Back time

Его подташнивает и колотит немного. И дело не в крови из носа, не в головной боли, которая прошла так же резко, как и настигла, а от непередаваемого ужаса и непонимания того, что вообще с ним, блять, произошло минут десять назад в коридоре. Сердобольная мама вьется возле Антона, причитает что-то, а в голове туман. Выпотрошили будто все из него и засунули в качестве замены вату, ещё и набухшую, иначе как объяснить тяжесть собственной головы? Сидит на кухне, с прижатым к носу платком и не дышит практически. Так, только иногда, когда кроме сердцебиения в ушах ничего не слышно становится. Тогда делает вдохи и выдохи… Платок влажный, минутой ранее холодный был, когда мама в ледяную воду окунула и дала ему, но спустя минуту стал теплым: от крови, льющейся безостановочно, от жара тела, поднявшегося стремительно. И если скосить взгляд, то можно будет подметить красные пятна, въевшиеся в ткань. — Как же ты так… — беспокоится мама и качает головой, проходясь теплой ладонью по его макушке, — Перенапрягся, что ли… А Антон из себя ничего выдавить и не способен. Ему бы отойти от шока, прежде чем сформировать больше одной фразы. Бардак какой-то в сознании творится. Что это было? Антон голову немного запрокидывает и моментально давится отвратительным вкусом железа и кашляет надрывно, громко и долго. — Голову ровно держи, — хмурится мама. Антон и так об этом знал, но, задумавшись, совсем забылся, и шея затекла уже в одном положении минут десять сидеть, — ещё кровью подавишься. Однозначно то были чужие воспоминания. Не его. Но что послужило катализатором? Что спровоцировало появление этих самых воспоминаний? Всего один обрывок, и у Антона закружилась голова. Тут и думать не о чем. Все началось после дневника. Стоило Антону прочесть его, как на следующий же день случилась вся эта вакханалия. Страшно. Очень страшно. Его потряхивает немного, почему-то мерзнет. Кожу мурашки усеяли и кажется, что зубы тоже сейчас застучат. Антон впился пальцами в угол стола, пытаясь предотвратить дрожь, но это бесполезно. Мучает интенсивная боль в области виска. Размышлять становится непосильно Антону. Но он все равно старается собрать мысли в кучу, пока они не разъехались совсем. То, что он видел, определенно упоминалось в дневнике. Ссора с Ритой. Это все до того ярко было, что Антон, расслабившись, смог бы принять эти воспоминания за свои. Но они не его. Однако почему сейчас и почему так резко? По спине холодок пробежал. Неужели после прочтения дневника он всполошил чужое сознание, принадлежащее, в общем-то, не ему? И правда… Антон осмотрел собственные руки, прошелся взглядом по коленкам и пяткам, облаченным в тонкие носки. Тело не его, а значит и разум… Антон зажал рот рукой. Почему он об этом ранее не задумывался? Все ведь действительно ясно, как день. Прочитав дневник, он напомнил хозяину этого тела, его сознанию, кто он такой и что было в прошлом. Мозг уловил что-то знакомое, что-то давно запрятанное в уголках разума. И когда Антон все прочел, воспоминания начали… Возвращаться. Антон задышал чуть чаще. Спокойно. Все хорошо. Не паникуй. Это всего лишь клочок чужой памяти. Он тебе не навредит. Поболела голова, кровь пошла из носа… Да, это плохо, но не столь плачевно, если сравнивать с теми же приступами. Антон старался мыслить хладнокровно. Его, конечно, знатно потрепало, но он быстро пришел в себя. Остается только думать: продолжатся ли эти внезапные всплески в памяти? Или то была разовая акция и Антону можно будет расслабиться? Почему-то он больше склоняется к первому, нежели ко второму. Вспомнил одно, вспомнит и другое. Единственное, что беспокоит, так это с какой периодичностью и в какие именно моменты это будет происходить, чтобы лишний раз не шарахаться? И будет ли, как сейчас, болезненно и с кровью? Антону страшно, но он одновременно видит в этом и плюс. Потому что сможет узнать подробности. Потому что все вырванное, замазанное и зачеркнутое, прямиком окажется в его сознании. И отчего-то это желание оказывается куда сильнее страха. Только вот, перед этим он нёс какую-то дичь, о которой даже не думал толком. Почему Антон вообще решился об этом сказать? Откуда взялась эта обида? Она, конечно, была, тут спорить не о чем, но он ведь успел раздавить ее прежде, чем она окрепнет. Антон не знает. Но рано или поздно он приблизится к правде. И тогда… Антон замер. Что тогда? Хочет ли он оказаться просвещенным? Хочет ли узнать, как попал сюда? Жаждет ли, как раньше, понять, как все это произошло? Да. Очень. — Антон, — Володя зашел на кухню и, завидя Антона, отрешенно сидевшего на стульчике с прижатым к носу платком, дополнил растерянно, — а чего ты так? Как умудрился-то? Антон неохотно перевел на него взгляд. — Он уже минут пятнадцать молчит, — мама вздыхает как-то тяжело и нервно утирает глаза, — только сказал, что голова болит очень. Может, таблетку? — Нет… — гнусаво отвечает Антон, наконец отстранив платок, проверяя на наличие крови. Ужас, практически вся ткань окрасилась в красный, — Больше не идет… — выдыхает рассеянно. — Тошнит? — Володя оказывается напротив него, и Антон аккуратно поднимает голову, — Может, тогда не пойдем никуда? — А куда вы собрались идти? — мама будто сама от чего-то отходит. И непонятно, от чего именно. Волосы растрепались, фартук болтается на шее, даже бантиком не завязан на пояснице, — Антон, мне кажется, тебе стоит дома отсидеться, а потом уже свои планы… — Мам… — проговаривает Антон как-то глухо. Он чувствует себя немного уставшим, — Это ненадолго, и я в порядке, просто перенапрягся и вот в это, — он всплеснул руками, — вылилось… Мама крепко-накрепко сомкнула губы и окинула Володю взглядом, так и норовящим сказать: «так куда вы собрались?». Володя не растерялся. — Да бабушке просто помочь надо, а я один не справляюсь. — Антон поражался тому, как Володя легко и непринужденно выдумывал причины в моменте, — Дров нужно нарубить, и я подумал, что Антон помочь сможет… Но мама не была из тех, кого можно так легко провести: — А это обязательно делать сейчас? Не может подождать? Володя посмотрел на Антона с едва читаемой на лице мольбой. Сложно было не рассмеяться: — Ну… Бабушке просто очень важно сейчас, — медленно, с расстановкой, объяснял Володя, сцепив руки в замок, — но если Антону тяжело будет, то… — Да нормально всё. — решил помочь ему Антон, пока мама не задавила их обоих своим не терпящим возражений, взглядом, — Уже и голова не болит. — Я не пущу тебя, — непреклонно проговорила мама, уперев руки в бока, — пока ты хотя бы обезболивающее не выпьешь. — Хорошо-хорошо, я выпью. — сдался Антон. Хотя бы так она ведь пустит, — А Оля где? — В комнате она. — чуть заторможенно ответила мама, — Вернулась ещё давно, как поела. Антон даже не заметил, как она ушла и поднялась к себе. — Папа все ещё у калитки? — обратился уже к Володе Антон, скомкав платок в сомкнутом кулаке. Кровь уже высохла, но действовал как-то рефлекторно. — Да, — фыркнул Володя, — примерно минут десять хвастался своим бумером и новыми шинами. Антон хохотнул, да и мама тоже не смогла сдержать прысканья. — Это у него в крови. — размашисто закивала она. — Давайте не про кровь, — чуть ли не взвыл Антон, — меня уже мутит… Честно говоря, ощущения были не из приятных. До сих пор во рту горчило, и запах металла то ли чудился, то ли действительно нос улавливал нотки. — И ты ещё выходить собрался… — решила устроить второй заход мама, но Володя оказался быстрее: — Теть Карин, я за ним, если что, пригляжу, не переживайте так. — он улыбнулся максимально широко, — Мы мигом, даже не заметите его отсутствия. Мама долго и задумчиво вглядывалась в его лицо, будто желая в чем-то уличить, но, завидя его улыбку, сдалась довольно быстро: — Умеешь же ты зубы заговаривать, Володька. — махнула рукой она, — Так уж и быть, идите. Но не на своих двоих. — решила обязательным напомнить, — Особенно ты, Володь. — она кивнула в его сторону, — Ты ведь добрался сюда пешком? Володя заметно стушевался: — Эм… Да… — протянул он неловко. — Больше так не делай, ужас какой. — выдохнула мама с укором, нахмурившись. — Да я быстро через лес прошел. — Володя поспешил сгладить углы, не понимая, что тем самым только больше роет себе могилу, — Не думаю, что днем опасно там… — В любое время суток опасно. — парировала мама, — Тебе просто повезло. В следующий раз не делай таких глупостей, прошу, о бабушке хоть своей подумай. Кажется, последнее Володю более, чем встряхнуло. Он даже стыдливо опустил взгляд и пробормотал растерянно: — Хорошо… Пришлось выпить обезболивающее, на котором настояла мама. И хорошо, что принял, действительно полегчало. Только Антон вялый немного, будто весь день тяжести таскал, или батрачил на улице вместе с папой. Остается надеяться, что в течение дня состояние полностью нормализуется. Они выдвинулись через минут десять. Антону пришлось предварительно умыться и переодеться, потому что и лицо и футболка были заляпаны кровью. — Мам… — уже в прихожей проговорил Антон, развернувшись к ней. Он чувствовал себя отчего-то виновато. За слова, которые непроизвольно вышли из него. За то, что беспокоиться заставил тоже. Он хотел убедиться в том, что все в порядке, — Я расстроил тебя? Мама устало вздохнула. — Нет, — она качнула головой, — я вообще думаю, что это я тебя чем-то расстроила. И так печально стало от этого всего. То, что Антон не уследил за тем, что говорит, совершенно не значило, что мама в чем-то провинилась. — Это не так, — Антон взял её руки в свои, сожалея, — прости, я просто глупо себя повел. Был немного не в настроении, вот и взвился так… — Ну, если уж так, — с сомнением ответила мама, вглядываясь в его лицо, — тогда ладно. — она быстро смирилась, а затем произнесла с нажимом, — Но надеюсь, что в следующий раз ты мне скажешь, когда что-то не так будет. — Скажу, — кивнул Антон, подмечая, как вытягивается в улыбке мамино лицо, — мам… — Что? Внезапно захотелось сказать и напомнить. — Я люблю тебя, — вышло из него очень легко. Он уже достаточно вырос для того, чтобы испытывать смущение, будучи откровенным перед мамой. Но сейчас ему показалось обязательным произнести эти слова, — правда. Я если и злился… — он вздохнул, — То не на тебя уж точно. — Эх, дурачок, — она улыбнулась до того тепло и располагающе, ласково проводя нежной ладонью по его щеке, что Антон не сумел сдержать и свою улыбку на лице, — иди давай, там Володя мхом покрылся уже, — фыркнула она, а затем проникновенно добавила, — я тоже тебя люблю, мой хороший. И Антон будто зарядился сразу. И настроение даже немного улучшилось, и от сердца отлегло. Он так сильно любил маму, что не мог даже подолгу злиться на неё. И готов был простить что угодно, но не мог быть уверенным на все сто процентов, что тот Антон расслышал все правильно. Мало ли, вдруг она просто сгоряча? Или, возможно, он просто выдернул слова из контекста, а все остальное оставил проигнорированным? Непонятно. — Я пошел тогда, — добавил он последнее и, махнув маме, вывалился наружу.

***

— Мы не к Володе едем, да? — уже сидя в машине, решил удостовериться папа, привыкший к тому, что они никогда не держали путь к первоначально озвученному пункту назначения. Когда он получил сдержанные согласные кивки, то едва ли не выдохнул мученически, — Какая неожиданность, — саркастично добавил он, закатив глаза, — тогда, парни, — он крутанул ключ и когда раздался рев мотора, добавил, — объясните хоть, куда мы. Володя, не решившийся ответить, пихнул Антона локтем в бок. — В больницу… — нерешительно произнёс Антон, замечая, как крепко папа сжимает пальцами кожаный руль, — Помнишь… Мама Ромы… — Чего такое теперь случилось? — не стал тянуть папа. В зеркале заднего вида отражалось его посерьезневшее лицо, — Сложности? — он даже звучать начал по-другому. Куда более… Строго и тревожно. Все же, он относился к Ромке с теплотой, поэтому не мог не обратить на происходящее внимания. — Не то слово, — Антон потер переносицу, — пап, ей хуже стало. — даже произносить было тяжело, — Не знаю, насколько, но хуже. Папа, чуть замявшись, даже голос понизил. Он невольно нахмурился, и его межбровные морщины стали выделяться куда сильнее: — А узнал откуда? — Бяша позвонил, рассказал. — А Ромка? — папа звучал как-то грустно, как-то… Сочувственно. Он повернул руль, выезжая на трассу: гладкую и ровную. Антон прикусил губу. А Рома не хотел говорить и не сказал. Но винить его не в чем было. Просто закралось какое-то абсурдное чувство неважности. Но это же бред. Антон не собирается драматизировать в такой момент и накручивать себя тем более. — А Рома… — он запнулся, — Он почему-то не стал говорить. Володя, сидящий рядом, почему-то не спешил вносить свою лепту. Просто вслушивался в папин голос, иногда переводя заинтересованный взгляд на Антона. — Я бы тоже на его месте не стал бы. — закивал папа, — Все же, не хочется о плохом, другим людям. — Но мне-то мог, — вышло из Антона куда быстрее, чем он успел осмыслить, — и Володе мог… — Мог. — согласился папа, — Значит, не хотел. Его понять тоже можно. — прежде чем Антон ответит «да, можно», папа поспешил спросить, — Ты на него злишься? Злился ли? Нет. Только переживал. Разве можно на это злиться в принципе? Тем более, когда сам убегал, когда сам перекрыл к себе доступ. Когда сам отгораживался и игнорировал Ромку. Тут только на себя можно злиться. Точно не на Ромку. — Ни капли, переживаю только. — честно признался Антон. Он был обрадован тем, что выпил и обезболивающее, и таблетку от тошноты, потому что дорога была неровная: автомобиль то покачивало, и Антона с Володей тоже покачивало вместе с ним, то подскакивал на очередном камне и приходилось головы прикрывать, чтобы о потолок не расшибиться, — Я его знаю, он точно бы сказал, но почему-то не стал… — Потому и не стал. — назидательно отвечал папа, — Знал, что ты паниковать начнешь, Антон. — Я не… — хотел было начать отрицать Антон. — Ага, «не». — фыркнул папа, — Уж я-то тебя лучше всех знаю, каким ты паникером бываешь. — ой, ну началось, — Когда Оля с ангиной слегла, ты от её кровати не отходил, все время температуру мерил и таблетками пичкал. Неважно, какими. — О-ох, пап, — Антон сконфуженно кашлянул, завидя сардоническую улыбку Володи, — мне тогда сколько лет было? — Я что, помню? Володя прыснул со смеху, и Антон ответил практически с укором: — Лучше всех знаешь, значит. — Ну все, не паясничай. — Антон рассмеялся, и папа тоже не сумел сдержать хохота. — Пап… — спохватился Антон, пока не забыл, — А как через медсестру пройти-то? — Ты собрался прямо к ней зайти? — удивился он. — Ну да, а как ещё? — пожал плечами Антон, — Маску надену и зайду, если нужно будет. Но, вроде как, пневмония не заразна. Это недолго, Рома каждый день её навещает. Папа, чуть подумав, изрек: — Ну… Если медсестра тебя уже видела с ним, и если впускала, то можешь просто соврать, что ты родственник. — Антон чуть ли не открыл рот от изумления, — Пускай племянником будешь. — Точно… — растерянно отозвался Антон, а затем его голос окреп и перешел в радостное восклицание, — Так и впрямь можно! Па, ты гений. — Кто бы сомневался. — горделиво вскинул подбородок папа. — Может, по пути хоть купим ей чего-нибудь? А то некрасиво это как-то — без презента. Можно сладкого взять. Антон даже не додумался до такого, поэтому глупо сморгнул. Действительно, явиться к больному с пустыми руками — идея крайне неудачная и даже нелепая. Возможно, тетя Женя хоть улыбнется, если отведает кусочек торта? Или шоколадную картошку… — Ты прав… — рассеянно ответил Антон, одновременно испытывая стыд за то, что папе приходится терпеть все неудобства из-за его прихоти. Из-за того, что не может терпеливо отсиживаться дома и ждать вестей. Дергает его постоянно, просит подвезти, а там ещё и совершенно незнакомому человеку со своего кармана что-то покупать… Антон безмерно благодарен, но ему так неловко от этого всего. — Пап… — голос совсем неуверенный, робкий, в ответ на который прилетело невнятное бормотание, и Антон добавил тише: — Прости, что так запряг этим всем… На что папа просто проговорил непринужденное: — Мне все равно по делам выехать надо было, не переживай так. — его заверение прибавило сил. Антон даже плечи расправил немного, не зажимаясь в кресле так явно, — Володька, я так полагаю, ты с ним за компанию? — хмыкнул папа. — Ага… — Володя явно не ожидал, что ему придется разговаривать сейчас в принципе, поэтому подобрался не сразу, — Чтоб ему не страшно было одному. Антон закатил глаза и сложил руки на груди: — Очень смешно.

***

Ехали они недолго. В местной пекарне прикупили попавшийся на глаза Антону торт «графские развалины», который, на памяти Антона, полюбился тете Жене, а затем, расплатившись, тут же умчались в сторону больницы. Почему-то на душе стало чуточку спокойнее. Возможно из-за того, что папа с Володей были рядом, возможно, по той причине, что он ещё не до конца верил в пошатнувшееся состояние тети Жени… А если увидит её и убедится во всем сам… Тогда его начнет трясти? Хотелось бы сохранить внешнюю невозмутимость, чтобы не показаться странным. Потому что тетя Женя видела его от силы один раз… Один, а он знаком с ней еще с детства. И когда он зайдёт, что скажет? Что вообще ему стоит сказать? Антон сомкнул губы, стиснул в руках ручки шуршащего пакета с тортом и тихо выдохнул. — Не нервничай, — пробормотал Володя, глядя в окно. Надо же, даже взглядом Антона не окатил, но все равно почувствовал, как тому по мере приближения к зданию больницы становится все хуже, — вот что будет от того, что ты нервничаешь? — А что будет, если не буду? — Антон постарался звучать достаточно ровно, но у самого то и дело подергивала нога. Володя окинул красноречивым взглядом его дергающуюся коленку и, посмотрев в лицо, проговорил назидательно: — Нервные клетки сохранишь, болеть не будешь. Это всяко лучше, чем с ума сходить. — он пожал плечами, — Оттуда и твои головные боли, и кровь из носа. Ты себя просто вымотал уже. Антон хмыкнул себе под нос. Если бы Володя только знал, от чего кровь из носа пошла… Да Антон и сам ещё ничего не знает! Но дело точно не в перенапряжении, не в том, что стрессанул. — Может быть и так… — согласился Антон неохотно, — А что делать? Папа даже особо не вслушивался в их разговор, больше сосредоточенный на дороге. — Думай о наихудшем исходе, который может произойти, — Володя попытался пригладить торчащую рыжую прядку, но, поняв, что это бесполезно, забил на неё, недовольно щелкнув языком, мол, пускай торчит, — а потом, когда осознаешь, что такого не будет — облегченно выдохни. — И что, правда помогает? — криво улыбнулся Антон. Наверняка цитировал советы психолога. — Мне помогает. Тебе — не знаю, но попробовать же можно? Антон ответить-то ничего не успел, как черный бумер затормозил аккурат напротив шлагбаума. Из окна потрепанной будки выглянул охранник, окидывая их строптивым выражением. — Мы приехали, ребят. — решил сообщить папа, а затем, обернувшись к Антону, добавил, — Антон, я вернусь чуть позже, хорошо? Мне на полчаса отлучиться нужно. — Понял. — кивнул Антон, — Если вдруг задержишься, просто к Володе пойду. — Договорились. — улыбнулся он и, потрепав Володю по макушке, бодро попрощался, — Бывай, Володька. Володя, от такого жеста, естественно, смутился, растерянно вылезая из салона автомобиля под смешливым взглядом Антона. Теперь его волосы были куда более всклокоченными, чем минутой ранее. Будто током шарахнуло. — До свидания, дядь Борис. — опомнился Володя, когда папа, посигналив охраннику, начал отъезжать. — Ну что, какой план? — Делаем так, как сказал папа: бессовестно врем. — пожал плечами Антон, проходя через распахнутые больничные ворота. — Зашибись, — Володя почему-то хохотнул, а затем закончил с иронией, — мы с тобой в этом профессионалы. Антон не удержался от прысканья, стоило ему понять, о чем идет речь. Они перемещались довольно быстро, стараясь не заострять внимание на зашторенных с внутренней стороны окнах и воронах, примостившихся на крыше. Водосточные трубы были мятыми, с потрескавшейся краской, да и сама больница в их захолустье, как и всегда, выглядела не очень презентабельно, то есть, плохо. Но что есть, то есть. Обогнув ступеньки, они проскользнули мимо пары врачей и медсестер… — Молодые люди, — Антон едва не подскочил на месте вместе с Володей, стоило заслышать голос, судя по всему, медсестры, обращающейся к ним, — вам помочь чем-нибудь? Ищите кого-то? Антон развернулся к ней всем корпусом, шумно шурша пакетиком с тортом и, попытавшись улыбнуться как можно приветливее, проговорил практически скороговоркой: — Здравствуйте. Я Евгению навестить хочу. Родственник её. В прошлый раз приходил вместе с её сыном. — и ляпнул, чтобы наверняка, — Рома зовут. Медсестра подозрительно прищурилась: — Что-то я тебя не видела тут… Антон уже начал паниковать раньше времени, думать, что не пропустит. Что не подействует его ложь. Да и с этой женщиной он не пересекался в прошлый раз, неужели план провалится и ему придется уйти домой, так и не увидев тетю Женю? Володя открыл было рот, чтобы спасти их положение, как за них впряглась другая, уже знакомая Антону медсестра: — Роза, пропусти его, он уже был тут, не врет мальчик. — она радушно улыбнулась, сцепив руки в замок. Антон едва сдержал в себе облегченный выдох, — Я его помню. Вторая, куда более строгая женщина, смягчилась сразу же, выдыхая нехотя: — Ну, раз уж видела… — и, окатив их стылым взглядом, скрылась за стенами ближайшей палаты. В коридоре было душно, окна плотно закрыты, ручки сорваны в качестве безопасности. Некомфортная обстановка, всё-таки, давила на мыслительный процесс и общее моральное состояние. Антон все так же не любил больницы. — Вы только осторожнее с ней говорите. — медсестра подошла к ним ближе. Она выглядела немного обеспокоенной, и это волнение импульсами передалось ещё и Антону, — Она сейчас… — она возвела взгляд к потолку, пытаясь подобрать подходящее слово, — Отчаялась совсем. — ей будто тяжело давались слова, — Эмоционально немного нестабильна, потому что устала. — она печально улыбнулась, и Антон, вроде, верно трактовал её слова, — Аккуратнее подбирайте слова, чтобы её не ранить лишний раз. От новости только хуже на душе стало, и Антон с неохотой принялся представлять, насколько все сейчас плохо. Но ведь только недавно он видел тетю Женю, и она точно не казалась ему больной, будто шла на поправку. Ему ничего не оставалось, кроме как ответить растерянное: — Хорошо… — он повернулся к Володе, вглядываясь в его лицо, — Володь, ты же тут останешься? — Вдвоем нас к ней точно не пустят, — изрек он невозмутимо, будто и так знал, что придется ждать снаружи, — поэтому иди, я подожду. Расскажешь потом. Антон кивнул ему, ободрительно похлопав по спине и пошел следом за медсестрой, которая учтиво провела его к палате. — Помните, что с ней стоит быть мягче. — вторила она вкрадчиво, стоило им остановиться напротив двери. Её кудри забавно пружинились при ходьбе. И сама она, как и в прошлый раз, излучала исключительно положительные эмоции, чем-то напоминая Антону маму. — Можете сказать, почему? — не выдержал Антон напряжения. Да и как тут выдержишь, когда настолько нагнетают, и думать ни о чем светлом не хочется. Медсестра тяжело вздохнула, начав теребить свой кулон пальцами, а затем принялась объяснять: — Она ведь тут давно уже, сами знаете, потому не верит ни во что… — она запнулась, переходя на шепот, — Ну, что уйдет отсюда. Настроение скачет, но в основном стабильно грустит. В окно смотрит, вздыхает, — Антон прикусил нижнюю губу, неосознанно начиная хмуриться, а затем разглаживать между бровями пальцами, — Сын её приходил вчера, мандарины принёс, еду в контейнерах, — она покачала головой как-то сочувственно, — а как вышел из палаты — на нем лица не было. Мальчику тяжело даются разговоры с матерью, поэтому я решила осведомить, чтобы как-то избежать это теперь… — Спасибо, что сказали… — вышло как-то отрешенно. Антон просто не мог выглядеть хоть немного собранным. Особенно, после этих советов, особенно, от понимания, что Ромка видит её такой каждый день… Каждый день ему приходится лицезреть потерянную, полностью утратившую какую-либо надежду на здоровую жизнь, маму. И от этого так гадко на душе, и холодно тоже, будто в подвал кинули в одной футболке и летних штанах суровой зимой. И страшно становится от мысли, что сейчас он зайдет, и никакой кусочек любимой развалины тете Жене не поможет. Не поможет и все тут. Но решительности не убавляется ни на грамм. Медсестра тараторит что-то ещё, но Антон напряжен до предела, и живот крутит от волнения, потому все её слова как-то мимо проходят, через него, не доставая разума. Володя сидит на лавочке, возле стенки в конце коридора, рассматривает потертые стенды с рекомендациями по здоровью, стучит мыском кроссовок по порванному местами линолеуму и сцепляет руки в замок. Выглядит обеспокоенным самую малость, но почему-то больше — уверенным. Антону бы тоже набраться ей. Этой уверенностью. Медсестра успевает ещё что-то отрапортовать и пропасть из виду. И Антон, прежде чем войти, мнется немного, перекатывая полиэтиленовые ручки пакета из одной руки в другую. А затем стучит, ровно три раза и, не услышав ожидаемого «войдите», распахивает дверь и замирает на секунду. Глаза падают на больничную пижаму, на худощавые руки, осунувшиеся щеки, бледность кожи… И Антон сглатывает. Всего лишь профиль, а уже видно, насколько она истощена, насколько исхудала… И Антон понимает, что быть предупрежденным — недостаточно. Просто знать, не имея доказательств и видеть собственными глазами — не одно и то же. Потому видимость спокойствия слезает с него, как облупившаяся краска. Весь показной лоск невозмутимости: убедительный, идеальный. Остается только голая тревога и чертов торт под рукой. Он не окликает её. Тетя Женя реагирует на шуршание пакета и поворачивает голову как-то неохотно, и, кажется, даже начинает узнавать. И Антону усилием воли удается улыбнуться хоть как-то. Не очень убедительно, но слабо. — Здравствуйте, тетя Женя, — здоровается, а у самого в глотке пересохло и руки подрагивают. Тетя Женя, видно, убедившись в том, что это точно Антон, мгновенно оживляется. — Ох, Антош, это ты, — она проговаривает это хрипло, но её губы расплываются в улыбке, куда более дружелюбной и ласковой, чем у Антона, — проходи-проходи, чего стоишь? — манит рукой, и даже немного отпускает от этого жеста. Как-то даже легче становится… Антон едва заставил себя оторваться от пола и пройти к ней на негнущихся ногах. В палате было достаточно светло и просторно. Пахнет антисептиком, чем-то больничным, неприятным, и душно при этом зверски, хочется форточку открыть. — Как ваши дела? Я тут вот… — мнется он немного. В первый раз было не так неловко, потому что Ромка рядом был, — Навестить пришел, в этот раз без Ромки. Захотелось Вас проведать. Тетя Женя ответила ему очередной улыбкой, приглаживая свое одеяло, накинутое по пояс: — Как это мило, Антош. Я уже и не помню, чтобы ко мне кто-то помимо Ромки захаживал. — она запнулась, спрашивая с почти что детским любопытством, — Ой, что это у тебя? — А, — Антону приходится перезагружать свой мозг, чтобы не выглядеть слишком глупым. Выставляет вперед руку с пакетом, — я тут торт принёс, возможно, вы такой любите… Ну конечно же любит. — Батюшки, это же «графские развалины»! — она звучала так восторженно, что Антон не смог подавить улыбку на лице. Куда более бодрую, — Как ты узнал? — тем временем продолжала радоваться тетя Женя, — Я обожаю его! — Получается, не прогадал. — включил он на полную свое актерское мастерство, — У вас чайник есть? — Есть-есть, вон, на подоконнике. — кивнула тетя Женя в сторону окна, — Попьем чайку? Было бы славно. — Сейчас поставлю и заварю нам. — с этими словами Антон водрузил пакет с тортом на тумбу и, пройдя к окну, оценил чайник на количество накипи. Вроде, чистый… Можно просто ополоснуть и налить воды из фильтра. Чем он и занялся. — Расскажите, как у вас дела. — Ну… Потихоньку так. — тете Жене, судя по её напряженным ладонями, сомкнувшимся на ткани одеяла, скорее всего, было неловко от его ухаживаний, но Антон не собирался её как-либо напрягать. Ни за что. — То плохо, то хорошо, то снова плохо. Но оно и понятно — возраст. Слышать, с какой легкостью рассказывает о своем состоянии тетя Женя, было откровенно грустно. Он давно не чувствовал себя таким… Подавленным? — Как давно хуже стало? — отозвался он чуть тише, ополаскивая чайник под проточной водой. Умывальник находился в углу палаты: рыхлый какой-то, со скрипящим маховиком, который едва не отвалился, когда Антон её крутанул. — Недели две назад, думаю? — удивительно было, как тетя Женя общалась с ним, как с давним близким другом. Она всегда такой была: щедрой на слова, не зажатая, всегда открытая, любопытная и очень разговорчивая, — И с того момента вообще стабильно плохо чувствовала себя. — она вдруг замолчала, и Антон, развернувшись к ней, вернулся к подоконнику, ставя чайник на подставку, попутно щелкая кнопкой, — Я тебя не пугаю своим видом? А то сижу тут, страшная. Антон едва ли не прыснул со смеху. — Вы очень красивая, — мотнул головой Антон и чуть повысил голос, когда чайник начал шумно тарахтеть, — не говорите так. Тетя Женя, кажется, заметно расслабилась после его слов, а затем спросила: — Расскажи лучше, как там Ромочка? Учится же? — Антон кивнул, усаживаясь на стульчике, стоящей напротив её кровати, — Он говорит, что учится, дневник показывает каждый раз, а я все нарадоваться не могу. С какой любовью и трепетом она говорила о Ромке — словами не передать. Даже голос становился ласковым и высоким, будто едва подавляла в себе желание перейти в сюсюкание. — Учится, очень даже. — кивнул Антон, закидывая ногу на ногу, — Все время руку поднимает и всех этим раздражает. — Почему? — сморгнула тетя Женя. — Потому что остальным ответить не дает, тараторит без умолку. — изрек Антон невозмутимо почти, но быстро сломался, прыская, и тетя Женя не удержалась от смешка. — Будто не о Ромочке говорим. Но это хорошо… — она сцепила руки в замок, — Пускай учится. Не хочу, чтобы он тут оставался, пускай выберется в люди. — она вздохнула, — Он ещё смешной такой у меня, говорит, мол, в институт поступлю, в институт! — вторила она восторженно-удивленно, и глаза ещё эти карие едва не светятся, — А я ему поддакиваю. Верю, почему-то, хоть и оболтус оболтусом был, а сейчас вот за ум взялся. Сказал, что один человек подтолкнул, но не сказал кто, а я почему-то не спросила. — Антон замер в оцепенении, потому что, судя по описаниям… — Ох… Горе мое луковое. — голос тети Жени стал по-опасному высоким, скрипучим. Антон испугался, что она сейчас расплачется. И так внезапно… Наверное вот, о чем говорила медсестра, — Как же он там без меня… — она потерла веки, — Сыночек мой. А у Антона сердце не на месте. От того, какая тетя Женя уязвимая, слабая и, даже несмотря на радушную улыбку, совершенно обессиленная. И губы у неё потрескались, и ладони сухие… И кажется, что морщинки на лице стали глубже, и радость у нее совершенно неискренняя. Выдавленная какими-то усилиями. Антон понимает, что она действительно рада его видеть, но не может удержать в себе желание поддержать. Не получается не обращать внимание на неё такую… И все, что он может делать — утешать словами. И словами, за которыми должен тщательно следить и подбирать аккуратно, чтобы ничего не испортить: — Тетя Женя… Не переживайте за него, он парень крепкий, сильный, справляется. — Антон вспомнил, с каким усердием Ромка работал на СТО, как был мотивирован закончить школу хорошо, как рвется к свету, как меняется в лучшую сторону — он точно не пропадёт. Да и мы его одного не оставим. Поможем, чем сможем. Вы только… — прозвучало практически умоляюще, — Только не нервничайте, хорошо? Врач вам говорил, что от стресса все может усугубляться? Тетя Женя будто скинула с себя прицепившуюся к ней печаль, и заговорила до того мягко, что Антону захотелось её обнять: — А ты умный малый. — она снова замолчала, топко размышляя о чем-то, теребя уголок своего одеяла, а затем добавила робче так, что у Антона на сердце точно образовались прорехи, — Ты только Ромочку не оставляй, последи для меня, хорошо? — она улыбнулась очень грустно, и Антон ощутил что-то неладное, как если она не надеялась на улучшение. И на то, что сможет выписаться, тоже, — Он только на вид таким сильным кажется, будто все ему нипочем, а сам едва не плачет, когда ко мне приходит, — она проморгалась и перевела взгляд к окну, — скучает, да и я скучаю, очень. — она добавила спешно, почти что с паникой, — Только ему не говори, что я тебе ляпнула такое, он мне потом такой мозговой штурм устроит… Антон даже не находится с ответом на вышесказанные слова. Ему неловко, но все равно хочется пообещать, что с Ромкой все будет хорошо. — Не скажу, не скажу. — заверил Антон спешно, подмечая исчезнувшее тарахтение чайника на фоне, — Чайник вскипел, сейчас налью, вы пока рассказывайте, как вам тут. — он запнулся, подскакивая со стула, — А кружки… — У меня в тумбочке есть парочка. Возьми их, — указала рукой в сторону тумбы тетя Женя, и Антон, понятливо кивнув, поспешил пройти к ней, выдвинуть ящик и, заметив две цветные кружки в горошек, местами со сколами, выудил их, продолжая вслушиваться в монотонный голос тети Жени, — Домой хочу до безумия. В ванную нашу, а не в общую, искупаться хочу. — она скривилась, явно воспроизведя в голове ту самую общую ванную, — Все время в окно смотрю, вижу, что потеплело, все гуляют, а я одна тут, в больничной пижаме, — она развела руками, пока Антон наполнял кружки кипящей водой, закидывая чайные пакетики, которые тоже валялись в тумбочке, следом, — хотя обычно в это время года с Ромочкой на велосипедах катались, да и на роликах, только ролики он не любит, вечно коленки отбивает себе, а потом бубнит без конца, что заставила его… Антон улыбнулся, представив Ромку на роликах, вечно ворчащего и, со вскриками, падающего на пятую точку. Наверняка же до сих пор удержаться на них не может, но упорно продолжает пытаться их укротить. Так было и в детстве, так было и потом… Вряд ли что-то изменилось и сейчас. Антон вздохнул, аккуратно ставя кружку на тумбу, чтобы тете Жене удобно было браться за керамическую ручку. Горячая же. — Хотите на улицу? — он дунул в кружку, попутно отпивая крошечный глоток, тут же ошпаривая язык и морщась, — Или не разрешат? — Разрешат, наверное, посидеть на заднем дворе. Там лавочки есть. — как-то глухо отвечает тетя Женя, пока Антон, разобравшись с пластиковой крышкой, пододвигает кусочек торта и снова усаживается на стул. Тетя Женя выуживает парочку металлических вилок из того же ящика и протягивает одну ему, продолжая говорить, — Но это не то… Совсем не то. — она отламывает маленький кусочек торта и отправляет прямиком в рот. И, кажется, становится куда более оживленной, — Ох, я как подумаю, что мне тут ещё долго куковать, так сразу на душе кошки скребсти начинают. — она сделала несмелый глоток из кружки, — Мне так тошно это всё. — тетя Женя вдруг спохватилась, будто опомнилась, что и кому рассказывает, но Антону было отрадно от того, что несмотря на болезнь, она все равно остается всё такой же, — Прости, пожалуйста, что гружу этим всем. Непутевый из меня взрослый, но так поговорить с кем-нибудь хочу, с ума схожу. Антон это понимал. Когда-то тоже болел, и отлеживался в больнице из-за найденного песка в почках. Боль была тянущая, невыносимая. Иногда до вскриков, иногда до сдавленного мычания. Невозможно было ни лежать, ни сидеть, да и стоять тоже было мучительно. Забавно, конечно, что сам процесс лечения он удосужился позабыть, но отчетливо помнил, как корчился на кровати и много плакал. Много, почти с надрывом. — Я вас с радостью выслушаю, не волнуйтесь, тетя Женя. — он не сумел себя вовремя пресечь, потому его ладонь так естественно и легко легла на чужую, сомкнувшуюся на одеяле, — Я сам хотел вас увидеть, поговорить, а не только поздороваться и уйти. Тетя Женя подняла на него какой-то вымученный взгляд. Вблизи её лицо казалось восковым. Болезненно-белым. Исчез тот здоровый румянец на щеках, губы поджатые, и хмурится невольно. — Мне просто так страшно. — произнесла она каким-то осипшим голосом. Кружку на тумбу поставила, и торт будто прожевать не может, не находится сил. Нравится, но в осадок впадает, а потому аппетит пропадает тоже, — Так страшно это всё. Антон вцепился в собственное колено пальцами. Нервно и крепко. Потому что голос тети Жени стал совсем… Ломким, надтреснутым. Ему так хотелось избежать этого, но было наивно надеяться на лучшее, судя по её состоянию. — Я будто увядаю. Да и смотреть на себя не могу, будто постарела на лет так десять. У меня вон, даже седина проявилась. — она указала рукой на свою макушку, на которой действительно серебристыми полосами образовалась седина. Сердце было не на месте, он внезапно взмок под собственной футболкой, кожа покрылась мурашками. — Антош… Она вгляделась в его лицо, и Антон точно окаменел. Особенно, когда на её глазах начали собираться слёзы, и она коротко, очень тихо всхлипнула. Из тети Жени вышло такое беспомощное, едва слышное, что ком к горлу подступил и у Антона тоже. И взор точно покрылся мыльной пеной: — Я не хочу умирать. Антон рвано выдохнул, пытаясь проморгаться, чтобы не расплакаться. — Как же Ромочка? — щеки тети Жени стали влажными от слез. Она разговаривала едва слышно, тело сразил тремор, — Как же Ромочка без меня будет? Мой хороший… — она замотала головой, уходя в отчаяние. С такой любовью говорила о нем, что Антон мог только зубы сжимать, чтобы не сорваться вместе с ней. Так хочется сказать что-то ободрительное, — Если бы только Миша рядом был… Антон и так знал, что ей тяжело даются домашние хлопоты, работа, и Ромкино воспитание, но сейчас, глядя на неё такую: потерянную и больную, нуждающуюся в дяде Мише, в Антоне что-то надломилось. Потому что он знал её другую. Счастливую и здоровую, не сраженную болезнью. Но тогда она была не одна, не несла все невзгоды на своих хрупких плечах, и руки её оставались нежными, материнскими, а не огрубевшими, сухими. Антон просто не знал, что делать. Не знал, какие слова стоит произнести, чтобы поддержать её. Он был зол. На её пневмонию, на больницу, на врачей… И одно понимал точно: нельзя её здесь оставлять. — Тетя Женя… — вышло из него глухое, и она, всхлипнув, неловко вытерла щеки о рукав своей пижамы, — Давайте на улицу? Выйдем. — Позволят ли сейчас… — она будто успокоилась. Нос только зажимает платком, который из той же тумбы вытащила, — Хотя, может, и разрешат. День ещё только… Антон кивнул, преисполненный решимости. — Тогда наденьте какую-нибудь обувь. — он старался действовать быстро, не думая, — Кроссовки есть? — она коротко кивнула, — И накиньте на себя что-то потеплее. Похоже, с поеданием торта на пару с тетей Женей стоит повременить. И чай оставить недопитым. Антон уверен в том, что если он уйдет, оставив её и дальше тухнуть здесь, то она совсем впадет в отчаяние. Нужно что-то делать. Они вышли из палаты, стоило тете Жене обуться и облачиться в лёгкий кардиган. В коридоре, конечно же, их застала медсестра, которая присматривала за ней. — Вы куда? — спросила она, удивленно вскинув брови. — Ненадолго выйдем подышать, — ответил Антон быстрее, чем тетя Женя успела произнести что-то ещё, — моей тете нужен свежий воздух, — изрек он увереннее. — Если только недолго, — с легкостью согласилась медсестра. Ну конечно, никто и не запрещал покидать больницу в дневное время. Главное, чтобы далеко не отходила, — погода хорошая, свежий воздух не повредит. — Славно, — сухо ответила тетя Женя, но вопреки этому тону, лицо ее озаряла улыбка. Володя, лишь завидя их, чуть ли не подскочил с лавочки, мгновенно направившись в их сторону. — Здравствуйте, тетя Женя! — бодро поздоровался он, широко улыбаясь, явно обрадованный тем, что смог её увидеть. В его взгляде прослеживалась нежность, — Как ваши дела? Я так давно вас не видел… Тетя Женя, мгновенно узнав его, хохотнула. — Здравствуй-здравствуй, Володька. Да нормально пока, вроде, не умираю, — на этот раз она звучала чуть позитивнее, но красные от слез глаза выдавали все, что она так тщательно пыталась скрыть, — Вот, с племянничком иду гулять. — съехидничала она, и Антон не смог удержаться от неловкого смешка: — Простите, мне пришлось соврать, чтобы меня к вам пустили. — Ну и хорошо, — пожала плечами ничем не смущенная тетя Женя. Она всегда была такой простой, редко выходила из себя, — давайте уже на улицу, мне нужно кости размять… — она демонстративно начала заламывать пальцы. — А мне с вами можно? — как-то растерянно озвучил Володя, и Антон прыснул: — Нет, нельзя. — завидя Володино кислое лицо, Антон добавил: — Пошли, дурачье. На что Володя ответил ему в тон коротким: «сам дурак». Когда они вывалились на улицу и, обогнув ступеньки, завернули на задний двор, тетя Женя заметно просияла. Погода действительно была хорошая. Солнце грело, земля, в отличие от предыдущих дней, была сухой и горячей. Антон уже успел попривыкнуть к слякоти под ногами и глубоким лужам. — Ой как хорошо тут. — промолвила тетя Женя, усаживаясь на свободной лавочке. На заднем дворе цвела Ива: высокая и величественная. Ее ветки кренились к земле, медленно раскачиваясь. Антон засмотрелся, — Глянь-ка, трава растет. — тетя Женя кивнула на сорную траву, а затем прикрыла глаза, — Ветер приятный… Свежо как. — Я рад, что вам нравится. — Антон улыбнулся, присаживаясь рядом, — Вам как, получше? — Да… — кивнула она, а затем проговорила виновато, — Прости, Антош, что я так… В последнее время совсем расклеилась, не могу в руки себя взять, вот и… Разве Антон мог её винить за проявление слабости? Пролежи она там ещё немного, то и не так заплакала бы. — Все хорошо, не вините себя за это. — Антон постарался улыбнуться, подмечая, насколько тетя Женя трогательная в своей радости от времяпрепровождения на улице, — Я просто переживаю. — Ишь, — она неопределенно дернула плечом, — всего пару раз от силы виделись, а он переживает. — Ну конечно! — начал восклицать Антон, стараясь избежать странностей. Все же, не хочется выглядеть подозрительным в своем желании видеть её, навещать, успокаивать, — Знаете, сколько всего о вас Ромка рассказывал? Невозможно к вам не проникнуться! Тетя Женя не успела ответить на выброшенные с жаром слова, потому что Володя подал признаки жизни, пробубнив практически: — А я просто вас люблю… Антон прыснул со смеху вместе с тетей Женей: — Ой спасибо, Володенька. — она мягко потрепала его по волосам, и Антон, глупо улыбаясь, ткнул его пальцем в щеку, — Вы такие хорошие. Вот Ромочке повезло-то а, с друзьями. У меня аж… Отлегло. — она прижала руку к сердцу, — Переживала я, очень, что он не с той компанией мог связаться, а тут вы… Воспитанные, отличники те ещё. — Он хорошист, — решил важным уточнить Володя, тыча в Антона пальцем, — а вот я да, отличник. — он гордо вскинул нос, и Антон пихнул его, — Не пихайся. — Рома к вам каждый день приходит? — проигнорировав Володю, пытавшегося щипнуть его за бок, спросил Антон. — Почти, когда время есть только. — тетя Женя задержала взгляд на примостившейся в уголке скамьи бабочке, — Старается каждый день, но устает сильно. Оно и понятно, ещё и за Соней присматривает, выгуливает его… — она снова вздохнула, — Хочется его тоже погладить, псинку мою. — Антон улыбнулся на это почти что нежное «псинка», — Ладно уж… Спасибо вам, что вывели меня на воздух. А то казалось мне уже, что ничего помимо этой палаты не существует. — А Рома вас не выводил? — спросил Володя осторожно, трогая мыском кроссовка траву. — Да выводил, — задумчиво проговорила тетя Женя, — только вот, в его компании, конечно, хорошо, но мне не хватало и других людей. — она смущенно улыбнулась, — Плакалась ему вечно, что на работу хочу, коллег своих увидеть. А тут вы, какие-никакие новые лица, счастье-то какое! Да, на неё действительно свежий воздух повлиял очень даже благоприятно. Она аж оживилась вся, расслабилась. Антону отрадно видеть её такую. — Не зря пришли, получается. — обрадовался Володя, а затем спросил робко, — Теть Жень, а можно я в следующий раз тоже приду? С бабушкой. Она рада будет. — Можно, конечно! — тетя Женя едва с лавочки не подскочила, — Я бабе Вале рада буду! Как она там? Не болеет? — Да она нас всех переживет. — махнул рукой Володя. Антон не смог скрыть удивления от того, что Володя так активно старается пообщаться с тетей Женей. Обычно он не такой разговорчивый. — Все такая же упрямая, иногда сама дрова рубит, если меня дома дождаться со школы не может, и мы ругаемся. Тетя Женя рассмеялась. — Вот это прямо про неё. — подметила она, уходя в размышления, — Я помню, как тоже пыталась прибраться, а она из рук у меня тряпку вырвала. — Ну так вы гость! — ужаснулся Володя, — Я помою полы, а вы посидите, пообщайтесь с бабушкой, не надо убираться. — В следующий раз со своей шваброй приду. — шутливо пригрозила тетя Женя, и Антон расхохотался вместе с ней, когда Володя выдохнул паническое: — Вы не можете! Посидеть так, рядышком с человеком, по которому безмерно скучаешь — чувство приятное, окрыляющее. В какой-то момент Антону начало казаться, что трава стала мягче и насыщеннее, воздух свежее, чище… Да и солнце, как золотая монета, ярче. Он не мог нарадоваться, и так хотел урвать побольше от времяпрепровождения с тетей Женей, что не мог насытиться. И был счастлив, что пришел. Даже все плохое как-то на второй план ушло. Тетя Женя периодически кашляла и извинялась, а Антон не мог понять, за что. За то, что она болеет? Чушь какая! Они вернулись в больницу только спустя полчаса. Тетя Женя, поднимаясь с ними по лестнице, рассказывала о своих планах на будущее. О том, как выпишется и начнет бегать по утрам, выгуливать Соню, а ещё поделилась своей мечтой открыть свою гончарную мастерскую. Антон с Володей, естественно, активно поддержали её идею. — Чай попьем? — поинтересовался Володя, — Меня же пустят? — Пустят, конечно! Часы посещения ещё не… — она вдруг запнулась, взгляд её устремился куда-то вдаль, и Антон тоже автоматично перевел внимание в ту сторону и едва не охнул, — Ой, Ромочка, я не думала, что ты сегодня придешь… Рома же выглядел немного растерянным, и немного напряженным — тоже. Скорее всего, искал её по всей больнице, но, видно, узнав от медсестры, что она находится на свежем воздухе, прекратил свои поиски, смиренно ожидая её возвращения. Вот только не знал, кто тетю Женю сопровождал на этой прогулке. Да и Антон тоже совсем в ступор впал. Совсем недавно виделись, но отчего-то стало чуточку нервно. Не так остро, как раньше, а так… Немного свербит. Ему было неловко от своих действий, которые в пылу совершил. Чувства в голову ударили и он, влекомый ими, пересек черту. Обнял его, прижался покрепче, носом в шею ткнулся… Сейчас, размышляя об этом на трезвую голову, Антон начал понимать, насколько это выглядело ненормально и неадекватно. Своей выходкой он только Ромку напугал и, возможно, выбесил. Один вопрос только: почему не оттолкнул? Он ведь мог. — Мама… — выдыхает Ромка немного хриплое, удивленное, а затем, моргнув, переводит внимание на Антона с Володей, — А вы… Чего здесь? Антон не стал мешкать, рассказал все, как есть: — Навестить пришли. — он прикусил нижнюю губу и продолжил как можно невозмутимее, — Узнали от Бяши что да как. Ромка открыл было рот, точно хотел что-то сказать, но его застали врасплох внезапным появлением: — А он… — А ему мама сказала. — терпеливо объяснял Антон, рассекая коридор вместе с Володей и тетей Женей, которая, лишь оказавшись напротив Ромки, прилипла к нему и так и повисла, обнимая, пока тот все так же растерянно моргал, — Его мама. И он позвонил мне. — Ясно. — кивнул Ромка, наконец отвиснув, а затем, взяв тетю Женю за плечи, попросил до того мягким тоном, что Антону это показалось очень трогательным, — Мам, ты пока в палату зайди, я сейчас приду, хорошо? — Хорошо-хорошо, — повеселела тетя Женя ещё больше с приходом Ромки, — я как раз хотела свой кусочек торта доесть. — и, похлопав его по плечу, вернулась в палату. — А откуда… — Мы принесли. — наконец внес лепту Володя, попутно пожимая Ромкину руку, а затем, хлопнув Антона по плечу, неожиданно выдал: — Я на секунду, покурить хочу. Антон на секунду застопорился. Слишком резко это всё. Володя ему не рассказывал, что курит, но, конечно, был уверен в том, что да, потому так спокойно сообщал об этом. Не сказать, чтобы Антон удивился, просто не ожидал. — Хорошо? — вышло из Антона больше вопросительное, а затем, стоило Володе кивнуть Ромке и поплестись вниз по коридору… …Едва ли не взвыл. Наверное, посчитал нужным оставить их вдвоем. Антон был благодарен, но почему-то не мог спокойно смотреть Ромке в глаза. Да и Ромка тоже… В его взгляде что-то переменилось. — Почему не сказал? — спросил Антон нисколько не обвиняюще. А просто… Чтобы узнать, — О маме. Ромка вздохнул, потирая глаза: — Я бы сказал. — он выглядел совсем… Вымотанным. Впервые под его глазами отчетливо виднелись залегшие синяки. — Но на тот момент ты и слушать меня не стал бы, поэтому… — Антон хотел возразить, но было нечем. Ромка был прав, — Да и вечно вялый ходил, грустный, не хотел ещё и со своими проблемами… Не хотел. Просто потому что расстраивать не хотел. Грузить не хотел, потому что Антон и так грустный. Ну почему он такой? Настолько хороший. Антон не знал, что думать, когда даже в этих мелочах прослеживалась Ромкина забота. — Ром… — прервал его Антон мягко, желая перевести тему в нужное русло, — Ей станет лучше. Правда станет. Ромка будто его не узнавал. Вглядывался в его лицо подолгу, будто стараясь что-то для себя понять, но отметал эту идею, продолжая медленно: — Ага. Знаю, что станет. — он упер руки в бока, — Но она этого не знает, точнее, не верит в это совсем. — Потому что устала. — неохотно сообщил Антон. В коридоре было тихо. Пара медсестер только попадались на глаза, да врач, переходящий из кабинета в кабинет, — Её нужно поддержать, рядом находиться. Ей люди нужны, потому она такая… Ромка почему-то зацепился за его слова: — Она тебе сказала что-то? — Не совсем… — уклончиво ответил Антон. Все же, вряд ли тетя Женя хотела того, чтобы её слова вышли за пределы палаты, — Но она была очень грустной, что ли. — Ромка поджал губы, и Антон поспешил заверить его, — Все хорошо. Ром… — он не знал, насколько это хорошая идея, и стоит ли так навязываться, но не видел в сказанном ничего зазорного. Мыслил исключительно как друг. Не было никаких взлетов и падений, и сердце не громыхало в ребрах, как ненормальное. Неужели он смог прийти в себя? — Если хочешь, я могу остаться сегодня у тебя. — Ромка поднял на него рассеянный взгляд, — И Володя тоже, возможно, сможет. — добавил Антон расторопно, — Если ты не хочешь быть один… Ромка почему-то улыбнулся. Очень натянуто и печально. — Нет, Тох. Я больше… — он протяжно выдохнул, отводя взгляд, — Я не живу там сейчас. И произносит как нечто само собой разумеющееся. Таким будничным тоном, что Антону кажется, будто мир расплывается в стороны… Как-то инородно ощущается это всё. — Как? — спросил он тише, внутренне боясь услышать ответ. Почему-то страшно и не хочется, но в то же время чувствует себя обязанным знать. Ромка уловил что-то в его взгляде. Должно быть, тревогу, потому не стал затягивать с ответом: — Помнишь, директриска мне искала опекуна? Антон даже думать не стал, выдохнул с опаской: — Не говори что… Ох. Не может быть. Однако выражение Ромки: печальное, смирившееся, осмысленное и какое-то… Взрослое, говорило куда больше, чем что-либо ещё. Он был спокоен, каким Антон его ранее не заставал. Будто не испытывал никаких неудобств и в панику не впадал. Абсолютная безмятежность и тишина в мыслях. — Да. Она нашла. — он улыбнулся, но Антон совершенно не поверил этой улыбке. Впервые не верил так сильно, что захотелось её стереть с Ромкиного лица. Сказать, мол, прекрати, не выдавливай, не заставляй себя. — Павел Владимирович меня забрал. Сегодня утром. Антон даже не сумел выдавить из себя подобие невозмутимости. Новости шли одна за другой, и он не поспевал за ними. Но почему-то, стоило Ромке озвучить имя опекуна, как у Антона отлегло мгновенно. Наверное, потому что знал, что он за человек, и потому что был уверен в том, что он хороший. — Ром… — голос вышел немного осипший, — Ты как? Возможно, его лицо выглядело слишком уж сочувствующим и переживающим, потому что Ромка, хмыкнув, проговорил все так же спокойным, уверенным тоном: — Да нормально, не смотри ты так. — он облегченно выдохнул, вскинув голову к потолку, — У меня аж отлегло, что это не какой-то хмырь, а просто Павел Владимирович. — тут они сошлись во мнениях, — Хотя и он невыносимый порой, но стерпится, чего уж. Главное, что от мамы недалеко. Всегда можно к ней сходить. Антон старался считывать каждую новую проявляющуюся эмоцию на лице Ромки, точно стараясь убедиться, что того действительно не беспокоят сложившиеся обстоятельства. По крайней мере, Ромка выглядел расслабленным, смирившимся, что ли. Наверное, только Антон так драматизирует, и на самом деле все в порядке. — Хорошо. — Антон едва удержал себя от желания убрать прилипшую к плечу Ромки нитку. Убрал руки за спину и сцепил их в замок, — Если все в порядке, то я не буду переживать. А она знает? Мама твоя. — Знает, давно уже. — Ромка потер лоб пальцами, а затем спросил осторожно, — А ты с Володей… — Да, мы помирились вчера. — не стал томить его ожиданием Антон и не смог сдержать улыбки, когда завидел на лице Ромки непритворную радость. — Здорово… — диалог выходил немного натянутым и неловким. Но Ромка старался зацепиться за что угодно, лишь бы продлить его, — А Бяша там как? — Не злится, но расстроен очень. — не стал юлить Антон. Все же, пускай Ромка отстреливается перед ним потом, — Расскажи ему как-нибудь все. — Ну всё, — закатил глаза он, — он теперь ворчать на меня будет. — А кто виноват? — хмыкнул Антон, сложив руки на груди, и Ромка, стушевавшись, начал искать оправдания: — Я просто беспокоить никого не хотел. Антон поджал губы и медленно закивал, мол, ага, не хотел: — В любом случае, я рад, что узнал. — Но мать мою ты особо-то не знал. — Ромка прищурился, — Что ты так разволновался? Антон уже подготовился и привык ко всему: к неожиданным вопросам, к подозревающим взглядам. И относился ко всему куда спокойнее, чем раньше, потому что даже если Ромка и подумает о чем-то, все равно его мысли пойдут в ошибочном направлении. О таком не то, что догадываться — предполагать уже сюр. — Мне все равно: знаю я её или нет. — нашелся с ответом Антон, заглядывая в Ромкины глаза, — Она твоя мама. Поэтому она меня очень даже волнует. Ромку, похоже, устроил подобный ответ. Он протянул немного недоверчивое: — Хорошо. — Как там у Павла Владимировича вообще? — Антон поспешил сменить тему. Его радовал тот факт, что он забыл принять успокоительные сегодня, но при этом чувствовал себя спокойно, — На мозги не капает? — Капает и очень, блять, усердно. — едва не гаркнул Ромка, принимаясь рассказывать, насколько Павел Владимирович невыносимый, — Я только пришел, а он уже начал учить меня втулки после туалетки выкидывать, а не оставлять, ещё и Соне лапы мыть заставил, как зашли. — Антон хохотнул, — Но, бля… Я не могу жаловаться, я не думал даже, что он и Соню заберет, а он забрал. — добавил Ромка как-то благодарно, — И даже если невыносимый пиздец, но хороший мужик. — А по поводу работы он что-нибудь сказал? — Сказал бросать, а я ему сказал: «не, нихуя», и он мне подзатыльник влепил. — За дело влепил. — пожурил его Антон, внезапно почувствовав тянущую боль в затылке, стрельнувшую так резко, что он, не удержавшись, провел ладонью по макушке, невольно поморщившись, — Чего ты у него дома выражаешься? — Да случайно я. — Ромка взвился довольно быстро, — Ляпнул, не подумав. — он застопорился, заволновался даже немного, обратив внимание на болезненное выражение Антона, — Чего такое? — Да голова болит ужасно, — Антон, признаться, уже успел позабыть об этой проблеме. Точнее, предпочитал не думать, но у нее явно были на него другие планы, — с утра ещё. — он выдохнул, начиная массировать пальцами виски, словно это может помочь, — Обезболивающее пил, прошло, и вот опять… Ромка, что было ему присуще, сразу запереживал: — Может, к врачке обратимся какой-то? Таблетки дадут. Таблетки… Тошнит уже от них, и на языке горчит. Хочется избавиться, как и от сигарет, но злость берет от мысли, что не получится. Не сейчас. Но, конечно, он сильно рисковал, не приняв одну сегодня. Просто… С Ромкой встреча не планировалась точно. Они, вроде как, договорились встретиться после каникул, а тут вот вышло куда быстрее и спонтанно так. Но Антон был очень рад увидеть его. Здоровым, немного измотанным, но находившимся в хорошем расположении духа. Возможно, Ромке было немного неловко сейчас контактировать с Антоном после недавнего, но как будто… Больше испытывал удовольствие от разговоров с ним. — Не, не надо. — мотнул головой Антон, скривившись от очередного приступа боли, — Хватит с меня таблеток. — правда хватит. Он же может позволить себе немного халатности в этом вопросе? Хочется, как сейчас, чувствовать себя стабильно в порядке, испытывать нормальные эмоции, и не зависать во время диалогов. И спать не хочется, — Я отойду пока, в туалет. Приспичило немного, может и лицо умою, освежусь. Ромка кивнул: — Хорошо. — Антон, удостоверившись, что все нормально, хотел было отвернуться, но Ромка внезапно дополнил несмело: — Тох… Ты вернешься? — Антон развернулся к нему и ожидающе выгнул бровь, на что Ромка сформулировал предложение немного по-другому, однако звучало оно с такой надеждой в голосе, что Антону показалось, будто он ослышался, — Ну, не уйдешь никуда? «Ты останешься?» Искрометно смотрит ещё так, будто Антон уйдет, не предупредив. Исчезнет с поля зрения и не вернется. Таким открытым стал, осмелел, расслабился. Наверное, потому что Антон позволил ему такую вольность? Потому что уверен теперь, что раз Антон ничего не ждёт, то и робеть не нужно? — Не уйду, куда денусь. — Антон замолк на секунду, а затем, заглянув Ромке в глаза, едва не ухмыльнулся, — А что, соскучился? Ромка тут же закатил глаза: — Ой, вали уже в свою уборную. — махнул он рукой, и Антон не удержался от короткого смешка. Странно это всё. Будто ничего не было. Ведут себя развязно, немного неловко но, все равно отношения, кажется, выравниваются. И это не может не отзываться в Антоне нежностью и отрадой. Но в то же время не хотелось позволять Ромке забывать, поэтому не скупился на невинные шалости. Естественно, это нисколько не смущало. Естественно, Ромке до фени на его поддразнивания, однако его это встряхивает, заставляет протрезветь. Только вот, Антону будто после того разговора стало спокойнее жить. Было ли это затишьем перед бурей, или он просто, стараясь не думать о своих чувствах, стал куда сдержаннее — непонятно. «Почувствовал» Что же ты почувствовал, Ром? Смогу ли я как-нибудь обнаглеть и спросить? Антон шел по коридору, загруженный этими мыслями, и при этом чувствовал умиротворение. Никакой паники, отчаяния и боли. Все защитной коркой покрылось и заживать начало. Хотя совсем недавно все эти односторонние чувства ощущались, как один большой нарыв. Мама рассказывала, что даже будучи страшно влюбленным, когда взаимности добиться не получается, приходит принятие, и начинаешь просто постепенно привыкать к этим чувствам. Когда он зашел в уборную, то не удержался от того, чтобы, стянув очки и положив их на бортик, мгновенно припасть к умывальнику и, повернув маховик, обдать лицо холодной водой. Голова кажется тяжелой. Наверное, стоит попить чаю и отлежаться дома, как вернется. А сейчас… Сейчас проведет ещё немного времени с тетей Женей, пока ещё можно. Он воззрился на свое отражение. Немного бледный, с мокрым лицом, но выглядит нормально, да и боль временно притупилась, кажется. Главное, чтобы кровь из носа не пошла, таких проблем Антону точно не нужно. Особенно, когда поблизости Ромка, и Володя тот же. Начнут сетовать, вызывая новую волну головной боли. Антон осмотрелся в поиске салфеток, но, предсказуемо, ничего даже отдаленно похожего не обнаружил. Ну, ещё бы, в их-то захолустье это едва ли не роскошь. Он вздохнул, не зная, чего хочет в принципе. Наверное, побыть немного одному, пока голова не перестанет болеть. От нечего делать обвел глазами грязный плиточный пол, кафель на стенах, местами покрытый плесенью, и заржавевший кран. Да… Лечиться здесь такая себе идея. А ведь тетя Женя лечится и терпит все эти неудобства до сих пор вынужденно. Наверное, надо бы уже вернуться. А то Ромка, скорее всего, начнет его искать, если в течение десяти минут не явится обратно. Он же всегда таким был, нетерпеливым. Антон потянулся к своей оправе, которую оставил на бортике умывальника, и едва не скривился от отвратительно громкого скрипа распахнувшейся двери, а затем и шагов: неторопливых, легких. Похоже, ему уже не удастся побыть одному. Пора уходить. Он водрузил очки на переносицу, возвращая четкость зрения и, развернувшись, решил было уйти… — О, ты же этот, — Антон замер и подобрался разом, завидя знакомое лицо. Знакомое, невозмутимое, но упорно пытающееся выдавить из себя удивление. Вальяжный в движениях, смотрит топко, изучающе, — который тогда, — он потянулся к карману своих штанов, выуживая пачку «золотой явы», — с Ромычем был. В Антоне что-то всколыхнулось. Но то была и не злость, не желание разбить чужую морду. Нет. Ромка попросил не связываться, не разговаривать. Просто избегать. И Антон тогда перечить не стал. Если проигнорировать и вовремя ретироваться, то Антон сможет увильнуть от разговора с ним. Держа эту мысль, Антон шагнул вперед, поравнявшись с Лешей плечами. Лешей, который щелкнул колесиком зажигалки и, зажав фильтр между губ, поджег кончик и смачно затянулся, выдыхая облако дыма вместе со словами: — Слушай, ты нормальным кажешься, — Антон оцепенел будто, вслушиваясь в его фразы. И выглядит не таким, каким запомнился тогда, у фонтана. Какой-то собранный, не пышет агрессией, прилично одетый… — не нужно тебе это всё. Капитулировать не вышло. Антон повернул к нему голову и отступил на шаг, чтобы видеть лицо Леши полностью. Он понимал, что верным будет уйти, оставить нерешенной эту ситуацию. Но Леша ведь не просто так к нему сейчас полез. У него должен быть резон начать все это. И Антона он узнал сразу, и удивился вполне себе естественно, случайно просто столкнулся здесь, в смердящем туалете, когда покурить зашел. — Ты это о чем? — вышло даже уставшее, тихое. Но Антон и не знал, что говорить. Смотрел только, как Леша делает ещё одну глубокую затяжку и продолжает нерасторопно: — Ты знаешь, о чем, — выдает он так непонятно, так издалека, что Антону хочется закатить глаза. Леша же, вдруг спохватившись, открывает пачку и протягивает ему, с тошнотворной учтивостью спрашивая, — сигаретку? А Антону неприятно стало вдруг от запаха табака. И даже несмотря на то, что привык к ним сразу, ни разу не скривившись от отвращения, жадно припадая к фильтру — сейчас вдруг захотелось закашляться. Надрывно. Он судорожно облизнул губы. — Я не курю. — отвечает напряженно и уверенно, и Леша понятливо, даже ободрительно кивая, отправляет пачку обратно в карман штанов. Блять, что происходит вообще? Почему беседа выходит такая… Никакая? Почему Антон тратит время? — ты почему здесь? — вышло грубее, чем хотелось бы, но узнать хочется сильно. И боязно ещё, что Ромка Лешу, возможно, видел. — Ну, батя заболел, лечится тут. — принялся объяснять с удивительной терпеливостью, стряхивая пепел на пол, — Это ж единственная больничка в поселке, потому сюда положили его. А я приехал навестить, все равно каникулы. Антон незаинтересованно дослушал пояснение и приготовился уйти. Все же, его волновал сам факт того, почему Леша здесь. Остальное второстепенно. Рома просил. Просил не связываться. — Понятно. — он кивнул, тут же потеряв интерес, — Я тогда пойду… Уходи. Не продолжай диалог. Вернись к Ромке и остальным. Антон едва дотронулся до дверной ручки, холодящей пальцы, и вслед послышался непонятный вопрос, который враз выбил из него все: — Рома все такой же? Антон прикусил внутреннюю сторону щеки. И возненавидел себя за то, что не смог сдержать своего любопытства, разворачиваясь к Леше всем корпусом. Тот все так же невозмутимо скуривал уже вторую по счету сигарету, отправляя предыдущий бычок в урну. — Я не понимаю, что значит «такой же». — кулаки непроизвольно сжались, и брови к переносице свелись. Он дополнил чуть раздражительно, — Понятнее можно? Леша только пожал плечами, выдохнул, оставаясь таким здравомыслящим, таким… Вальяжным. Почему-то бесит. — Все так же шарахается, да? — уточнил он, прищурившись. Антон даже переварить не успел, прежде чем выпустил тихое: — Что? Он надеялся, что Леша имеет в виду не то, о чем подумал Антон. Что нет здесь никакого двойного дна, нет никаких тайн, которые он решил любезно вывалить. Леша приник спиной к кафельной плитке, продолжая все так же равнодушно и медленно, с расстановкой: — Ну, всех, и со всего. — Антон следил за его движениями. Наблюдал за завитками дыма, обрамляющими его лицо. До того умиротворенное, что кажется неестественным, — Точнее, раньше всех шарахался, сейчас не знаю, достаточно времени прошло уже с тех пор. Разговор абсолютно точно сворачивал не в ту степь. Он должен пресечь, остановить этот нелепый, до смешного дружелюбный диалог с незнакомым человеком, причинившим Ромке боль. — Что ты хочешь мне сказать? — Антон вскинул руку, стоило Леше открыть рот, чтобы вымолвить что-то ещё. Он даже было попросил прекратить, — Я не очень хочу… — Совет дать хочу. — Леша действовал на опережение. Состроил еще до того убедительное беспокойство, что Антон практически поверил, — Просто солидарность. Ты ж, скорее всего, не знаешь ниче. — и уточнил вкрадчиво, — Не знаешь же? — А я должен что-то знать? — в отличие от Леши, Антон начал распаляться довольно стремительно. Ему не нравилось положение, в которое он попал по чистой случайности. Презрительно морщил нос, стоило вдохнуть клочок табачного дыма. Безмерно хотелось уйти, но что-то отчаянно его удерживало. — Я, честно говоря, и не хочу. Но Леше было как-то плевать на то, чего он хочет. Докурив сигарету до фильтра, он отправил её в урну и, сунув руки в карманы своей ветровки, начал вдумчиво: — Знаешь, мы с ним дружили раньше. — он вздохнул, начиная колупать мыском кроссовка поломанную плитку. Тон его стал чуть ниже, печальнее, — Хорошо так дружили. — он поджал губы, обводя взглядом потолок, туалетные кабинки и выстроенные в ряд умывальники, будто пытался вспомнить все, — Он мне свой велик погонять давал, я ему в столовке булки покупал, да и помогал в принципе. — он улыбнулся слабо, будто действительно тосковал по тем временам. Как если правда скучал. По Ромке, по совместному времяпрепровождению вместе. И рассказывал с такой нежностью в голосе, что Антона на секунду даже проняло, — Я понимаю тебя, он мне тоже хорошим казался. — Антон непонимающе нахмурился и Леша, сцепив руки в замок, продолжил, — А потом вот, не устроило его что-то, и он без разбора мне всек, а потом и отпинал ещё. — он коротко хмыкнул и поморщился, будто воспроизвел тот момент в своем сознании. Антон не понимал, ради чего это всё. Почему Леша так упорно продолжает втирать свое прошлое? Они от силы видели друг друга три раза. Что за внезапный порыв искренности, — Больно было, а я понять не мог, за что. — он дернул плечом, будто пытаясь стряхнуть ушедшие, неприятные чувства, — Вот я тебе и хочу сказать, чтоб ну, не расслаблялся с ним рядом. — он развел руками, — Сегодня лучший друг, завтра груша. Антон вглядывался в его лицо долго и топко. И будто не мог уличить во лжи. Даже движения его были уверенными, голос ровным, неторопливым. И эмоции… Разве так сыграешь? Однако… Антон улыбнулся. Криво, ехидно так, немного желчно, и чуть ли не пропел эти слова, так и норовящие соскочить с языка как можно скорее: — Хороший рассказ. — он поправил очки на переносице, — Долго сочинял? Потому что Антон не идиот, чтобы бездумно поверить абсолютно незнакомому человеку, встретившемуся ему всего-то в третий раз. И у него достаточно ума, чтобы сложить два плюс два и получить четыре. Потому что несмотря на весьма убедительный тон, затравленный взгляд и обиду в голосе, Леша не учел самого главного: Ромкины принципы, которым он придерживался всегда. Ромка никогда не ударит без имеющейся на то причины. И уж тем более близкого друга бездумно пинать не решился бы никогда. Как бы он ни бесил, как ненавистен ему ни был — Ромка никогда не поднимет руку. Потому что Володю он не ударил даже после того, как все всплыло. Решил все разговором и оборвал общение. Никакой физической расправы, никаких угроз. Мирно и быстро. Поэтому Леша либо путается в своих воспоминаниях, либо актер из него хоть куда. Антон почти повелся. Нет, нихера. — А с чего ты взял, что неправда? — Леша даже почти оскорбился. Моргнул пару раз удивленно, и так и замер, ожидая ответа. — А с чего я тебе верить должен? — вопросом на вопрос, но Антон и не собирался ему что-либо пояснять. Этот спектакль слишком уж затянулся. Осталось его вывести на чистую воду, либо свалить, чтобы приберечь нервы для чего-то повесомее. Леша кивнул, охотно соглашаясь, мол, и то верно. Не спорит, не пытается навязать свою точку зрения, и это снова путает, снова подкупает… …До того, как Леша посмотрел на него как-то проникновенно, будто под кожу бесцеремонно залез. Кожа покрылась мурашками. Это было до того неприятно, что будь у Антона возможность — стянул бы с себя верхний слой. — Ты, наверное, и про дядю его не знаешь. — его голос понизился, стал каким-то… Не таким. Не таким вкрадчивым, мягким, наивным и дружелюбным. Просто другим. Полной противоположностью, — Тебя же Антон зовут? Спросил он будто бы для галочки. Он и так знал, как его зовут, но Антон кивнул, ощущая расползающийся по коже ядовитый плющ. Все естество взбунтовалось от этого стылого тона. От этого снисходительного взгляда, будто Леша был выше него на несколько голов точно. И небрежность во всем. Она звучала в его фразах, угадывалась в движениях, в его глазах, которые абсолютно точно не могли соврать. В глазах, загоревшихся каким-то странным, нездоровым азартом. Антон напрягся всем телом, когда Леша проговорил до того легко и флегматично: — Так вот, Антон, я тебе как товарищ товарищу скажу… — он немного наклонился, глядя на Антона исподлобья и обрубил, разведя руками: — Педофил его дядя, за то в тюряге и сидит. Антона будто током шарахнуло. В сознании поднялись чужие вопли, рассудок помутился. Стоило отступить назад, как ноги, будто обмякнув вместе с телом от пронесшейся волны ужаса, едва не подкосились. И головная боль… Острая, пронзила голову. — Что… — все, что он смог произнести. — Что ты сейчас… Как так? Нет, он предполагал, что дядя Ромы сидит за серьезный проступок. Был уверен, что воровство, или убийство, но… Но не так… Его тут же замутило и он прикрыл ладонью рот, стоило уйти дальше в размышления. Стоило подробнее и плотно, в деталях. Осознать в полной мере и отойти от секундного шока. Леша же продолжил, причем так сочувственно, что в Антоне в совокупности с ужасом взыграла крохотная злость: — Значит, и впрямь не знаешь. — он кивнул будто бы для себя. Ему не нужно было подтверждение в продолжении. А из Антона будто все разом выкачали вместе с мотивацией заткнуть его, — Ну ладно уж, никто не знал особо, потому что скрытничали все. — он выплюнул так едко, что Антону показалось, будто он ослышался: — А мне кажется, что это подло — спокойно среди людей находиться, когда гены те же. И Антон словно очнулся. Всего лишь одна реплика, и его будто оглушило. Так обвинительно и с горсткой отвращения это прозвучало, что в Антоне точно открылось второе дыхание. Он распрямился, все ещё ощущая дикую муть, посмотрел на Лешу впервые так угрожающе и колко, что тот даже на секунду застопорился, когда Антон спросил хриплым, низким тоном: — Ты на что намекаешь? И без того было ясно, на что, но Антону показалось важным уточнить, вдруг и правда, ошеломленный новостью о дяде, неверно трактовал чужие слова. Леша пожал плечами: — Ни на что, Антоха. — но Антон ему не верил. Антон уже ни во что не верил. Это какой-то паноптикум. Все нереальное, — Скажи, от тебя он тоже да, как огня шарахался? — спрашивает так серьезно, что Антон теряется. Не находится с ответом. Потому что все так и было, но… — Шарахался, значит. — Леша снова кивнул сам себе и, озабоченный какими-то своими мыслями, продолжил, будто прощупывая почву, — Обидно было, наверное, но больной он. — Антон стиснул зубы. В нем мало-помалу разгоралась давно ушедшая злоба. Практически дикая, неадекватная. От того, как обидно было за Ромку, здравый смысл которого ставили под сомнение. От того, что Антон внимательно слушал этого урода, даже не перебивая, — Головой больной, — вторил Леша, продолжая кивать размашисто. Антону внезапно захотелось подойти и зажать его рот ладонью. Намертво. Чтобы сдвинуться не смог и больше не извергал чего-то настолько грязного. Но было уже поздно. Антон узнал то, что Ромка все это время так тщательно пытался скрыть. То, что с ужасом и раздражением вкупе защищал от посторонних глаз и не позволял подступиться к правде. Потому что никто не должен был знать. Потому что это настолько личное, что Ромка предпочтет умереть, чем позволит этому просочиться наружу. Он этого попросту не переживет: — Потому что родной дядька успел и на него руку положить. Антон взмок под собственной футболкой. Он будто пребывал во сне. Сюрреалистическом, тяжелом для восприятия, сне. Кошмарном, холодном, где нет просвета. Вот только не в своем, в чужом. Ромкином кошмаре. Сердце заполошно колотится где-то в глотке. И триптих эмоций враз образовывается в нем: отвращение, Ромкина боль, которая по нему, как бульдозером проехалась, и жгучая, переходящая черту, злоба. И мерзко стало от себя. Мерзко за обвинения, которые в пылу в Ромку летели, когда он не хотел, не желал говорить, а Антон напирал, пытался из него выдавить всевозможными способами. И других тоже доставал. Дениса, Бяшу… Он не сумел удержать руки. Они мгновенно вплелись в волосы и больно расчесали кожу головы. Ему не хотелось знать. Он не должен был. Антону было так жаль и так стыдно, просто до слез. Перед Ромкой, который просил не лезть. Который злился, когда Антон расколупывал едва зажившую ранку и совал свой нос туда, куда нельзя было. И вот узнал из других уст. От человека, который до истерики Ромку тогда довел, целенаправленно упоминая дядю. И вдруг вспомнилось всё. Как Ромка, после признания Антона, реагировал на его прикосновения. Как отшатывался и бледнел. Как дрожал, стараясь избежать любого маломальского тактильного контакта. И это продолжалось долго. Это происходило всегда, когда Антон хватал его за запястье, когда приближался, и Ромка смотрел на него с едва угадывающимся на лице страхом. Антон прикрыл лицо руками и едва не взвыл, потому что даже недавно он бесцеремонно касался Ромки, обнимал его, проводил носом по открытому участку шеи. Ромке было неприятно? Ему было страшно? Во рту иссохло, Антон едва заставил себя спросить, хотя его просто колошматило: — Ты зачем мне все это рассказываешь? Леша, заметив его ухудшающееся состояние, спросил практически заботливо и встревоженно: — С тобой все нормально? Ты какой-то… Антон едва не рявкнул на него. Он уже не мог создавать видимость того, что все в порядке. Нихрена и не было! — Скажи, зачем? Антон ему всечет, если скажет, что из благих намерений. Антон однозначно ему рожу разобьет, если ляпнет что-то ещё с видом диктора из новостей. Все пылает, нахуй, непонятно от чего. Столько эмоций, что проще выйти в окно, чем перетерпеть, пока поутихнет. И Антон понял, что не сможет сдержаться. Потому что Леша продолжил будничным тоном, даже не запинаясь: — Потому что водиться с ним дело позорное. — сука… Какая же он сука. Антона колотит пиздец, — Грязный он, Антоха. Побереги себя, рано или поздно же всплывет все, судачить люди будут, и тебе припишут ещё, что ты такой же. — последнее, добавленное практически с едва заметной, но сука, ухмылкой, довело Антона до ручки: — Потасканный. Он не мог принять тот факт, что такие люди существуют. Без эмпатии, не умеющие сопереживать и не знать, когда стоит завалить ебало. Но все оказалось куда проще. Леша и не думал замолкать. Леша действовал по собственной прихоти. Он хотел всего-то настроить Антона против. Грязного, потасканного, блять. А ему откуда знать такие подробности? Свечку, сука, держал? Да он только базарит, а у самого кроме расплывчатых предположений за спиной ничего нет. Ярость выжгла из Антона абсолютно все. В нем не осталось никакого терпения, никакого желания разрешать все мирно, и понимания, тем более, не было. Он превратился в один огромный комок ярости. А голос тети Жени продолжал звучать, как мантра, в распаленном до предела сознании, не наполняя топливом, а кидая горящую спичку в канистру, которой и был сам Антон. «Ты только Ромочку не оставляй, последи для меня, хорошо?» Антон вцепился в чужую ветровку намертво, рванув Лешу на себя. Виток дыма ударил в нос, и его затошнило. «Он только на вид таким сильным кажется, будто все ему нипочем» Глаза нестерпимо жгло. Ненависть была всеобъемлющая, нездоровая, но боль практически перекрывала её. Он думал о Ромке, которому, скорее всего, на тот момент было около двенадцати лет. Может быть, даже меньше. С ужасом представил, что могло с ним случиться. И заорать хотелось, срывая глотку. Где он его трогал? Дошло ли до чего-то серьезного? Хоть бы нет… Хоть бы… Антон сомкнул веки до цветных пятен перед глазами. «А сам едва не плачет, когда ко мне приходит» «Скучает, да и я скучаю, очень» Он впечатал Лешу в стену, нисколько не жеманничая, наоборот — он ещё никогда не прилагал столько усилий для того, чтобы кому-то навредить умышленно. Что испытывал Ромка, будучи ребенком? Он плакал? Закрывался ото всех? Боялся? Леша больно и очень шумно ударился затылком о кафель, уже кривясь и скалясь. Весь из себя бешеный и недоумевающий. Весь из себя, блять, непонимающий, чего сказал не так! А перед глазами до сих пор стояло то лицо. Та улыбка, которую сдержать даже не смог, будто испытывал удовольствие, рассказывая о домогательствах. От того, что Ромке пришлось через это пройти. А Антон себя не узнает даже. Его трясет, голос будто не ему принадлежит. И если бы он умел рычать, он бы зарычал, но мог только встряхивать эту хуемразь и орать, царапая глотку, как психопат: — Тебе смешно, блять? — Леша, судя по вытянувшемуся лицу, испугался, даже в порыве попытался отцепить чужие руки, но Антон не позволил ему вырваться, встряхивая его снова со всей дури, — Смешно тебе, я спрашиваю?! — Да че с тобой? Отцепись! — Леша, приложив силы, попытался рвануться, но ярость Антона оказалась настолько несокрушимой, что силы на очередной волне адреналина прибавлялись в разы. — Ебанулся, что ли?! Я ж тебе совет дал, как товарищу, Антоха… ! И продолжает же до последнего строить из себя невинность. Так убедительно играет, что хочется ебало ему расхуярить. Антон рывком притянул его к себе и отчеканил ядовито, подустав уже от блевотни, выходящей из поганого рта: — Нахуй иди, по-товарищески, Леха. Нахуй тебе и место. Леша открыл было рот, чтобы что-то произнести против, извернуться как-то попытался, но дверь внезапно распахнулась и свет с коридора тонкой вуалью накрыл их лица, заставляя щуриться. Блять. Антон стушевался. Будет плохо, если их сейчас отчитает какая-нибудь уборщица и пинками выставит за пределы больницы. Антон повернул голову и сердце камнем в пятки рухнуло. Ромка, замерев в дверном проеме, не решался ступать дальше, будто его что-то удерживало. Возможно сцена, которая так неожиданно предстала перед ним, возможно сам Леша заставил его застопориться. Но смотрел он немного отуплено, будто так и завис… Будто отрубило его. Нет… Ну почему он явился сейчас? Воспользовавшись моментом, Леша отцепил пальцы со своей куртки и небрежно скинул его руки с себя. Антон не мог даже сказать, даже не дернулся в сторону Леши, не попытался заново в куртку вцепиться и потянуть, чтобы избить его хорошенько. Хотя бы уебать разок по этому мерзотному лицу. Потому что лицо Ромки… Антон посчитал нужным остаться здесь. Он нужен здесь. Леша вывалился из уборной, намеренно или нет, но задевая плечо Ромки своим. И странно это всё… Потому что Ромка смолчал. Даже не полоснул по Леше взглядом, каким обычно пользовался, чтобы приструнить особо наглых. Нет. Ромка его будто и не видел. Он был полностью сосредоточен на Антоне. Только на нем. И это холодило внутренности. Ромка шумно сглотнул. Антон прошелся глазами по его непонимающему лицу, по напряженным плечам и подрагивающим, сомкнутым кулакам. Он будто не моргал, и Антон не спешил тоже. Ромка открыл рот и едва задвигал губами. И голос его звучал настолько беспомощно, что Антон мурашками покрылся разом: — Ты долго не возвращался, вот я и… — он запнулся, а затем, рвано выдохнув, спросил немного сбивчиво и очень, очень робко: — Что… Что он тебе наплел? Антон сомкнул губы в тонкую полоску. Взгляд хотелось отвести, не произносить ничего вовсе, потому что под чужим его начинало колотить. Чужой несет такую панику, такой незамутненный страх, что Антону под этой тяжестью становится боязно. Как меняется все на Ромкином лице, начиная от растерянности, нервной улыбки, и заканчивая чем-то другим. Не присущим ему. Будто Ромке снова двенадцать, и он может только испуганно шелестеть: — Ты же не знаешь ничего, да? — в голосе проскальзывает надежда, Ромка делает пару неустойчивых шагов вперед, к Антону. Дверь захлопывается и уборная погружается в темноту, — Ты же не знаешь… — голос Ромки перешел в панический, сиплый шепот, — Тох… Ты же… Антона трясет, но взгляда не отводит. Смотрит топко, до жжения в глазах, не смаргивая. И Ромка понимает. Все-все понимает. Что именно Леша Антону наплел, по какой причине они сцепились, потому что не было других. Он понимает, но осознавать не хочет. Ждёт, что Антон его успокоит, начнет отрицать, придумывать оправдание по поводу всего увиденного. Но Антон только и может, что в себе сокрушаться, боясь навредить словами. И это заставляет Ромку переживать ещё хлеще. Он отступает назад, едва не спотыкаясь о собственные ноги. Изо рта выходит только глухое неверие: — Нет… — Антону страшно, что сейчас у Ромки случится нервный срыв. Он дышит надсадно. Делает глубокие, долгие, шумные вдохи, но выдыхает резко, быстро. И сердце у него колотится так, что Антон впервые улавливает четко звук, рвущийся из Ромкиной груди. Он пытается подойти, но будто тем самым делает хуже, и Ромка пятится, влетая практически в железную дверь лопатками. Смотрит только куда-то перед собой, продолжая шептать будто в бреду: — Нет-нет-нет, блять. Этого Антон и боялся. Этого Антон и хотел избежать. Он же знал. Знал, что Ромка не выдержит, если прознает. Он думал судорожно, очень отчаянно. И действовать стал наверняка. Его тело дернулось к Ромке, тупящемуся в пол, практически автоматично. Как же мне тебя успокоить? Как же мне поддержать? Что нужно сделать, чтобы ты не убивался по этому поводу? Антон оказался напротив него и руки сами по себе вверх взметнулись, обхватывая горячие щеки дрожащими от избытка чувств, ладонями. И, приблизившись, заставил Ромку взглянуть на себя. — Ром… — Антон едва мог говорить. Он впервые имел дело с чем-то таким. С чужой травмой, которая оказалась куда сильнее того, кто её получил. Его голос сбивался, но он постарался проговаривать фразы достаточно ровно, — Помнишь, как Соня катал меня по полю? — и повторил практически по-детски, — Помнишь? Ромка смотрит на него не мигая. Взгляд какой-то хмельной, растерявший всякую осмысленность. Дышит часто в чужое лицо и, будто пытаясь в себя прийти, коротко кивает. Антон мягко сжимает его челюсти, продолжая таким же вкрадчивым, сиплым голосом: — Смешно же было, да? — он нервно улыбается, пока Ромка моргает, будто пытаясь сфокусироваться на нем, — Я тогда весь в снегу был. У меня рука побаливала, но было же весело? Ромка не отвечает. Все гласные и согласные пропали будто, а язык стал до невозможного тяжелым. Даже кивка не последовало, но выражение точно становится яснее. В темноте уборной, где окон даже нет, чтобы что-то разглядеть, только его глаза и мерцают, а сам будто сливается с металлической дверью, настолько побледнел. Антон чувствует каждый его выдох, слышит безумный бой сердца, Ромкины сжавшиеся, на сгибе его локтей, ладони, а у самого в ушах шумит. Пожалуйста… Пожалуйста, успокойся. — Ещё помнишь, как я в школу пришел вонючий из-за мази, и ты… — Антон попытался выдавить из себя смешок, но вышло несколько неудачно. Подушечки пальцев подрагивают, периодически задевая чужие виски, — Ты сказал, что моя кличка теперь мне точно подстать? Ромка кивает уже часто, едва не прижимаясь лбом к челу Антона. Штормит его немного, дрожит весь и сглатывает натужно периодически. «Не отталкивай меня, пожалуйста» — отчаянно просит Антон в собственных мыслях, едва удерживая себя от того, чтобы произнести это вслух. Ещё немного, ещё чуть-чуть, и все будет хорошо… — Ещё помнишь, как мы хотели объехать дерево, но выпали с саней? — продолжает Антон с жаром, не замечая, как на пол опускается вместе с Ромкой, которого ноги уже не держат совсем. Что же делать? Антону на грязном, плитчатом полу холодно и неприятно, но не так, как Ромке, который до сих пор сжимает его локти, подобрав к себе собственные колени. Скажи что-нибудь, пожалуйста. Я с ума сойду, если ты так и продолжишь молчать. Он наконец получает тихий, но короткий ответ, от которого становится чуточку легче дышать. По крайней мере, в пучину отчаяния Ромка ещё не упал, а это самое главное: — Да… — проговаривает Ромка хрипло, но, подверженный тревогой, продолжает спрашивать. И, кажется, не прекратит, пока не получит внятного ответа: — Ты… Скажи, что он тебе… — его голос такой тихий, что Антону приходится напрячь слух, чтобы все расслышать, — Ты теперь все… Блять… Я все для тебя сделаю, только не смотри на меня так. — Ром… — Антон решает дать то, в чем Ромка нуждается сейчас больше всего — ложь. Ложь, которую он презирает и готов за неё уебать, но сейчас это единственное, что может его успокоить. Он отчаянно желает быть обманутым. Поэтому Антон размыкает губы и, продолжая вглядываться в его лицо, палит дыханием, повторяя уверенно: — Я ничего не знаю. — Ромка будто мгновенно оживает. Дышит уже не так часто, и смотрит на Антона бесстрашно. Не так уязвленно, как секундой ранее, — Я не знаю ничего. — вторит с нажимом, — Успокойся, пожалуйста. — практически умоляет Антон, желая водрузить часть Ромкиной боли на себя, и не придумывает ничего лучше, чем сказать: — Хочешь… «Графские развалины»? Такой глупый вопрос, но Антон почему-то чувствует себя обязанным болтать без умолку, чтобы Ромку встряхнуть. Чтобы не думал о том самом, не сокрушал себя собственноручно и не выпадал из реальности. Антону хочется расплакаться, когда Ромка не может сформулировать какое-то слово, а только сбивчиво пытается: — Я… Я… Блять. Это действительно плохо. Хуже быть просто не может. Ромка никогда не был настолько загнанным и несчастным, и Антон даже допускал мысль, что его не сломить особо ничем, но как же он ошибался. Потому что Ромка маму свою навещает на постоянке, боясь получить очередную печальную весть по поводу её состояния. Он любит Соню, ухаживает за ним, и кормит чаще, чем ест сам. Заботится обо всех. Даже об Антоне заботился несмотря на все перипетии. А себя вот не уберёг. Боялся, что Антон узнает, или кто-либо ещё, и когда это произошло — забился в угол. Его даже ноги не держат. И Антона, кажется, тоже. — Тише-тише… — шепчет Антон успокаивающе, не выпуская чужие щеки из рук. И ничего не смущает. Ни то, что Ромка так близко, ни то, что глотает его рваные выдохи взахлеб. Чувствует кожей, как Ромка сжимает челюсти, — Ром… Все хорошо. А хорошо ли? Для Ромки — нет. Для Ромки все катастрофично. Антон боится, что если отпустит его сейчас, то Ромка убиваться начнет где-то в углу, прямо в этом туалете. И будет стыдиться смотреть в глаза, потому что именно Антону говорить не хотел, но все так глупо всплыло, и теперь хочет сбежать, как в тот раз, у фонтана, но не хватает для этого сил. Иссякли они. — Ничего не… — Ромка почти что голос повысил, но не потому, что разозлен. Просто дрожит, не получается выровнять, потому что заикается. Он нахмурился и произнёс даже обвинительно, будто взгляд Антона действительно переменился, хотя это было совершенно не так: — Т-ты теперь по-другому на меня… Даже на маты его не хватает. И столько вопросов роется в воспаленном сознании, а спрашивать больше ни о чем не хочется. Плевать, Антон не хочет знать, если Ромке от этого настолько тягостно. Лучше бы жил и дальше в неведении, чем сейчас расплачивался за это всё Ромкиными страданиями. Оно того не стоило. Ничуть. — Ром… — Антон спешно прерывает его, а затем спрашивает. Впервые спрашивает разрешение на прикосновение. А нужно было, наверное, сделать это ещё давно: — Можно тебя обнять? До этого все казалось таким незначительным. Антону ничего не стоило соприкоснуться с Ромкой, обнять его, провести рукой по волосам, щеке… Он, будучи переполненным этими чувствами, действовал практически автоматично, особо не раздумывая. Но это было тогда. Теперь же все мысли были сосредоточены только на Ромкином комфорте, его внутреннем равновесии. Ромка даже не думает — кивает, сомкнув губы. И кажется, будто плевать ему сейчас на все: и на разрешения, и на тактильный контакт. Абстрагировался полностью и внутренне переживает, не позволяя всему просочиться наружу. Сердце колотится где-то в глотке. От страха спугнуть. Пожалуйста, не бойся меня. Антон несмело обвивает его руками и крепко жмурится, прижавшись теснее, когда Ромка позволяет, а сам не дышит совсем. Ловит только чужие выдохи и прислушивается к учащенному пульсу. Хочется скрыть его от посторонних глаз, от всех невзгод, и от ненавистного прошлого тоже хочется. Его грудь вздымается в такт неровному дыханию, и Антон весь дрожит, пытаясь немного отстраниться, чтобы его не стеснять. Он сжимает Ромкину футболку пальцами и, чувствуя холод чужих подрагивающих ладоней, находит и стискивает его руку в своей, пытаясь отогреть. Ромкина одежда пропитана дымом, но Антон отчего-то этому не может противиться. Хотя Леша и Ромка курят одни и те же сигареты. Одну и ту же горькую «золотую яву». Однако от Ромки все ощущается по-другому. И так похуй на все становится. На Лешу, которому нужно было как следует всечь. На грязный пол, где, сжимая Ромку посильнее, приходится сидеть, согнув колени. Хочется только успокоить Ромку и уложить на кровать, накрыв теплым пледом, чтобы так не колошматило. Чай заварить и дать валерьянку, чтобы не переживал так, и уснул, доверившись Антону всецело. Он никогда и никому не расскажет. Никогда в жизни. И теперь он понимает, почему все так долго отмалчивались. Антон больше никогда не посягнет на его личные границы, не спросив разрешения. Больше никогда не позволит себе вольности, будет всегда считаться с его чувствами и желаниями. Никогда не причинит ему неудобств и не станет навязываться. Он прикрыл глаза, мягко, со всей осторожностью, поглаживая Ромку по спине. Неделей ранее Антон был уверен в том, что эти чувства, по крайней мере, перестали так сильно тяготить его. Даже появилось наивное ощущение того, что все прошло и он, возможно, оправится. Как от простуды. Но тогда все было иначе, тогда он много курил и злоупотреблял успокоительными. И ничего перед собой не видел. Как же он ошибался. И прежде не замечал даже, как, отталкивая, противореча себе, навязывался сам. Антон всегда следовал за Ромкой. Всегда смотрел ему в спину и даже равнялся на него, хоть старательно это и отрицал, находя нечто оправдательное собственным действиям. Ветровку надел похожую, курить начал… Хоть и непроизвольно, но пытался копировать, как идиот. Возможно, потому что не мог быть рядом, и хотелось оставить что-то похожее, какую-то часть Ромки, при себе? Либо просто хотел стать таким же как он, в принципе. Антон не знает. Но все чувства, все внутренние переживания и мысли слились в одно целое. Превратились во что-то высокое, искрометное, и теплое, так и норовившее отдать все ему. Одному Ромке. Он был переполнен до самой крышечки. И впервые начал мыслить настолько осознанно, нисколько не эгоистично. А как будто правильнее всего. Я думал, что когда любишь — хочется постоянно прикасаться и пытаться урвать побольше, боясь что-то упустить или не успеть. А оказывается, что любовь куда глубиннее и значит больше, чем я мог себе только вообразить. И она ни разу не похожа на ту, что я испытывал раньше. Ни формой, ни желаниями. Она превратилась во что-то иное… Во что-то более прочное и непохожее на ту, подростковую. Будто я повзрослел и чувства тоже выросли вместе со мной. Поэтому я не буду трогать тебя. Не потому, что не хочу и боюсь того, как ты отреагируешь. А потому, что твои чувства мне важнее всего. Я уважаю тебя. Твой комфорт. Твое счастье. Твое здоровье. Он не уверен, произнёс ли вслух те слова, которые трусливо прятались под фразой «ты и есть зеленый», однако они так рвались наружу, испещряя грудь дырами, что в сознании рикошетом отскочили, а затем и раздались раскатисто: Я люблю тебя.