. С этими мыслями Антон развернулся и зашагал прямо по коридору к кабинету рисования. Возвращаться на геометрию смысла не было, его уже не пустят в класс.  Злость на Рому ещё жила где-то под рёбрами, но сама мысль о том, что можно спрятаться в кружке и заняться портретом для Оли, немного сгладила раздражение. В кружке было тихо.  Стены были увешаны этюдами и набросками. Антон поставил мольберт, болезненно морщась, стоило напороться на торчащий ржавый гвоздь в углу. Он разложил карандаши, сел на низкий скрипучий стул и опустил лист на планшет. Колебаться он не стал, сразу же влился в процесс. Рука плыла по бумаге, словно гондола. Олины черты прорезались на холсте с каждым новым штрихом, а улыбка Антона становилась все шире, подмечая детали и прорисовывая их.  Казалось, что портрет прямо сейчас двинется, заговорит и вылезет из холста. Глаза Оли живо заблестели, а тёплая улыбка была передана точь-в-точь, как у неё.  Антон уже предвкушал момент, когда вручит этот подарок Оле и увидит на её лице радость и счастье, вкупе с громким «спасибо, Тоша!». — Ой, Антон, ты тут рано сегодня, — донёсся знакомый голос сбоку. — хоть чай себе сделал? Я бы не отказался от кружки.  Завидя Виктора, он почувствовал некое облегчение и выдохнул: — Привет, Виктор. Как-то не хочется мне сейчас чай пить.  Виктор мягко улыбнулся. — Чего рисуешь? — поинтересовался он, — Выходит очень красиво. Антона подобная похвала раззадорила и разлила внутри какую-то сильную мотивацию стараться больше.  — Да вот, сестренку свою, попросила на день рождения, — губы изогнулись в глуповатой, смущенной улыбке. — Выпросила, неугомонная.  — Так у тебя есть сестра? — на лице его мелькнула лукавая улыбка, а глаза озорно заблестели. — Да есть, конечно, младшая. Двенадцать ей, — подтвердил Антон, продолжая концентрироваться на портрете. Хотелось грамотно изобразить Олю, — Хорошая очень. Стеснительная иногда только.  — Ну хорошо, что есть, — фыркнул Виктор, — любая сестра лучше Вики будет. Антон прыснул.  — А мне нравятся ваши отношения, — подхватил Антон, оторвавшись от рисунка, — вы, может, друг друга и журите постоянно, но видно, что любите. Виктор вздохнул, двинувшись к нему ближе, уже наблюдая вплотную за процессом: — Да любить-то любим, что уж тут скажешь, — он поправил рукава своей рубашки, — но спорим так, что невозможно становится. А если про рисование речь — так всё, ор стоит на весь дом невыносимый. — едва Антон ответил что-то, как Виктор спросил: — красить будешь? Этот вопрос почему-то ввёл Антона в ступор. — Красить? — переспросил он. Рука замерла над холстом. — Ну да, не оставишь же ты её черно-белой. — изрёк Виктор, оглядывая рисунок, — какие тона будешь использовать? Или ты собрался дарить ребенку рисунок, не покрасив никак? — он посмотрел на Антона как-то даже… Осуждающе и кисло, — Серьезно?  Антон ответил немного рассеянно: — Я ещё даже не думал об этом… Ведь действительно, не дарить же Оле серый портрет. Виктор тяжело выдохнул, шумно отодвинул стул и со скрипом придвинул его к Антону. Устроился рядом, будто к костру подсел, закинул ногу на ногу, чуть наклонился вперёд и, воодушевлённо хлопнув ладонями по коленям, заговорил: — Слушай, Антон… Карандаш — это круто. Правда. Но краски — это вообще отдельная магия! — глаза его засветились, и голос вдруг стал заразительно оживлённым. — Серьёзно, они будто живость придают рисунку… Он ненадолго замолчал, перебирая в голове слова, а потом, усмехнувшись, подался назад, глядя в потолок: — Директор как-то выдала одну странную, но, по-моему, очень дельную вещь: если ты видишь кролика синим, — хмыкнул, — то и мир у тебя синий. Вика, вон, постоянно небо в фиолетовый красит, хотя где там фиолетовое? — смешно поморщился Виктор, — серое зимой, да и только, но ей это не мешает. Вот заливает все этим цветом, и в глазах так рябить начинает… Сил нет.  Он вернул взгляд Антону. — Вот мне и интересно, — голос стал тише, будто доверительнее, — а какого цвета ты всё видишь, а? Странный вопрос. — Да не знаю, — пробормотал Антон. Ранее он об этом и не задумывался никогда, — раньше, наверное, серым казался. Или… Да никакой он. Не сосредотачивался на этом.  — А сейчас? — подталкивал Виктор терпеливо.  Антон пожал плечами. Глаза его задержались на рисунке, потом на окне, где снег медленно падал хлопьями. — Он всё равно тусклый, — сказал он чуть тише. — Просто… Иной раз вдруг что-то мелькнёт. — Ну? Антон поплотнее задумался.  Вспомнил лес, как он выглядел ранним утром. Морозный воздух, дыхание, что клубится в воздухе. И птицу. Снегиря. Красное пятно на белом фоне. А за ним густые, почти чёрные ели. Но и в них что-то мерцало. И глаза.  Глаза… Человека из прошлого. Он вздохнул, чуть наклонился вперёд, глядя в пол: — Наверное, если выбирать, — начал он, словно с трудом подбирая слова, — то это был бы зелёный. Но не тот яркий, травяной… А тёмный, как мох на коре.  Виктор усмехнулся, удовлетворённо кивнул: — Вот это уже ближе к делу. А то все «серый, никакой» — закривлялся Виктор.  Антон покосился на него, но улыбнулся тепло: — Странные ты вопросы задаешь, все-таки. — Интересно просто, — пожал плечами Виктор. — Иногда цвет о многом может рассказать. — Он встал, вытянулся в спине и уже на ходу добавил: — Вот и покрась сестру в зеленый. А то так тускло, что грустновато становится. Хоть повеселее станет. 

***

Антон после кружка почти бегом поспешил в класс. За те полтора часа он не просто отвлёкся, а как будто прожил отдельную маленькую жизнь, наполненную звуками мягкого грифеля и тихим шорохом бумаги. И теперь точно знал, как доведёт до ума Олин портрет.  Когда он вошёл, в классе уже царила привычная послеобеденная вялость. За одной из парт у окна сидел Володя, подперев щеку кулаком. Взгляд его был где-то за пределами школьных стен, в пустоте, где, по-видимому, не происходило ничего особенно занимательного. Заметив, как тот вдруг слегка оживился при его появлении, Антон подошёл, и Володя выпрямился, улыбнувшись: — Ну надо же, кто пришел. А я уж начал думать, что ты от нас сбежал навсегда, — произнёс он с привычной ироничной неторопливостью. — Не угадал. В кружке был, рисовал, — Антон, опускаясь рядом на стул, откинулся на спинку. — подустал немного. Это подарок просто. Будет хорошо, если сразу займусь… — А, вот значит как, — протянул Володя, заметно приободрившись, — Человек искусства, выходит, рядом со мной сидит. Автограф же дашь до того, как прославишься?  Антон посмеялся, опуская взгляд на свои руки, на которых оставалась едва заметная графитовая пыль. — Не обещаю.  — А вот это уже серьёзно, — Володя подался чуть вперёд, будто и правда проникся разговором. Возможно, так и было, потому что интерес был неподдельным, — ты мне покажешь, когда закончишь? — Если не забуду, — улыбнулся Антон, чувствуя удовлетворение в груди от мысли, что Володя не звучал равнодушно. Давно к его увлечению кто-то относился с таким трепетом. Раньше это всегда был Рома… — и если успею. Просто день рождения не за горами уже.  — Ну, минутка на то, чтобы показать, точно найдется! Не каждый день узнаёшь, что твой друг — потенциальный Микеланджело. Или хотя бы Врубель. — Он щёлкнул пальцами, как бы подтверждая вес собственной мысли. — А ты у нас, я смотрю, знаток, — Антон покосился с интересом, — и вообще, я пока ещё ничего сам не придумал. Только и умею, что срисовывать.  — Ну, знаешь, — Володя слегка пихнул его, — не каждый срисовывать умеет. Это, на самом деле, очень полезное умение. Вот я совсем не умею рисовать. — он старался говорить как можно тише, но учительница слишком уж часто кидала в их сторону неодобрительные взгляды, хотя она только пришла, — как возьму карандаш, так каша какая-то выходит.  В классе тем временем что-то зашумело:  Рома ввалился с опозданием, и пересёк помещение неторопливой походкой.  Учительница по русскому крякнула и, не глядя, бросила ему одно-единственное «садись», будто адресованное не столько ему, сколько сказанное в доску.  Рома только грохнулся на своё место и ткнул Бяшу в бок локтем. Тот недовольно поджал губы, и с силой пихнул его в ответ, вызывая сдержанное веселье на лицах одноклассников. Антон, лениво скользнув по ним взглядом, вновь вернулся к Володе. Тот уже активно записывал новое упражнение в тетрадь. Что-то в мелькании знакомых лиц и голосов навевало лёгкую тоску. Даже не печаль, скорее, странное ощущение, будто он смотрит на все издалека, как на кадры из старого фильма.  Когда-то он тоже был в этом кругу, частью всей этой суеты, близкой и беззаботной. Теперь же это казалось чем-то чуть отжившим, отдалившимся. Он чуть тряхнул головой, отгоняя морок грусти, и вернулся к реальности, машинально записывая в тетрадь последнее упражнение с доски. Рука двигалась сама по себе, а мысли ещё витали где-то за пределами класса. Звонок прозвенел неожиданно резко, и Антон поморщился. В какой момент громкий шум начал вызывать сильное раздражение?  — …тон… Он едва уловил, что его зовут. — Антон! — повторили уже громче, и, повернув голову, он столкнулся с внимательным взглядом Володи. — Всё в порядке? — спросил тот, наклонившись к нему и понизив голос, как будто пытался не привлекать внимание.  — Да… — ответил Антон с запозданием, потом чуть увереннее кивнул, — Просто задумался что-то. Спать хочется.  Володя изучающе посмотрел на него, прищурившись, будто всё равно чувствовал нечто неладное. — Ну смотри. Если что — маякни. — Скажу, скажу, — отмахнулся Антон, устало потер шею, а потом вдруг театрально приложил ладонь к груди, — Боже! Володя тут же выпрямился, засуетился: — Что такое? — голос стал напряжённее, — Серьёзное что-то? — Боже… — продолжал Антон, еле сдерживаясь от смешка, — Володя, какой кошмар… — он уже почти улыбался, — Я здоров как бык. Володя издал возмущённый звук и, обиженно сморщившись, хлопнул его по спине: — Придурок ты, Антон.  — Видел бы ты сейчас своё лицо, — хохотнул Антон, потирая ладонью место удара. Тяжелая у Володи всё-таки рука. — Обхохочешься, — буркнул Володя, закатывая глаза. Он задержался слегка, явно не спешил уходить. Возможно, всё-таки переживал и не решался оставлять Антона одного.  Антон это заметил и решил облегчить ему задачу: — Всё, иди. Я тут ещё посижу немного, хочу доделать кое-что. Не жди меня. Володя ещё несколько секунд обдумывал сказанное.  — Ладно… — он поколебался, — Только скажи честно, всё точно нормально? Антон кивнул твёрдо и с лёгкой улыбкой: — Бодр, весел, и жизнью доволен. — Ну смотри, — пробурчал тот, перекидывая рюкзак на плечо, — тогда до завтра. — До завтра. Когда Володя скрылся за дверью, класс опустел.  Антон встал, потянулся, чувствуя, как спина отзывается лёгкой усталостью, и направился в сторону художественного класса. Хотелось снова приступить к рисунку. Он позволил себе насладиться недолгой тишиной, и больше не стал уходить в дебри. Все же, постоянный анализ Ромкиных действий и его отношения к Антону сильно выматывает.  Свет люминесцентных ламп был слишком белым, неестественным, от него слегка рябило в глазах.  Пол, вытертый до блеска, скользил под подошвами, отражая полосы света. Стены, выкрашенные в выцветший бежевый, излучали безразличие. Антон шагал неторопливо, вслушиваясь в собственные шаги, звучащие гулко и одиноко. Он машинально поправил лямку рюкзака и скосил взгляд в сторону окон: за стеклом серел февраль, мрачный и вязкий, с ветром, колыхающим верхушки деревьев.  Когда он дошёл до нужной двери, то взялся за ручку. Антон вдохнул глубоко, толкнул створку и распахнул дверь: внутрь ворвался тонкий поток прохладного воздуха, пахнущего вымытым полом и чем-то едва уловимым, почти стерильным.  Всё стояло как прежде. Мольберт, стол, аккуратно сложенные кисти. Он уже почти почувствовал, как в нём распускается тёплое спокойствие, и впервые за день подумал, что вечер, возможно, действительно закончится хорошо. Но. Он застыл. Грудь мгновенно сдавило, горло перехватило, будто туда вбили сухой комок ваты. Он медленно сделал шаг, другой, и остановился перед мольбертом. Холст был испорчен. Олин портрет оказался исполосован. Крупный, резкий надрез перетекал из одной половины в другую, как след от лезвия. Искромсан.  Варварски, чьими-то руками.  Печаль накрыла Антона не сразу, сначала было только тупое, оглушающее неверие. Он смотрел на изуродованный холст, и мозг как будто убеждал себя в том, что это не с его работой так обошлись. Ощущения были такие, будто он нашёл на снегу раненую птицу, которую не удалось спасти. Он осторожно провёл пальцами по разорванной бумаге, как по шраму. Он ведь рисовал этот портрет с теплом. С желанием порадовать Олю.  В глазах почему-то защипало.  Слёзы не пролились.  Их вытеснило другое. Что-то горячее, слепящее, будто внутри него полыхнул костёр.  Антон резко выпрямился, чувствуя, как сжимаются кулаки так сильно, что ногти врезаются в ладони. Чистая, дикая, необработанная ярость поработила его. В момент стало страшно от себя: от того, насколько сильно он хочет сейчас разнести всё вокруг. Он не думал, о том, кто это был.  Он знал.  Прекрасно понимал, чьих рук это дело. Потому что только один конкретный человек старался нагадить ему на постоянной основе. Потому что только он смотрел на Антона враждебно и выдохнуть нормально не давал.  Он устраивал подлянки. Он поступал бесчестно.  Он придирался ко всему, что Антон делает. Лез по пустякам, относился с пренебрежением, и не мог объяснить в чем, блять, проблема.  Антон не сумел держать себя в руках. Не в этот раз. Просто забрал порванный холст, подхватив его с мольберта так резко, что тот едва не рухнул, и вылетел в коридор, сжимая раму как оружие. Он шёл быстро, почти бежал.  Нож.  Щёки пылали, руки дрожали, ногти впивались в ладони. С каждым шагом внутри что-то клокотало, голова гудела, заполняясь одной мыслью: «Если это был он…». Антон даже не понял, как прошел через коридор.  На лестничном пролёте, подсвеченный мутным светом из окон, стоял Рома. Спокойный, привычно развязный, он крутил в пальцах нож-бабочку. И выглядел так, словно ничего предосудительного не совершал.  Он ещё не заметил Антона. Мир будто расфокусировался, исчез, остался только Рома.  И этот ебучий нож в его пальцах. Антон сделал шаг.  Тот поднял глаза. Расслабленная улыбка, ранее красовавшаяся на его лице, исчезла сразу. Как если при виде лица Антона настроение его ухудшалась тут же. Либо что-то в чужом выражении заставило его напрячься. Антон двинулся к нему быстрыми, широкими шагами, совершенно по-другому, совершенно бесстрашно и преисполненный моральных сил разразиться гневной тирадой. И произнёс злостно, словно впитывая в каждую букву яд: — Это ведь ты, да?  Он не собирался разбираться, и не желал всё разрешать мирным путем. С Ромкой такое не срабатывало никогда, не сработает и сейчас. Гнусный поступок полностью вычленил из Антона любые рациональные мысли и желание решать проблемы через рот. Разговором.  Рома не заслуживал никакой мягкости. И адекватного диалога он тоже не заслуживал.  Увидев Антона, он замер.  Глаза лениво поднялись, скользнули по нему неторопливо с подчеркнутым безразличием, но в уголках губ уже начала закручиваться эта его кривая, снисходительная ухмылка. И всё же в его взгляде сквозило выбивающее из равновесия: «ну и что теперь?». Как будто он знал, в чем дело, но дурака включал.  — Че, блять? — губы изогнулись в сардонической улыбке, глаза озорно сверкнули и сощурились, словно отвечая на поставленный выше вопрос словами: «да, это сделал я». — Говори понятнее.  Внутренности Антона словно захлестнуло крапивой. — Не притворяйся, словно не понимаешь! — уже на высоких тонах проговорил он, напоминая своим голосом больше надрывное рычание, — по роже твоей самодовольной вижу: это ты сделал?! Антон, до этого судорожно сжимавший в пальцах изуродованный портрет, резко, почти с отвращением, бросил его на пол. Прямо Ромке в ноги. Холст с глухим треском ударился о линолеум, звук будто рассёк воздух, разлетелся по пустому коридору, как выстрел. Ромка моргнул, чуть дёрнулся от грохота, перевёл взгляд с искалеченного рисунка на Антона. В его глазах на секунду мелькнуло настоящее удивление, будто он не ожидал, что тот взорвётся так быстро и так яростно. — Обосрыш, ты чё несёшь? — тихо, но с явной настороженностью выдал Рома. — Че ты мне мусор всякий швыряешь? Сам свое говно выкидывай. Эти слова — как зажженная спичка в сухую солому.  Что-то внутри Антона щёлкнуло, как тумблер. Всё, что держало его в узде, в одну секунду лопнуло. Он не просто злился, в нём кипел необратимый, разъедающий яростью вихрь. Первый шаг навстречу Роме был почти бесшумен, почти мягок.  Антон остановился, криво усмехнувшись, и склонил голову чуть набок. Взгляд его светился чем-то тревожно горячим, опасно неподвижным. — Да я всегда знал, что ты с гнильцой, но чтоб настолько, — он качнул головой, стараясь лишний раз не выходить из себя и не обнажать, что его это задело настолько сильно, — портрет для сестры моей испортил.  Двенадцатилетней. Молодец, настоящий мужик, — выплюнул Антон едко, а затем добавил, желая приструнить и достучаться: — тебя родители не учили тому, что чужое трогать нельзя? Рома будто обжегся. В момент его лицо исказила злоба. — Я вообще не вдупляю, какую ебурду ты несёшь, но моих родителей… — и сквозь стиснутые зубы Рома проговорил, — не приплетай, гандон. Он двинулся в сторону испорченного рисунка и подхватил с пола, чтобы рассмотреть его поближе.  Лицо его с каждой секундой заметно менялось, словно в голове что-то закрутилось, подобно шестеренкам.  Он вдруг поднял на Антона глаза и отчеканил грубо: — Подумаешь, картинку испортили, нахер драму разводить, нюник? И без зазрения совести швырнул обратно Антону под ноги.  Антон прикрыл веки, сглотнул. Он едва пересилил свое гулкое желание налететь и намертво сжать чужую шею ледяными пальцами. Антон бы в жизни не тронул чужую работу, даже если это просто каракули первоклашки или картонная фигня, собранная на коленке. Потому что знал: за этим всегда стоит много времени, нервов и сил.  А Рома?  У того, похоже, душа пустая.  Плевать он хотел на чужие старания. Ему бы поржать, поддеть, да растоптать. Искусство для него — что кость для шавки: если не сожрать, так обоссать. Вот в этом он мастер. — Картинку? — вскипел Антон, — Картинку, блять? — он хохотнул, попутно наклоняясь и поднимая с пола бедный портрет, на котором была изображена маленькая Оля. Он поджал губы. Разочарование было слишком сильным, потому что он не ожидал, просто не предполагал даже, что Ромка дойдёт до такого гнусного поступка, — Да и я тоже хорош. Не думал, что ты такой, сам виноват. — Рома нахмурился на этих словах, явно ожидая каких-то активных действий или нападок, но у Антона не было никаких сил на разбирательства. Он только выплюнул: — Чего ж я от тебя ожидал, необразованного и тупого?  Он аккуратно, почти трясущимися руками засунул в рюкзак испорченный рисунок, застегнул молнию и шагнул прочь. И Ромкин голос за его спиной зазвучал слишком уж гневно, словно его огрели несправедливо: — Да чё ты, блядь, несёшь?! Не трогал я порисульки твои!  Антон тут же резко обернулся, преисполненный ярости.  То, что Рома бессовестно врет, ударило по нему как хлыст. Из него вырвалось запальчивое: — Да иди ты нахуй, Рома. — он не мог остановить поток слов. — Сам себя в грудь лупил и визжал недавно, что похуй тебе, верю я тебе или нет. Ну так возрадуйся теперь — я не верю. Ничему из того, что ты говоришь. На лице Ромы будто что-то застыло: странная гримаса, словно его только что окатили ледяной водой.  В этом выражении смешались растерянность, уязвлённость и сдерживаемое раздражение, будто по нему прошлись катком, не оставив шанса на объяснения.  Он молчал, будто проглотил язык, не желая больше ничего доказывать. Лишь когда Антон уже отвернулся и зашагал прочь, Рома хмуро буркнул ему в спину: — Глаза бы разул уже, еблан тупой.  Но Антон не собирался больше ничего отвечать. Пускай несет и дальше свою херню, пускай корчит из себя святошу. До святоши ему как до Луны, и Антон как никогда прежде сомневался в его невиновности. Ромка никогда не был с ним честен, никогда не относился по-человечески.  Он нёсся домой стрелой, еле удерживая себя от того, чтобы не разреветься от досады и огорчения. Разочарование было столь сильным и ощутимым, что внутри него разом все сгорело, словно в пожаре, оставляя за собой лишь сероватый, одинокий пепел.  Он мог бы нарисовать ещё раз, даже лучше, аккуратнее, техничнее. Руки у него не отсохли. Вдохновение тоже никуда не делось. Но дело было не в этом. Антон по-настоящему верил, что у Ромы хотя бы совесть есть. Что, даже несмотря на его хамство и зубоскальство, он хотя бы знает границы. Это уже не глупость и не подростковый бунт.  Это подлость.  Тепло родного дома встретило его с распростертыми руками, и он, совершенно не сопротивляясь, с радостью кинулся в эти объятия с головой.  Хотелось забыться, хотелось, наконец, расслабиться и перестать думать, выключить мысли. Почему его столь сильно задевают Ромкины действия? Неужели Антон все ещё надеется на лучшее? На то, что Рома, на самом деле… Хороший? Голова болела просто нещадно, и он в срочном порядке принялся искать обезболивающее в доме.  Он двинулся в сторону ванной.  Вроде там лежала аптечка. По крайней мере, в последний раз он видел её там, если, конечно, и это не изменилось.  Открыв шкафчик он заметил коробку, стоящую на самой верхней полке. Потянувшись, он вытащил её и, тут же осев на пол, убрал пластиковую крышку в сторону. И как среди этой кучи медикаментов найти обезболивающее? Он вздохнул и принялся за поиски.  Пошарив пару секунд, на глаза вдруг попались те самые витаминки из детства, которые давала ему мама для того, чтобы укрепить его здоровье. Совсем забывшись, он машинально потянулся за крошечной баночкой, взял её в ладонь и на мгновение замер, окунувшись в тёплую, щемящую ностальгию. Улыбка медленно тронула губы, и Антон уже собирался вернуть банку обратно в коробку, как вдруг взгляд зацепился за странную деталь. Этикетка. Она слегка отошла с одного края, и под ней угадывался другой слой — другая наклейка, будто спрятанная намеренно. Хмурясь, Антон поддел её ногтем, аккуратно сорвал, и когда бегло вчитался в мельчайшие чёрные буквы, его словно ударило током. Пару секунд он просто смотрел, не моргая, пока нечто ледяное не сжалось внутри. Пальцы затряслись. Он резко прикрыл рот ладонью, будто хотел заглушить собственный сдавленный крик. — Антон, ты чего молчишь-то, раз дома уже? Мама замерла и замолкла, как будто осознала, в чем дело, стоило ей войти в ванную и оглядеть то, что находится в его руках.  Он не собирался устраивать истерики, и впадать в панику — тоже. Не собирался. Но слишком уж сильно его потрясло прочитанное.  Что-то не так.  Это переворачивает все, во что он верил, с ног на голову.  Он произнёс практически шепотом, не поворачивая головы: — Мама… Это что? Мама заметно напряглась, повисло тяжёлое молчание, и она каким-то суровым тоном спросила: — Где ты это взял? — В аптечке. — тут же обрубил Антон голосом ровным, без толики эмоций, — Ты не хочешь мне объяснить, что это? Было бы хорошо, если бы объяснила. Сказала бы, что банка старая и в ней теперь лежат витамины. Отшутилась бы как-то, оправдалась. Но она не спешила этого делать, как если боялась, либо не додумалась так сказать: — Антон… — она тяжело вздохнула, — Успокойся, давай поговорим. Ты не так все… — Поговорим? — усмехнулся он, и эмоции тут же вырвались наружу, — Чего ж ты сразу в психушку-то меня не упекла?! — Антон! — прогремела она. — Сбавь-ка тон. — мама нахмурилась, скрестила руки на груди, но Антон не собирался сдавать позиций и остужать свой пыл. Его переполняла волна протеста.  — Ответь! — он вдруг вскочил и двинулся в её сторону. Мама не сдвигалась, продолжая смотреть на него прямо, без толики какой-либо настороженности, — я что, сумасшедший? — произнесенное напугало его больше, чем он мог себе представить. К горлу подступил ком, — ты пичкала меня таблетками, чтобы вылечить мою больную голову, прикрываясь витаминами?! Мама вдруг опешила, видно не ожидав, что Антон когда-либо в жизни повысит на неё голос. На секунду Антон даже пожалел о том, что так вспылил.  Мама же, видно стараясь подобрать подходящие слова, начала нерасторопно, с запинками:  — Антон, это было ради твоего спокойствия, поверь, — она вздохнула, — выслушай меня, пожалуйста, — запричитала она, боясь сказать что-то лишнее. Как же она неубедительно оправдывается. Не может в полной мере объяснить, в чем дело, и голос становится менее твердым, взгляд — паникующим.  — Нет… — растерянно произнёс Антон, а затем повторил с хохотом, абсолютно безрадостным, — Не-ет, — он опустил голову и прикрыл лицо ладонями, — Подумать только, ты скрывала от меня такое! А я все это время ничего не знал, — в голове у него начало что-то проясняться. Потихоньку, кусок за куском, — Теперь… Что происходит? — взгляд его стал немного осознанным, он шумно и с тяжестью сглотнул, — Все мои воспоминания о прошлом… Это что, была моя больная фантазия? — тело под футболкой взмокло, — Как я жил… До этого? И самое страшное. То, чего он так сильно избегал и опасался, тихо сорвалось с губ: — Все ненастоящее? — Антон… — дрогнул напуганный голос, и Антон, до дрожи в коленях, будто от удара током, только сильнее прибавил шаг, протискиваясь между мамой и дверным косяком, — Антон, стой! Он боялся. Не леса, не темноты, не маньяка. Он боялся себя. Куртку он накинул рывком, на автомате, ботинки натянул, даже шнурки как следует не затянул. Входную дверь распахнул так, что та глухо стукнулась о стену, и перед глазами сразу разверзлась чернильная ночь. Он не сомневался ни секунды — шагнул за порог. — Тоша, ты куда, что-то случилось?! — Оля вылетела следом, босая, в тонкой домашней футболке и шортах.  Под ногами у неё захрустел холодный бетон крыльца, плечи тут же повело мелкой дрожью. Заболеет же. Антон резко обернулся, поймал её взгляд и попытался хоть как-то успокоиться. Насильно выдавил кривую улыбку и натянул на себя маску собранного, но в действительности разваливался: — Оль, зайди обратно в дом, — постарался говорить ровно, — я скоро вернусь. Забыл кое-что у друга. Оля поджала губы. Бледные щёки на глазах налились алым от холода, зубы затрещали от озноба. Она растирала себе плечи трясущимися ладонями и почти неслышно, с каким-то иррациональным страхом спросила: — Ты ведь вернёшься? У Антона кольнуло в сердце так остро, что он едва не поморщился. — Конечно, вернусь, — выдавил он сквозь этот ком, стараясь не дать голосу дрогнуть, — обещаю, Оль. Она посмотрела так, словно он сейчас произнёс что-то святое. Глаза доверчивые, ни тени сомнения. — Хорошо.  Оля снова поверила. Антон вымученно улыбнулся шире, подошёл ближе, вытянул руку, что сама по себе подрагивала от напряжения, и мягко провёл пальцами по её мягким волосам. Оля чуть прикрыла глаза, и дрожь будто стала меньше. — Обещаю, — повторил он уже шёпотом. Он отступил на шаг, ещё раз глянул на неё — худая, босая, дрожащая, — и развернулся к улице. Сделал рывок вперёд и понёсся в сторону леса. — Антон! — мамин голос сорвался где-то на крыльце, — Антон, подожди!  Антон летел практически вслепую, ноги скользили по невыверенной тропе, дыхание сбивалось в хрип. Он не видел дороги, только чёрную массу впереди, густую, вязкую, как тушь.  Все, что оставалось ему, это слепо бежать вперёд, не оглядываясь. Тьма полностью укрыла собой посёлок, и Антон внезапно и удивительно точно ощутил какую-то жгучую, животную опасность.  Как если случайным образом нарвался на неприятность, которую невозможно было избежать.  Деревья стояли плотной стеной, чёрные, иссохшие, в инее, как в изморозившейся шерсти. Ветки тянулись друг к другу, образуя над тропинкой перекошенный свод, и редкий свет из посёлка сюда уже не пробивался. Снег под ботинками Антона скрипел слишком громко. Каждый шаг отзывался коротким, режущим хрустом. Он ходил по узкой, заснеженной тропе, не совсем понимая, куда именно следует.  Пальцы в карманах не согревались, щёки ныли от холода, но он почти этого не замечал. Куртка была надета абы как, и потому ворот слегка сбился, но до него Антону тоже не было дела. Ему казалось, что лес прислушивается к его шагам, к его дыханию, к едва слышному шуршанию куртки. Где-то справа треснула сухая ветка, и сердце мгновенно подскочило к горлу.  Только сейчас он в полной мере начал осознавать, куда именно забрел, и не мог понять, что делать.  Возвращаться домой он не спешил, да и отошел от него настолько далеко, что уже и не знал, как вернуться.  От страха вперемешку с отчаянием запекло в глазах.  В черноте ночи, в самой чаще леса, не было не видно абсолютно ничего. Антон выбежал без фонарика, толком не завязав шнурки на ботинках и не застегнув замок на одном до конца. Пальцы рук начали подрагивать уже через пять минут, ноги, по глупости оказавшиеся без носков, неприятно намокли от попавшего внутрь обуви снега.   Ветки выгибались над тропинкой, низко свисали, цепляясь за капюшон, за волосы, будто кто-то щупал Антона из темноты. Он остановился, согнулся пополам, пытаясь перевести дыхание и дать телу хотя бы минутного отдыха. Распрямившись, он только сейчас задумался о том, что это место ему совершенно незнакомо.  Куда теперь идти? Антон боялся не так, как в детстве, когда хочется завыть и нестись обратно к свету. Этот страх сидел низко, тяжёлым комком, и лишь подбрасывал короткие вспышки в голову: «сзади идут», «сейчас между стволами что-то шевельнётся», «там, в просвете, стоит человек». Затылок зудел, как под прицелом.  Оборачиваться он не мог, казалось, если повернуть голову, он наконец увидит то, что сейчас ещё можно списать на фантазию.  Волосы на голове неприятно зашевелились. За спиной он услышал характерный скрип, который воспроизводится, когда кто-то наступает на снег. И ощущение того, что за ним наблюдают, усилилось в разы.  Он словно оцепенел в момент. Антон не решался обернуться.  Тело словно к земле гвоздями прибило.  Он сомкнул веки. И, вжав голову в плечи, все же осмелился развернуться. И в этой чернильной тьме он увидел его. Глаза распахнулись, Антона обдало волной сильного мандража. Руки, затрясшиеся от ужаса, сами собой сжались, вцепились мёртвой хваткой в край куртки, а крик так и остался застрявшим в горле. Запах…  Тот самый запах гнили, исходящий от куртки, ударил в нос так ярко, что Антона едва не затошнило. Этот запах въелся в память перманентно, и его ни с чем нельзя было уже спутать.  Волосы на затылке встали дыбом.  Антона крупно затрясло. Человек… Нет, его сложно назвать человеком. Антон лицом к лицу вновь встретился со своим ночным кошмаром. Медведь. В руке — тот самый нож, сжатый так крепко, будто прирос к ладони, а само лезвие опущено вниз. Блять. Блять. Блять. Блять. Антон, едва удерживая равновесие на ватных ногах, начал медленно пятиться, чувствуя, как лопатки сводит от напряжения.  Он понимал, что если сейчас окончательно поддастся панике и рухнет в снег, то уже просто не поднимется. Его схватят. И тогда весь тот кошмар придётся проживать снова, по второму кругу. Незнакомец, уловив это краткое движение, будто ожил. Стоило Антону сделать пару шагов, как тот широкой, уверенной поступью двинулся вперёд. Антон развернулся так резко, словно кто-то дёрнул его за невидимую верёвку.  Откуда-то взялись силы, тело напряглось до предела, и он рванул вперёд, что есть духу. За спиной тут же послышался тяжёлый толчок о землю: маньяк сорвался с места без промедления, бросился за ним, как хищник, взявший след. Хотелось орать до хрипоты, рвать горло, звать на помощь хоть кого-то. Язык стал тяжёлым, как свинец, во рту пересохло, а голос словно пропал. Все его мольбы, звучащие в сознании повторялись лишь одним: «Помогите!» И вдруг, словно его мысли действительно достигли чьих-то ушей, сбоку раздался шорох быстрых крыльев и знакомый звонкий свист. Снегирь. Антон повернул к нему голову столь резко, что в шее ощутимо хрустнуло. Птица взглянула на него, и повернула голову вправо, словно направляя Антона.  Он не стал спрашивать, не стал вслух уточнять, не проверял себя на вменяемость. Просто стремглав унесся туда, куда «указала» птица, цепляясь за этот странный ориентир, как за последнюю нить.  За спиной уже не было слышно посторонних звуков. Лишь тишина и его собственное, неровное дыхание. От неустанного бега он быстро запыхался, и в горле от морозного воздуха начало болезненно першить.  Оторвался. Снегирь подлетел к нему, тут же оказываясь напротив.  Антон поднял на него взгляд полный отчаяния, страха и паники.  Его только что могли лишить жизни. Снова. От одних только мыслей Антона передернуло. Он обхватил подрагивающие плечи руками, пытаясь успокоиться, и надтреснутым голосом проговорил: — Куда… — он сглотнул шумно, — мне идти дальше? Ему казалось, что он все-таки сходит с ума, раз опять ведёт беседу с птицей. Но ему, все же, хотелось верить в то, что она действительно только что спасла его от неминуемой гибели. Снегирь повернул голову влево, как будто снова подсказывая. Антон завидел, как блеснули в темноте его глаза. Словно птица защищает его. — Спасибо, — голос Антона дрогнул, и снегирь, словно поняв, о чем он говорит, поспешил ответить ему коротким свистом. Где-то на фоне вновь послышался хруст веток и тяжелых шагов.  Возможно, всполошённому Антону лишь послышалось, ведь находясь в ужасе человек неосознанно начинает подкидывать ужасающие картины, но проверять он точно свои догадки не собирался: тут же вскочил, ощущая, как новая волна головокружения настигает его.  Бежать. На этой бешеной скорости, когда перед глазами мелькал только бесконечный строй высоких стволов, которые приходилось огибать вслепую, Антон не сразу понял, что силуэт впереди — не дерево.  Он буквально врезался в кого-то высокого, шедшего по тропе медленным, уверенным шагом. Удар вышиб из него опору: Антон тут же рухнул в снег. Ноги, и без того ватные, совсем отказались держать. Горло болезненно сжалось, дыхание сбилось, тело тут же пошло мелкой, нервной дрожью и знакомый приступ паники подступил мгновенно. Снег попал под воротник, забился в рукава куртки, обжег кожу. Антон едва не вскрикнул. — Ух, сука! — болезненное и крайне недовольное прозвучало сверху. Этот возмущённый голос был как никогда ему знаком, — Блять…  Чужие глаза, подсвеченные лунным светом, блеснули в темноте, и Рома посмотрел на Антона вопрошающе, словно пытаясь понять, кто перед ним находится. В руках был крепко зажат тяжёлый топор, который он явно собирался применить в случае чего, и это достаточно сильно перепугало и так напуганного Антона.  Ромин взгляд стал осознанным, и он, озадаченно захлопав глазами, проговорил: — Ты че здесь делаешь, обосрыш? — он двинулся к Антону чуть ближе, немного неуверенно, возможно, чтобы окончательно убедиться в том, что это точно он, а Антон почему-то машинально попятился назад, словно Рома собирался этим топором его зарубить прямо сейчас, — ты хули по лесу шатаешься. Совсем, что ли, ебнутый? — реплика прозвучала достаточно осуждающе. Несмотря на то, что Антон его терпеть не мог, присутствие Ромки оказалось как никогда кстати. По крайней мере, мысли стали более приземленными, сердцебиение начало приходить в норму, но тело все ещё позорно дрожало.  От затхлого запаха все ещё мутило, и на языке начало горчить от надуманного привкуса металла.  Антон постарался перевести дыхание, чтобы не трястись так позорно. Чтобы усмирить себя, свой страх.  Все хорошо.  На этот раз никто его не схватил.  Никто не дернул за капюшон куртки.  Никто его…  Ему казалось, что звон в ушах ни за что не прекратится, пока полностью не разъест остатки его разума.  Тело кричало и молило об отдыхе, но он, упрямо игнорируя эти мольбы в очередной раз, дрожащими ногами поднялся и выплюнул едкое: — Гуляю я, — пробубнил он недовольно. — Не лезь ко мне. Звучало нелепо и очень по-детски. Роме и без того было ясно, что он не гулял. Заблудился, как ни посмотри.  Рома, явно нахмурившись, хмыкнул, опустил топор, и отступил от Антона на шаг, даже не собираясь преграждать ему путь.  — Ну, иди, — Рома махнул рукой куда-то в сторону, где для Антона не было ничего, кроме чёрных, склонившихся деревьев. — Надеюсь, волки тебя по дороге не сцапают, гуляка, — почти равнодушно бросил он, параллельно шаря в карманах.  Нашёл пачку, вытащил сигарету и зажал её между двумя пальцами, откладывая топор в сторону. Он щёлкает зажигалкой трясущимися от холода пальцами почти машинально. В темноте на секунду вспыхивает огонёк. Пламя скользит по чертам лица, выхватывая из мрака. Он делает первую затяжку, глубокую, и выпускает едкий дым в воздух. Антон проигнорировал этот язвительный выпад, щёлкнул языком, сделал ещё пару шагов вперёд и, сглотнув, остановился. Понятное дело, что Рома говорил не всерьез. Да и судя по его лицу: встревоженному и растерянному, — он точно не желал Антону зла. Ответил язвительностью на язвительность.  Однако за испорченный портрет Антон не готов был его прощать. Ни встревоженный взгляд, ни то, как он взволнованно дернулся, стоило Антону испуганно попятиться, не смогут нивелировать его гнусный поступок.  Он никогда не думал, что Роме хватит совести так поступать.  Он во многом ошибался. И чувство вины, так долго снедающее Антона, стало меньше в разы. Все, что было сказано и сделано — Ромка заслуживал. И теперь Антон был в этом как никогда убежден.  Мысли путались, в груди гремело. Остаточный тремор все не желал утихать, и обида на маму никуда не девалась. Домой все ещё не хотелось, и Антону за свою импульсивность стало даже стыдно.  А куда идти-то? Сколько он бродит здесь, как сумасшедший? Его ищут? О нем волнуются? Он мотнул головой. Нет. Уже не важно. Уже все не важно. — Гулял, значит, в темень и в лесу. — донёсся за спиной насмешливый голос Ромки, — Заблудился, да? Почему он до сих пор тут? Антон развернулся к нему резко, уже откровенно начиная закипать. Последнее, чего он желал — чтобы его журил Ромка. Чтобы насмехался над ним, чтобы стыдил. Потому что Антон выглядел и правда растерянным, и вся его мнимая прогулка, — являющаяся откровенной ложью, брошенной ради того, чтобы не появлялись вопросы, — только сильнее развеселила Ромку.  Ему нравилось наблюдать за тем, как Антон с треском выдает себя.  Чего он пристал?  — Хотя, стой, — Ромка вытянул руку перед ним, словно прерывая ещё не начавшуюся реплику, — ты че, из дома сбежал? — произнёс он это совершенно несерьёзно. Так, для справки, чтобы взболтнуть что-нибудь колкое. И как же быстро сменилось его выражение, как только он заметил, что Антон ничего не может ответить на эти слова. Рома выдохнул клубок дыма и произнёс громко и ошарашено, откровенно усмехаясь, — Че, серьезно? Нихуя себе! Антон вспыхнул. — Завались! — воскликнул Антон, шагнув к нему, — тебя это не касается, иди, куда шёл, — он махнул в его сторону, словно Рома был назойливой букашкой. — А ты-то че? — недоумевал он. И от его тона, желание огреть его чем-то грубым и отрезающим на корню все дальнейшие вопросы, только усилилось, — Я уверен, что дорогу назад ты не знаешь, пугало, — что-что, а оскорблений у Ромы на лет так двадцать ещё было припасено. Непонятно, почему так печется. Ему от того, что Антон пропадёт, ни холодно ни жарко. Может быть, даже полегчает, если Антон сдохнет здесь, в кругу высоких елей и сосен.  — Тебе-то что? — прошептал Антон надтреснутым голосом. Он не смог удержаться от того, чтобы растереть руки. Адреналин потихоньку схлынул, и нагретое от бега тело начало замерзать, — заблужусь, и в радость тебе только будет. Прозвучало слишком уж обиженно. Антон поспешил прикусить язык.  Рома не нашёлся с ответом на подобную реплику, простоял безмолвно ещё пару секунд. — Ну, хули тут скажешь, ты прав, вот только ты уже заблудился, — безжалостно иронизировал он. Как же он раздражает. Антон проигнорировал язвительные подколки Ромы, и, развернувшись, двинулся в сторону самого могучего, толстого дерева.  Даже не знал, что им движет. Домой не хотел, куда идти — не знал. Оставалось только найти место поудобнее, чтобы разгрузить мысли и успокоиться. Он без колебаний, ни разу не сморщившись, осел на снег и подтянул ноги к себе, положив голову на колени, пытаясь таким образом хоть немного согреться. Его все ещё колотило от страха. Его могли нагнать, его могли убить. От ужаса вперемешку с назойливым запахом гнили его затошнило. — Ну и хули ты здесь расселся? — Ромка тут же двинулся к нему, голос его был прокуренный. Сигарета все ещё тлела в его пальцах, изредка вспыхивая мелким красным огоньком. — Зад отморозишь же. — Я же сказал тебе уйти, — Голос Антона дрогнул, — почему ты до сих пор здесь? — Обосрыш, — начал Ромка раздраженно, и по голосу его можно было понять, что злость начинает потихоньку подступать, — я не ушёл не потому, что ты мне всрался, а из чистого благородства. — Антон на эти слова лишь хмыкнул, — Если ты не знал, то я тебя просвещу в новости нашего посёлка… — Рома вскинул голову, наблюдая за мерцающими в небе звёздами, делая очередную затяжку, — тут, если что, бродит маньяк, и мне не очень хочется, чтоб я потом видел твою рожу очкастую на доске объявлений.  Антон фыркнул, не поднимая головы, всем своим видом показывая своё пренебрежительное отношение к этим словам, и, конечно, к самому Ромке. — Вертел я твоё благородство знаешь где? — Ты меня вообще слышал? — ощетинился Ромка, понимая, что Антон совершенно не вслушивался в суть его реплики. Он двинулся к нему и произнес раздраженно, — и с каких пор ты стал таким борзым? Антон не оставил его без ответа: — С тех пор, как ты появился в моей жизни. — Знаешь, за подобные слова бьют отчаянно, — пригрозил Ромка, но устало и бесцветно, выкидывая бычок куда-то в снег.  — Так ударь, — выпалил Антон, сам не понимая, почему. — Че? — Ромина интонация несла в себе какую-то растерянность. Он даже запнулся на секунду, всмотрелся в темноту: туда, где Антон сидел, привалившись спиной к стволу, — Да че не так с тобой? Антон вздохнул, чувствуя, как морозный воздух начинает просачиваться в легкие. Ясно, даже в такой просьбе откажет.  — Раз не можешь — просто уходи. Что со мной не так?  Я, оказывается, больной на голову шизик, которого пичкали таблетками хуй знает сколько, и теперь, кажется, действительно схожу с ума, путая реальность с фантазией. Возможно, и ты лишь мое больное воображение. Возможно нет никаких вселенных. Я не перерождался. Мне казалось, что я нормальный, но это, оказывается, совершенно не так. Но он никогда Роме о подобном не скажет. Не признается.  — Сука… — протянул Ромка, выкинув топор в сторону, словно собираясь разобраться с Антоном на равных, — не испытывай мое терпение, обосрыш, — Антон сомкнул веки, — вставай, пока кони здесь не двинул, а то реально вмажу.  — Вмажь, говорю. — Антон хохотнул, и дамба его полностью рухнула, выливая весь словесный поток наружу, — думаешь, я боюсь? — он наконец взглянул на Рому глазами полностью лишенными здравого смысла, — я, сука, не понимаю, настоящий ли ты! Я просто хочу исчезнуть, — твёрдый голос превратился в ломкий, но на слёзы Антона почему-то совершенно не пробивало, — Кто я блять, где я? Кто ты?! Ты-то сука, реальный? Рому словно ударили обухом по затылку. Он на секунду застыл, будто перестал понимать, где находится. Снег под ногами тихо хрустнул, когда он машинально сделал шаг назад, всматриваясь в Антона с растерянным, почти испуганным выражением. — Ты че несёшь… — голос его превратился в немного напуганный шёпот, — Кукуха совсем что ли, слетела уже? — Давай уже! — воскликнул Антон с вызовом. Ромкин взгляд потемнел мгновенно.  — Хорошо. — согласился слишком уж легко.  Резко наклонился, сгреб ладонью горсть рыхлого, искристого снега и, сократив расстояние между ними, схватил Антона за шиворот, рывком поднимая его на ноги, и со всей мочи размазал его Антону по лицу.  Холод ударил моментально так, будто кожу ошпарили ледяной водой. Антон вздрогнул всем телом, резко вдохнул и тут же закашлялся, потому что снег забился в рот и в ноздри.  Дыхание сбилось, в груди болезненно сжалось. Лицо будто перестало ему принадлежать: тупая боль и ледяное онемение. Влажный снег быстро растаял на коже, стекая за ворот, холодными дорожками пробираясь под куртку. Антон рвано выдохнул, едва Ромкина рука отстранилась.  — Самый желтый взял. — несмотря на саму фразу, в голосе Ромки не было и капли веселья. — Надеюсь, отрезвляет. Глаза его были безумными, злыми, и в какой-то степени взволнованными. Антон туманным взглядом всматривался в Ромкино лицо. В глазах жгло, и слёзы непроизвольно выступили от снега, вызвавшего раздражение. — Очень мило с твоей стороны.  И Рома, удовлетворённый этим ответом, отпихнул его от себя, но не сильно, словно боялся, что Антон снова рухнет и рассыплется прямо у него на глазах.  Земля под ногами казалась неровной, качалась.  — Теперь блять, намотай сопли на кулак, и успокойся. — Ромка громко вздохнул, — Я не знаю, че с тобой и че у тебя случилось, и знать если честно не хочу… — глаза его осуждающе сверкнули, — но точно уверен в том, что ты сбежал из дома, как малолетка.  Антон раскачивался, как на слабом ветру. Пальцы дрожали, щеки обдало тупой ледяной болью, губы почти не слушались. Снег под ногами вдруг стал непривычно мягким. От слов Ромы становилось тягостно.  — Замолчи… — простуженный голос становился всё тише, — ты ничего не понимаешь. Не тебе меня судить.  Ромино терпение снова трескается.  — Может мне и не понять, — задумчиво начал он, пронзительными глазами вглядываясь в лицо Антона, — но мамка твоя там точно себе места не находит. Срачки — это нормально. Бывает так. Не нужно теперь драму разводить по херне.  Антон хохотнул, сплёвывая талую влагу, скопившуюся во рту:  — Она виновата в этом. — Бля-я-я — Протянул Ромка, схватившись за голову двумя руками, — Тебе точно не пять лет? Я угандонился слушать твоё нытьё. Пошли уже. — Нет. — мотнул головой Антон упрямо. — Ты мне ещё тут выебываться будешь? — Рома взял его под локоть решительно, — Пошли отсюда. — Пусти, — произнёс Антон одними посиневшими губами. Не было сил на сопротивления, не было желания спорить. Антона повело, перед глазами всё поплыло. — Пошли, говорю. — скомандовал Ромка.  — Пусти уже! — вскрикнул Антон уже сорвавшимся, озверевшим тоном, попытался рвануться.  И тогда Рома взорвался окончательно. Он резко перехватил Антона за шею. Едва тот задался вопросом, что происходит, как Ромка с силой ткнул лицом Антона в высокий сугроб.  Антон глухо вскрикнул. Снег моментально забился в нос, в рот, в уши. Холод обжёг так, что закололо щёки. Он судорожно дернулся, думая, что сейчас задохнется.  Забился, пальцы вцепились в Ромкин рукав. Хотелось пробраться под рукав куртки и разодрать ему кожу ногтями. Мир сжался до слепой белой глухоты и холода. Это было крайне неприятно, невыносимо. В этом не было боли, однако пыткой от этого быть не переставала.  Рома резко дёрнул его назад. Антон согнулся пополам, закашлялся, захлёбываясь воздухом, сипло втягивая его ртом. В груди жгло, в глазах темнело. Лицо ныло, будто его обдали кислотой. Ресницы слиплись, щёки онемели. Антон не был уверен, что сможет сейчас разговаривать нормально.  — Ну? Теперь отлегло? — в тоне Ромки звучал явственный гнев.  От него всё ещё пахло сигаретами и морозной свежестью. Это тепло, идущее от него, странным образом било по нервам, путая боль и слабое ощущение безопасности. — Этого недостаточно, — ответил Антон очень, очень тихо.  Недостаточно.  Антона ничто не отрезвит. Рассудок замутнен, непонимание происходящего давит. Ощущение искусственности никак не уходит. Все вокруг: деревья, снег, даже Ромка — все кажется выдумкой мозга.  — Что?  — Знаешь… — Антон криво улыбнулся, — может, мне и стоило умереть с самого начала? Ромина хватка дрогнула. — Ты… Что ты несёшь? — А ведь и правда, если я умру, станет меньше проблем? А то я уже, честно говоря, не вывожу здесь. — глаза смотрели мутно и пусто, — Давай ты убьешь меня и закопаешь в сугробе, а я, так уж и быть, не скажу никому. Рома стоял как оглушённый. А затем схватил за грудки и, выдохнув, резко встряхнул.  От этой встряски у Антона разболелась голова. Стрельнуло в затылке. Он не ожидал настолько активных телодвижений, и в одно мгновенье его повело. Тошнота поднялась слишком неожиданно, и он, на топливе эмоций, панически сжал Ромкины руки в тиски, призывая к остановке.  Иначе его вывернет прямо тут. А Ромка, тем временем, загляделся в лицо и произнёс глухо:  — Чтоб я больше не слышал подобной хуйни. Понял?  Антон смотрел на него мутно, потому что очки слегка сбились и сидели на лице крайне неуклюже. Лицо горело и немело. Тело охватило мелкой, противной дрожью. Тошнота отступила, и он позволил себе выдохнуть. Если бы Антон умер, он бы смог вернуться туда, откуда пришел? Смог бы?  Он не думал плотно, не стал размышлять слишком долго. Все, чего ему хотелось — найти ответы. Страшно не было, было холодно. От очередного плевка ветра захотелось спрятать ладони в карманы, но он стоически смотрел Ромке в глаза.  Смотрел и произносил ломким, жалким голосом:  — Ты же можешь это сделать, в чем проблема? — Ромка опешил, лицо посерело. — Ножом разок пырнуть и все, делов-то, тем более, мне не будет больно, у меня есть в этом опыт. Едва Антон договорил, как Ромка ловко выудил из кармана свой складной нож и острое лезвие блеснуло под лунным светом.  Взгляд осуждающий, ледяной и колкий.  — Ножом разок пырнуть, да? — голос низкий, холодный. Ромка посмотрел на него хмуро и при этом абсолютно равнодушно. Он внезапно шагнул к Антону и выдохнул хрипло: — Если так уж сдохнуть хочется, то сам себя и пырни, — от его тона по коже прошлись мурашки. Ромка без единого намека на иронию протянул нож рукоятью вперед и отчеканил глухо: — а других людей в свое говно не вмешивай.  Антон задышал рвано, но он не боялся: ведомый какой-то безумной идеей, потянулся к протянутому ножу, решил было взять, соприкоснувшись с деревом, как Ромка, громко ругнувшись, нанес удар по его запястью, выбивая холодное оружие из трясущейся руки. Удар был неожиданным, слишком уж резким. Антон едва дернуться успел. Нож утонул в плотном снегу.  Антон только опомнился, как Ромка, обозлившись вконец, поймал его взгляд и слегка треснул по виску сжатым кулаком.  Бил наотмашь, не на всю силу, но Антона эта оплеуха отрезвила в момент достаточно ощутимо. Ухо запылало от короткой боли, его качнуло назад, и он машинально прижал ледяную ладонь к месту удара.  Что он… Что он только что собирался?  Антона затошнило по новой. — Ты совсем охуел? Больной, блять? — голос Ромки был до того громким и яростным, что Антону тут же захотелось сжаться в маленький клубок. Ромка снова встряхнул его, схватив за грудки, и Антон панически зажал рот двумя руками, — В дурку тебя сдать надо! Там тебе мозги и вправят, еблан!  Антон отвел взгляд, чувствуя, как сознание постепенно проясняется. Как будто Ромкин удар смог его разбудить от тревожного сна. Но расплачивался он за это с лихвой, послушно выслушивая Ромкину нескончаемую тираду.  Он был прав в том, что злился.  Антон бы тоже в такой ситуации не знал, что делать. И, понятное дело, что Ромка нож ему с такими намерениями не давал. Скорее всего проверял, не устраивает ли Антон очередной спектакль. Не драматизирует ли. А потом убедился, что нет, и взревел в момент. — Может, мама твоя и ошиблась в чем-то, но явно хотела для тебя добра, а ты, блять… Смотреть на тебя мерзко, — он сделал вид, словно его передернуло от накатившего отвращения и отпихнул Антона одним рывком, — Ненавижу людей, которые пренебрегают собой, и жизни своей не ценят. Антону было жаль за свою беспечность и импульсивность. Впервые, наверное, за все время, ему стало перед Ромкой стыдно по-настоящему. Хотелось оправдаться, но слова абсолютно не шли. Создавалось впечатление, что его огреют еще раз, похлеще, для профилактики.  Антон ценил свою жизнь, иначе не смог бы вернуться к ней. Он каждой клеточкой своего тела ужасался повторной смерти, и делал все во избежание этого. Однако на этот раз совсем уж сошел с ума.  Глаза назойливо наливались слезами от произошедшего ранее. Он спешно моргал, чтобы не выдавать слабость. Не перед Ромкой. Надо перетерпеть. Навязчивая мысль о смерти никак не желала утихать. Страшно. Страшно. Страшно. Страшно. Мозг был настолько перегружен от непоняток, что он уже было решил, что ничто не реально, и он — в том числе.  Он постарался выровнять дыхание и прийти в норму. Его все еще трясло от холода и ужаса, но он уже перестал за собой это замечать.  — Ты уже ненавидишь меня. — вырвалось внезапное. Антон даже толком не обдумал, чем парировать сказанное, но едва он услышал последнее, как слова вышли сами собой.  Ромка округлил глаза. Как будто был обескуражен тем, что Антон из всего сказанного решил зацепиться конкретно за это.  — С каждым днем все больше, — выпалил он на духу, и Антон будто протрезвел вконец. Весь запал спал, все желание, переполнявшее его ранее, перестало снедать его. — сначала кажется, что ты просто долбан ебучий, а потом оказывается, что ещё и псих. — он тяжело вздохнул, — Угораздило же меня на парашу эту. — Это взаимно. — сухо ответил Антон. Голос его был до того осипшим и больным, что слова эти едва достигли ушей Ромки. Ромка закивал задумчиво, скользнул взглядом по его лицу и спросил нетерпеливо: — Полегчало? Наверное, судя по тому, как Антон расслабился и перестал нести бред, Ромка и сам немного успел в себя прийти: опустился, нащупал нож в снегу, сложил его и сунул обратно в карман куртки. Только сейчас Антон подметил, насколько бледным и встревоженным было его лицо.  Перепугался.  И непонятно, почему.  Хотя, ещё как понятно.  Кому вообще нужно смотреть на то, как кто-то пытается свести счёты с жизнью? Ещё пару минут назад Антон сам говорил об этом почти напрямую, а теперь, когда голова хоть немного прояснилась, он с недоумением перестал узнавать собственные мысли и слова. Будто это был не он, а кто‑то другой, не способный тогда соображать. Ему не хотелось умирать.  Он хотел лишь одного — чтобы эта непрерывная боль наконец прекратилась. Он устал сходить с ума, блуждать в непонимании того, где находится и как вообще здесь оказался. И в какой‑то отчаянный момент ему даже пришла в голову страшная мысль: а что, если смерть — это способ вернуться в исходную точку? А сейчас, когда мысли пришли в норму, он ощутил себя абсолютно глупым, нелепым и ничтожным.  И стало стыдно. Перед Ромкой.  Полегчало ли ему? Он заторможенно ответил: — Кажется, да… Не полегчало. Его двадцатью минутами ранее чуть не прикончили, но он ни за что в этом не признается. Не Ромке. Никогда. Антон не собирался делиться, показывать, как ему сложно, страшно и больно. Он и так обнажил слишком много. Но о помощи он не просил. И не собирался просить. Но стоит отдать должное — с Ромкой дышалось свободнее. Потому что Антон теперь не один среди частокола деревьев. Кто знает, что могло с ним произойти, если бы Ромки не оказалось здесь. — Славно, — Ромино лицо слегка сгладилось. — Он застопорился немного, задумался. — Пошли домой. — и бросил, — Заебался я уже с тобой.  «Домой» Само слово несло в себе какое-то тепло, к которому можно было прикоснуться. Продрогшее тело уже давно молило о помощи. Пальцы одеревенели, а ноги как и тогда, совершенно не слушались. — Обосрыш, — опять это прозвище тупое. Антон поднял на Ромку взгляд, и тот добавил серьёзно, — больше чтоб я подобной херни не слышал от тебя. Антон опустил глаза.  Он ясно осознавал, что своими выходками напугал Рому. Понимал и другое: никто не обязан отвечать за его поступки, и уж тем более никто не должен был исполнять его отчаянные, необдуманные просьбы. Рома хоть и пришёл в себя после встряски, но пальцы у него всё ещё слегка подрагивали. Он машинально тянулся к карману за сигаретами, однако каждый раз одёргивал себя, не желая показывать, насколько сильно перенервничал. Антон молчал. Рома на это тоже ничего не сказал, лишь развернулся спиной, пошарил в снегу руками, подхватил свой топор и закинул его на плечо. Он коротко кивнул в противоположную сторону, без слов предлагая идти за собой, и первым двинулся вперёд. Антон не отстал. Слова застряли в горле, на извинения не хватало ни смелости, ни сил. Он просто шёл следом за Ромой, подавленный и настороженный, боясь открыть рот и снова сказать что-нибудь лишнее. Все казалось нереалистичным сном.  Буквально пару минут назад Антон чуть ли не сходил с ума от отчаяния и накатившей паники, а сейчас совершенно невозмутимо шел рядом с Ромкой. Спустя пару минут тишины, он, все же, заговорил очень осторожно: — А как… Как ты тут оказался? Рома покосился на него и ответил тоном равнодушным: — Патрулирую я лес этот, проверяю на наличие таких, как ты, — он грустно хмыкнул, — чтобы на доске не появились новые объявления. — он не сумел без колкости. — Был риск, конечно, что рожа твоя завтра висеть будет. — и счет обязательным, — Очкастая.  Но Антон пропустил это язвительное предложение. Его волновало другое.  Как это — патрулирует? Это значит, что он сам лезет на рожон? Неужели все повторится? Неужели Рома вновь… Нет-нет-нет. Ромка сбавил шаги, явно заметив, что Антон почему-то отстал, и, повернувшись, озадаченно уставился на него. Голос его прозвучал немного обеспокоено: — Тебе плохо? Бля, если ты ща опять начнешь хуйню эту, я тебе реально всеку. Неужели все повторится?  Антон, чувствуя, как поднимается нечто невыносимое, проигнорировал поставленный вопрос и добавил осуждающе: — Да ты ведь и сам можешь попасться… — он запнулся, — Маньяку, блять. — Ни разу не попадался, — перебил его Ромка. И голос звучал его настолько равнодушно, что у Антона не находилось слов: — вот только и он мне никак в руки не попадётся, — Ромка щелкнул языком от досады. Да он ненормальный! — Сколько раз ты с ним сталкивался? — робко спросил Антон, все ещё стоя на месте как каменное изваяние. Ромка призадумался. — Ну, один раз? — Ты нормальный? — взбеленился Антон, чувствуя, как его трясёт уже не от холода. Он осознавал, что может нарваться на подозрения, но унять себя не мог, — Сиди дома, ты ведь и сам школьник, так какого хера здесь расхаживаешь! Рома нахмурился, терпение его дало трещину: — Ты хули так завёлся-то? Антон ответить на поставленный вопрос не смог, лишь поджал губы и потупил взгляд вниз. А что тут сказать? То, что он уже успел потерять Ромку и не хочет повторений?  — Обосрыш, это мое дело. — тоном ледяным произнёс Ромка, — Ты в это не лезь. Все, что тебе нужно делать — это идти домой и все, не задавай лишних вопросов. Антону нечего было возразить. Всё верно — это его не касается. Тогда почему он так рвётся все контролировать и вмешиваться? В груди неприятно кольнуло чувство стыда. Похоже, он слишком быстро расслабился рядом с ним, будто забыл, что ещё утром они лезли друг на друга едва не с кулаками. Они никто друг другу. И тот факт, что Рома снова вытащил его из передряги — ничего не значит. Хватит вести себя так, будто вы снова друзья. Антон кивнул, потупился и, сжав губы, молча пошёл рядом, больше не поднимая взгляда и не пытаясь бросить очередной укор. Больше они не говорили. Шли в молчании ещё минут десять, пока из-за деревьев не показался высокий дом.  Старенький и двухэтажный, немного покосившийся, с облупившейся местами штукатуркой и кривоватыми перилами у деревянного крыльца. На фоне белеющего сугробами вечера он казался особенно уютным, как старая фотография из детства. Над входом жёлтым кругом лился свет одинокого уличного фонаря, отбрасывая мягкую тень на тропинку, ведущую к двери. Антон ускорил шаг, сжав замёрзшие пальцы в карманах.  После всего пережитого ему хотелось только одного — как можно скорее оказаться в тепле, там, где пахнет едой, где снег не бьёт в лицо и где никто не трогает его рисунки. Антон весь съёжился от осознания, в каком виде предстал сегодня перед Ромой. Слабый. Жалкий. Плаксивый. И местами совсем уж поехавший. И особенно остро это стало ощущаться сейчас. Под светом уличного фонаря.  Как теперь смотреть ему в глаза? Он замедлил шаг, взгляд метался, мысли путались. Что вообще говорят в такие моменты?  Едва они дошли, как Антон запаниковал.  Калитка скрипнула, распахнулась под тяжестью его руки. Антон замер на секунду, и смог выдавить лишь короткое, неловкое: — Пока. — Обосрыш, — раздалось ему вслед. Голос усталый, звучал с издёвкой, как обычно. Антон невольно остановился. Ему не очень хотелось показывать свое лицо сейчас. Наверняка оно выглядит крайне уязвимым, жалким и вымотанным.  Несмотря на это дурацкое прозвище, он повернулся: — Ну что ещё… И застыл. Рома смотрел на него не так, как обычно. Не насмешливо, не дерзко, не вызывающе. Взгляд был тяжёлый, прямой, цепкий. Слишком взрослый для его возраста.  В нём сквозила решимость, какая-то неумолимая твёрдость, будто он собрался выложить правду, которую до этого молча и упрямо носил в себе. Лицо посуровело, в глазах появился судорожный блеск. Антон почувствовал себя вдруг очень маленьким. Словно ребёнок перед чужим отцом. Никакой привычной бравады, никакой готовности огрызнуться… Ромка переменился совсем.  Будто бы колебался. Плечи напряжены, взгляд прямой, топкий. Он провёл рукой по лицу, будто вытер усталость, и наконец, не отводя глаз, произнёс тихо, но отчётливо: — Я не трогал твой рисунок. — нерасторопно, но очень твердо. Топор опустился на землю лезвием вниз, — И уж точно не резал его. Антон молча вслушивался, не стал перебивать, как это было в школе.  — Если бы хотел отомстить, я бы те всек. Или подставил. Но не стал бы творить такую херню. — он говорил спокойно, не повышая голоса, но каждое слово будто вбивалось. — Я, может, и мудак, но не настолько, чтобы херить рисунок, над которым много потели. Много потели.  Антону показалось, что почва под ногами исчезает. Он не знал, что ответить. Пальцы дрожали от холода и напряжения, губы были сжаты до белизны. Что-то в голосе Ромы было настолько ясным, настолько… Настоящим, что спорить с этим не хотелось. И хуже всего — он это знал. Ещё когда они шли вместе, когда Ромка решил ему помочь, когда предложил проводить до дома…  Ромка не мог так поступить.  Ну не из того он контингента людей. Ромка первым оборвал зрительный контакт и медленно поднял голову к небу, вглядываясь в необъятную черноту ночи. — Бля, снег пошёл, вот непруха, — эти слова должны были выразить его недовольство, но почему-то. Почему-то они прозвучали с совершенно иной интонацией, противоречащей этой реплике, — угандонюсь домой топать. И почему-то. Выражение его стало умиротворенным.  Как раньше. Рома стоял чуть поодаль. Там, где свет фонаря почти не доставал, но ещё выхватывал из темноты очертания его фигуры, его лица.  Снег начал сыпаться плотнее, хлопья опускались медленно и беззвучно, кружа в воздухе, будто весь мир замедлился. Ромка слегка прищурился, позволяя снежинкам касаться лба, щёк, ресниц. Спокойно, даже как-то по-доброму.  Антон наблюдал издали.  Его пальцы сжались в карманах куртки, будто от холода, но на самом деле от чего-то другого.  Он не мог отвести глаз.  В этом моменте было что-то необъяснимо знакомое, болезненное, словно осколок из прошлого вдруг прорезал грудь. Рома выглядел по-другому. Ни угрозы, ни напряжения. Только эта знакомая Антону до боли умиротворенность. И в момент стало горько. Не потому, что Антон хотел вернуть что-то. А потому, что этот человек, стоящий под снегопадом, был ему слишком близок. Но больше непонятен. Будто кто-то, кого знал всю жизнь, вдруг стал чужим. Антон отвел взгляд, потому что смотреть стало невыносимо. Воспоминание врезалось в память. — Эй, Тоха, смотри, первый снег, охуеть! — с широкой улыбкой произносил Ромка, прикрывая веки и вскидывая голову вверх, навстречу падающим снежинкам, — красота. Антон смотрел на него, не в силах отвести глаз. Внутри всё будто переворачивалось, оседало, оставляя за собой странное, тянущее чувство, которому раньше он не мог дать названия.  Теперь знал.  Чётко, без сомнений. То, что раньше считал невозможным, чуждым, неправильным, внезапно показалось естественным. Не пугающим. Настоящим. Он понимал, что слишком долго смотрит.  Понимал, что этот взгляд уже нельзя назвать дружеским.  Щёки горели, взгляд метался, но сердце билось глухо и уверенно, будто подтверждая, что всё по-настоящему. Он прижал руку к груди, стараясь успокоиться, но внутри было беспокойно, и только одна мысль звучала чётко и ясно: Он красивый. — И правда, очень красиво… — шепотом произнёс Антон. — Ну, раз мы прояснили этот вопрос, бывай. — Ромка вытащил Антона из морока старых воспоминаний, махнул рукой и уже развернулся, собираясь шагнуть в сторону леса… Как Антон вдруг испугался, как если Рома прямо сейчас исчезнет и ему не удастся спросить.  Не удастся сказать. Словно Рома лишь выдумка Антона. Словно Рома никогда не был настоящим. Он вытянул руку. Не удастся. — Стой! — вышло громче, чем он планировал, на что Ромка развернулся, озадачившись, — ты… — голос Антона охрип, и он, чувствуя, как теряется вся накопленная уверенность, робко произнёс: — Это правда? Ну, то, что ты сейчас… По поводу рисунка. Ромка вздохнул.  В его осанке появилась мягкость, будто он позволил себе на миг выйти из-за стеклянного купола, который так долго держал между собой и Антоном.  Перед Антоном стоял уже не грубый, язвительный парень, не тот, кто умел ранить метким словом и втаптывать в грязь, а кто-то совсем иной: спокойный, будто повзрослевший.  Он заговорил тихо, но уверенно, глядя в глаза по-настоящему, без фальши. В его голосе не было ни злобы, ни позёрства. Только честность.  И в этот момент Рома был особенно сильно похож на того, с кем Антон когда-то чувствовал себя живым.  На того, кого — пусть тайно и наперекор здравому смыслу, — когда-то любил. — Да, — Ромка сощурил глаза, и это будто бы добавило больше остроты и напряжения: — Правда. Я бы не стал пиздеть. Внутри Антона словно разом расцвели цветы.  Иней, осевший в душе, начал понемногу таять, позволяя теплу пробиться сквозь холод. Это был день, который довёл его до грани. День, когда ему открылась тщательно скрываемая правда. День, в который пошатнулось не только здоровье, но и вера в реальность. День, заставивший столкнуться лицом к лицу с собственным страхом. День, пропитанный отчаянием, тревогой и тягучей, неизбывной горечью. И в этот самый день Рома снова вытащил его из бездны. Антон почувствовал, как дрогнули губы. Он не хотел плакать, но голос все равно дрожал. И в нем не было ни страха, ни обиды, только уверенность. Чистая и окончательная. Он сказал тихо, но так, что не требовалось повторять: — Я верю тебе. Возможно, Роме было всё равно, но Антон в эту минуту действительно верил ему всем своим существом. И счел важным сказать об этом. Потому что ещё недавно нагрубил, потому что выставил Ромку виноватым.  Рома взглянул на него с лёгким удивлением и какой-то настороженностью, словно не ожидал услышать подобного. Этот взгляд заставил Антона вспыхнуть и почувствовать, как между ними внезапно повисла неловкость, почти ощутимая. Будто он только что признался в чём-то запретном. Пытаясь как можно скорее сгладить впечатление, он поспешно бросил: — Что ж, пока, тогда? На лице Ромы отразилось сомнение, как будто он уловил, что Антон хотел добавить ещё что-то важное, но намеренно оставил это при себе. Антон, чувствуя это, не отводил взгляда, ожидая, что тот всё же закончит свой мысленный допрос. Но предательское тепло уже начало подниматься к щекам, выдавая смущение, которое он никак не мог скрыть. Он шумно сглотнул. Рома, кажется, принял все как есть, больше не искал скрытого смысла и, посмотрев на него чуть мягче, коротко ответил: — Ага, обосрыш. Я пошёл. Он развернулся и сделал несколько шагов, но внезапно остановился и снова взглянул на Антона, будто вспомнил о чём-то важном.  Его голос был спокойным, почти тихим, но от этого звучал только весомее: — И не реви. Маму свою цени. Родители не всегда рядом будут. А если она что-то сделала, может, иначе просто нельзя было. Антону стало неловко и тяжело на душе, словно кто-то положил ему камень прямо в грудь.  Стыд подкрался неожиданно тихий, жгучий.  Он знал, что не прав, что перегнул палку, но ничего не мог с собой поделать. Всё это злило, доводило до белого каления. Обиду на маму нельзя было выкинуть. Она не просто солгала, она отняла у него право знать правду, которая напрямую касалась его. Он теперь и сам не знал, где правда. А самое страшное, что это сомнение перекинулось и на Рому. На его слова, поступки, взгляды. На всё, что связывало их. А если он — тоже фантазия? Просто блуждающий в сознании обрывок воспоминаний? Иллюзия, которой Антон так хотел верить? Не хочу, чтобы он оказался выдумкой. Эта мысль пронзила до дрожи, почти до тошноты. Он быстро опустил взгляд, пряча эмоции, чувствуя, как подступает унизительная слабость. Всё внутри было как в капкане. Он старался держаться, говорить ровно: — Я понял. И не ревел я. — Рома, не меняясь в лице, коротко хмыкнул. Антон шмыгнул носом, собрался с духом и тихо добавил: — Ну… Теперь пока? Рома не стал язвить. Просто кивнул. Натянул шапку пониже и, прежде чем развернуться, глухо ответил, без нажима: — Ага, пока, обосрыш. И пошёл прочь. Не оглядываясь. Антон остался стоять, не в силах сдвинуться с места. Он провожал его взглядом до тех пор, пока тёмная фигура не растворится между деревьями. Появилось ощущение, будто вместе с Ромой уходит и что-то важное. Что-то, что хотелось вернуть, удержать. Он не мог понять, что творится в голове. Мысли текли разрозненно, срывались, путались. Сердце билось быстро и неровно, как будто не могло угомониться. Всё внутри горело, но не от злости, а от какой-то невыносимой тоски. От того, что он не мог быть с этим человеком ближе, не мог сказать, что на самом деле чувствует. Даже не был уверен, что сам это осознаёт. Антон устало улыбнулся.