Back time

Антон понял, что, как бы он ни старался, как бы ни пытался отгородить своё сердце от Ромки, он просто не сможет и дальше это сносить. Он переоценил свои силы, полагая, что сможет общаться как раньше. Искренне верил в иной исход, а потом понял, что ему этого стало ничтожно мало. Он думал об этом по утрам, завтракая вместе с родителями и Олей. Думал, сидя в машине по пути в школу, на уроках думал, и после уроков — тоже. Жжение в груди стало нестерпимым после того, как Ромка вступился за него, ввязавшись в драку. Он чувствовал, как накатывает множество эмоций: светлых и в то же время грустных, когда ему приходилось сидеть с Ромкой за одной партой, когда тот придвигался ближе, когда свободно касался его. Антон чувствовал себя полностью загнанным. Старательно выруливал из подобных ситуаций, но Ромка всё равно, по необъяснимой причине, тянулся к нему только сильнее. Тогда Антон понял, что просто не сможет и дальше изображать подобие того, что он доволен тем, что есть, потому что его перестал устраивать такой исход событий. Это преследовало его всё время. Когда объяснял Ромке, как решать домашнее задание, глядя в задумчивый профиль. Когда они пересекались взглядами. Когда играли вместе на физкультуре, даже во время обеда в столовой. Антона грызла совесть и невозможность подстроиться, когда всё наконец-то наладилось. Он чувствовал вину, глядя на улыбающиеся лица друзей, которые были как никогда счастливы и полноценно проводили время внутри своего уютного круга. Антон боялся всё снова испортить, но не мог с этим смириться. Портил всё своим унылым видом, когда не мог веселиться полноценно во время игры в «фанты». Чувствовал себя ответственным за собственные эмоции… Ему было откровенно плохо. В груди образовывалось решето. Нужно поговорить и дать понять, что ничего не выйдет. Нужно отгородить себя, нужно сдерживать себя. Антон правда пытался. Он незаметно избегал Ромку, и это правда выходило неплохо. По крайней мере, тот не пытался допытывать вопросами, а значит и впрямь ни о чём не подозревал. Но избегать полноценно не получалось совсем. Антон проводил с ним слишком много времени, и это сильно сказывалось на его эмоциональном состоянии. После уроков приходилось идти домой через другую тропу, которая каким-то хитрым способом приводила к дому Антона, и вместе с тем он успевал прогуляться с ребятами. Правда, очень боялся напороться на папин гнев. Благо, когда тот подъехал, Антону удалось уговорить отпустить его с друзьями, но не без долгих препирательств и заверений, что дорога, по которой Антон пойдёт — безопасная. Уже через дня три он сильно вымотался, чувствуя себя освежёванным. Ромка буквально следовал за ним по пятам, и если ранее это ощущалось не так явственно, то сейчас подобное поведение начало немного раздражать, потому что Антон не мог спокойно передвигаться по школе, будучи уверенным, что Ромка за ним пойдёт. — Ром, — с нажимом проговорил Антон, чувствуя, как сильно дёргается его глаз, — можно я хотя бы поссать схожу без твоего участия? Ромка, замерев на месте, удивлённо на него посмотрел. — Я просто иду в столовую, — резюмировал он спокойно. — Столовая находится этажом выше, а ты явно не в сторону лестницы направляешься, — подловил его Антон, чувствуя, как готов взвыть — настолько хочется покоя. — Ну… Бля, — Ромкино лицо сейчас кишело эмоциями. На нем явно угадывалась едва заметная паника, как если он пытался выкрутиться. Спустя несколько долгих секунд размышлений, он выдал: — Сначала поссать, а потом уже в столовку… Антон тяжело и длинно выдохнул. — Ром… — он улыбнулся неестественно широко, и Ромке явно было знакомо это выражение. По крайней мере, оно его однозначно пугало. — Я с тобой повторю литературу, только, пожалуйста… — протянул он противным, заискивающим голосом. — Дай мне побольше воздуха, ради Бога! — Да я же… — стоило Ромке открыть рот, как Антон, не выдержав, унёсся прочь по коридору прямо в сторону уборной, и Ромка тоже, не ожидав подобных действий, побежал за ним.— Стопэ, ты куда попёр! — Ссать, Рома! — с жаром прикрикнул Антон. Благо, коридор сейчас пустовал. — Да я, блять… — Ромка запнулся. — Я просто хотел… Прежде чем Ромка скажет что-то ещё, Антон добежал до туалета, распахнул дверь и, ввалившись внутрь, захлопнул её прямо перед Ромкиным носом. — Тох! — Ромка потянул за ручку, но Антон крепко держал ту с другой стороны, не позволяя ему вломиться. — Да блять, чё ты как!.. Такие случаи начали происходить довольно часто. И если Антон радовался раньше тому, как Ромка назойливо старался держаться рядом, то теперь ему негде было спрятаться. Конечно же он был счастлив проводить с ним время, но было откровенно плохо, хотелось уединиться, дать себе послабление, прекратить контролировать каждое движение, взгляд и шаг. Чем сильнее Ромка привязывался, тем больше Антон путался в своих чувствах. Он понимал, что все эти жесты, эти глаза, обращённые на него, и действия не несли в себе никаких экивоков. Но когда он ещё и сказал… — Ты мне как брат, — стоя в очереди в столовой, Ромка вдруг проникся чувствами, — прямо как Бяха. …Антон почувствовал себя так, будто над ним жестоко издеваются. Брат… Ромка дурак или как? Антон осознавал искренность этих слов и их значимость тоже, но конкретно раздражало, что Ромка совершенно ослабил бдительность. Его поведение стало слишком развязным, будто Антон ему и не признавался. Верно, он ничего не ждал, но зачем было так раздразнивать, когда Ромка знает, какие чувства вызывает подобными словами. Прикасался внаглую, трепал Антона по волосам, по плечу, иногда даже легонько хлопал по щеке… Сердце должно окаменеть, только тогда Антон не будет реагировать на такие кричащие поступки и фразы. Иногда правда казалось, что Ромка говорит двусмысленно, но Антон чуть позже к этому привык, понимая, что тот просто не фильтрует свои реплики и говорит чисто от сердца. Но он поступал беспечно, играя с Антоновым сердцем. А Ромка именно этим и занимался в течение этих нескольких дней. Нахождение рядом с ним стало тем ещё испытанием, и приходилось только стискивать зубы, начиная успокаивать громыхание в грудной клетке. Антон даже хотел с ним поговорить на этот счет, чтобы Ромка действовал осторожнее, но позже понял, что это бесполезно. Ромке слишком нравится Антон, он не откажет себе в возможности прикасаться, шептать что-то на ухо неосторожно, улыбаться так широко, что становится откровенно плохо. Ещё чуть-чуть, и он просто свихнется. И если Антон ранее себя заверял и был уверен в том, что справится, то после того, как Ромка обнаглел, он понял, что нихера. Просто никак. Он не знал, что делать. Запутанный, полный тихого отчаяния и страха, Антон переживал эти дни в полнейшей тревоге. Он не потреблял успокоительные, и это оказалось верным решением, однако просто не знал, куда себя деть. Антон шёл прямо по коридору, стараясь лишний раз не пересекаться с Ромкой. Нужно будет позже поговорить с Аристархом Вениаминовичем по поводу оценок, а как вернётся домой — отчитать Олю за то, что её классная руководительница пожаловалась на её поведение. По словам преподавателя, Оля своевольничала, халтурила на уроках и даже списывала у соседки по парте на контрольной. Антон осознавал, что дело в подростковом возрасте, когда хочется выделиться среди сверстников, быть интереснее, лучше остальных, круче… Но не таким образом. Конечно, маме с папой он ничего не скажет. Сам разберется, как только зайдет к ней в комнату. Антон лишь надеялся, что Оля не обидится на него за слова. Она стала куда более ранимой и импульсивной, стало просто тяжело сносить резко проявившуюся упёртость. Она не плакала, только огрызалась и закрывалась в комнате. Антон шёл, загруженный этими мыслями. И застопорился немного, когда завидел пёструю дверь кружка, где, возможно, сейчас сидел и творил Виктор. В нём мгновенно зашевелились тёплые чувства. С сожалением и горьким стыдом вспомнил произошедшее в классе кружка в тот последний раз. Тот разговор, который закончился на неприятной ноте, когда Виктор пытался поддержать его и дать совет. С того дня они совершенно не говорили, и Антон оставил всё как есть вместо того, чтобы прийти и извиниться. Ведь тогда он отреагировал слишком бурно, тем самым заставив Виктора растеряться. Возможно, тот даже чувствовал вину за это. Может быть, хотя бы сейчас… Нужно стать посмелее и взять ответственность за свои поступки, за своё поведение. Антон зашагал в сторону художественного кружка, находящегося в самом конце коридора. К двери, что всегда выделялась среди скучных, однотипных и с зелёными, выцветшими табличками. Он часто заглядывался на неё, проходя мимо, и изнывал от тоски. Так хотелось зайти, увидеть улыбчивые лица Виктора и Вики, взять остро заточенный карандаш и провести грифелем по белой, шероховатой бумаге. Но получится ли у него в этот раз выдавить из себя хоть что-то? Не покоробит ли пустая страница? С момента признания, на нём будто поставили блок, запрещающий и не дающий рисовать. Чем больше он об этом думал, тем меньше хотелось что-то создавать. Иногда Антон размышлял, что перегорел, что просто не выйдет больше ничего путного, с учётом такого длительного перерыва. Но вспомнил, как пообещал Володе изобразить его портрет. Его вдохновлённое, счастливое и румяное лицо. Володя был одним из первых, кто искренне хотел оказаться запечатлённым на бумаге рукой Антона. Возможно, только этот факт разбудил в Антоне какую-то решимость и нежность в совокупности с неутомимым желанием порадовать кого-то близкого. Того, кто так долго и молчаливо ждал. Того, кто как никто заслуживал. Когда Антон оказался напротив двери и, немедля, постучал по ней, то не смог не растрогаться, лишь заслышав спокойный, негромкий голос Виктора по ту сторону: — Заходите, там открыто… И Антон неловко переступил порог, немного отворив дверь и заплыв внутрь класса, будто надеясь оказаться незамеченным. Когда Виктор, оторвавшись от своего холста, повернул к нему голову, его сосредоточенный и хмурый взгляд смягчился, а брови взметнулись вверх от того, что он не ожидал видеть Антона здесь. Антону и самому стало неудобно от того, как внимательно на него смотрят. Он попытался заговорить так, чтобы голос не казался сиплым и каким-то слабым: — Я… — он постарался подобрать нужные слова. — Вик, — он запомнил ещё тогда, что Виктор дал разрешение на такое обращение. В нём угадывалась какая-то близость и доверие. Антону было комфортнее, когда в отношениях с человеком не было какого-то официоза и ужимок, — привет… — Привет-привет, Антон, — Виктор поздоровался с такой лёгкостью и отрадой в глазах, что Антон немного растерялся. Он ждал каких-то обидчивых слов, каких-то обвинительных фраз, но Виктор всё также относился к нему: доверительно и дружелюбно. — Как твои дела? Я думал, что ты больше сюда не придёшь… Так… Вот оно. Виктор ничего не забыл. Более того, прощупывал почву, хотел подступиться, проверить, всё ли нормально. Антон не стал томить его ожиданием, проходя вглубь класса, заглядывая в глаза. — Вик, прости… — прошелестел он сожалеюще. — Что тогда ушёл так внезапно. Дело не в тебе было, это я просто… — он нервно выдохнул. — На эмоциях, мне было сложно, и не рисовалось совсем. Ты ведь помочь хотел… Он замер немного нервно, будто ждал своей экзекуции, но Виктор не был из тех, кто злился подолгу. Да и злился ли он хоть раз на Антона вообще? — Антон, Антон, — качнул головой Виктор, улыбаясь радушно. — Ты можешь ничего особо не объяснять, и без того понятно было, что тебе сложно, а я немного надавил ещё, поторопил… — Нет, — попытался отрицать Антон, завидя его преисполненное вины лицо, — ты вообще ни в чём не виноват. — Да никто и не виноват, Антон, — он махнул рукой, подзывая, — лучше иди сюда, ты же не просто так сюда пришёл. Антон, кивнув, засеменил к нему. Виктор выглядел безмятежным и расслабленным, сидя за своим мольбертом. Он закинул ногу на ногу, проведя кистью по бумаге, обмакивая её следом в чашу с мутной водой. — Тебе легче? — спросил он осторожно, не отрываясь от процесса. — В прошлый раз ты совсем плохо выглядел. Сейчас, кажется, что лучше стало… — Вроде того, — ответил Антон совершенно неправдиво. Возможно, пару дней назад и было всё хорошо, но сейчас снова усугубилось и некуда было деться. Бегать от Ромки долго не выйдет. Остается только терпеть и принимать, потому что он сам согласился на такие условия, и теперь не может забрать свои слова назад. Ромка этого не потерпит. — Я бы хотел что-нибудь нарисовать, хоть мне всё ещё страшно, я давно ничего не рисовал… — он вздохнул. — Я уже и не понимаю, хочу ли… Виктор постучал кистью по ободку пластикового стаканчика, стряхивая воду с ворса. — Так попробуй, — он пожал плечами. — Или ты боишься того, что опять что-то пойдет не так? — Да, — не стал юлить Антон, топчась на месте. — Я не уверен, что выйдет что-то путное… — Ничего страшного, — заверил Виктор, как и в прошлый раз. — Попробуешь ещё раз. Да и… — он улыбнулся. — Тебе не нужно каждый раз вкидывать шедевры. Иногда не всё выходит так, как нам хочется, — когда Антон оказывался в классе кружка, ему становилось необычайно спокойно. Может, потому что сюда особо никто не заявлялся. Или, возможно, по той причине, что Виктор всегда встречал его с теплотой, которой иногда Антону не хватало. Ему не с кем больше было обсуждать творчество и не с кем было разделить любовь к рисованию. А с Виктором было проще, да и при разговоре с ним Антон чувствовал умиротворение. Иногда хотелось вздремнуть. — Просто не бойся холста… — он запнулся. — Рисуй всякую ненужную херню, — Виктор вдруг замолчал, а Антон изумлённо посмотрел на него, на что тот выдохнул сконфуженно: — Да, я тоже умею ругаться, — он развёл руками, и Антон фыркнул. — Ну, ты ведь тоже человек, — ничуть не смутился Антон, зато Виктор кашлянул, прочищая горло: — Возьми мольберт, — он кивнул в сторону лежащих в углу стопкой друг на друге мольбертов. — Возьми кнопки в коробочке, на полке, бумага там же, — он чуть задумался. — Есть мысли, что тебе хочется нарисовать? Мысли, конечно же, были. Он думал о Володе, который явно ждал обещанного рисунка. Думал, как сильно тот обрадуется, лишь завидя свой портрет. Несмотря на буйный характер, Володя был одним из тех людей, кого можно впечатлить простыми вещами, подарками… — Другу обещал, — пожал плечами Антон, двинувшись к мольбертам, стараясь больше не зажиматься, — давно ещё, что нарисую его портрет. Ты, думаю, с ним знаком тоже, — предположил Антон, морщась от грохота, воспроизводимого им. Аккуратно вытащить не удалось. — Володя зовут, в одном классе учимся. — Знаю, — кивнул Виктор, слегка улыбнувшись. — Хороший парень, Вике как-то помог с коробками. Ответственный. Подобные описательные выражения Володе прекрасно подходили. Антон чуть поколебался, но ответил с большой охотой: — Да, так и есть, он ещё довольно упрямый, кстати, — он фыркнул, затем двинулся к Виктору и поставил мольберт рядом с ним. — Хочу его порадовать, настроение поднять. Мне кажется, он думает, что я забыл. Виктор звонко хлопнул в ладони. — Ну вот и причина для того, чтобы постараться, — обрадовался Виктор. — В прошлый раз у тебя вроде не было какой-то мотивации, если не ошибаюсь. Ты только боялся. — Так и есть, — фыркнул Антон, параллельно прикрепляя бумагу к деревянной поверхности кнопками. — Сейчас я хочу себя заставить, даже если не получается. Он был обрадован тем, что Виктор не стал затрагивать тему безответной любви, а предпочёл сторониться её, чтобы ненароком не спугнуть Антона. — Думаю, иногда действительно стоит надавить на себя, чтобы что-то сделать. Карандаш наточил? — поинтересовался Виктор, занеся кисть над бумагой. — Желательно делать это ножом. — Я точилкой попробовал, — немного не понял Антон. — А почему лучше ножом? Он, конечно, видел, как Вика затачивает таким образом, но не понимал смысла: так ведь быстрее расходуется материал. — Грифель так тоньше и острее, штрихи получаются точнее, — назидательно ответил Виктор. — А точилки у нас просто валяются без надобности. Я даже удивился, что ты нашёл одну, — хохотнул Виктор. — Давай я тебе ножом сделаю. Антон кивнул, протягивая Виктору карандаш. Тот спокойно подхватил свой канцелярский ножик с табурета, который находился рядом, переполненный баночками с краской и стаканчиком с мутной водой. Виктор ловко прошёлся лезвием ножа по кончику карандаша. Стружка посыпалась на лист бумаги, предусмотрительно оказавшийся под мольбертом, чтобы пятна краски не испачкали пол. Виктор повторял те же действия в течение двух минут, пока карандаш не стал достаточно острым в его представлении. — Держи, теперь будет приятнее писать, — фыркнул он. Антон улыбнулся и, поблагодарив, сел на табурет, моментально сталкиваясь лицом к лицу с пустой белой бумагой. Он понимал, что прошло слишком мало времени для того, чтобы отболело окончательно, однако на этот раз он постарался вложить всю решимость в одно единственное действие. Это всего лишь бумага, а в руке — всего лишь карандаш. Он не стреляет из арбалета в мишень и результат не стоит его жизни. Просто рисовать. Как раньше. Свободно, резво, выверенно. Антон втянул воздух ртом, а затем выдохнул. Рука больше не дрожала, но он по-прежнему колебался. Он постарался вспомнить Володино улыбающееся лицо, веснушки, рыжие, пушистые волосы, ямочки на щеках… — Ты боишься всё ещё? — голос Виктора чуть отрезвил. — Да, — признался Антон, стараясь сконцентрироваться. — Я переживаю, что нарисую недостаточно хорошо. Или недостаточно похоже… Волнуюсь ещё, что как в прошлый раз… — он не стал прятаться, не стал отрицать: — Хочу довести дело до конца. Виктор всматривался в его лицо долго и проникновенно, словно пытаясь понять, какая проблема стоит за этой прочной стеной, состоящей из колебаний и страхов Антона. Он спросил, легонько прищурившись: — Может быть, дело в том, что ты не привык терпеть неудачи? Антон взглянул на него немного озадаченно, а Виктор продолжил: — Антон, когда ты в последний раз выходил из зоны комфорта? Антон ушёл в размышления, пытаясь вспомнить день, когда его рука двигалась по-другому, рисовала иное, новое, непривычное… — Не помню даже… — рассеянно ответил Антон, — Я всё время рисовал одно и то же… Ромку. Одного Ромку. Всё, что он делал, — автоматично, на постоянной основе, рисовал Ромку. И ничего больше. Всё время. Каждый день. В том альбоме, который по итогу достался Ромке, Антон оставил на тех страницах несколько месяцев своей жизни. Он вложил в те рисунки всего себя. Возможно поэтому он не мог рисовать ничего больше в течение стольких дней? Потому что привык изображать только Ромку, а когда его полностью ограничили в этом, он больше не видел смысла рисовать что-то ещё? Потому у него ничего не получается, потому ему тяжело даётся что-то помимо портретов определённого человека. Антон сжал карандаш покрепче, начиная выводить рваные, немного безобразные, но всё-таки линии. Он выдохнул, попытавшись воссоздать образ Володи в голове и перенаправить на бумагу. Вот только чёткая картинка уже сформировалась, но на белую поверхность нанести никак не получалось. Что-то ускользало от него… Форма лица не та, нос не тот, про ямочку на щеке и вовсе забыл… Процесс проходил долгий, кропотливый, а результат не радовал совершенно. Он начинал злиться уже спустя пару минут. На карандаш, на бумагу, на себя. Антон уже стёр нос чуть ли не до дырки, потому что кажется, будто всё чешется. Не может усидеть на месте, потому что стул неудобный, а солнечный свет слепит глаза и мешает. Всё мешает. Он трёт ладонью следы графита, будто может стереть неправильное воспоминание. Но не выходит. Антон откидывается на спинку стула и обмякает, опускает руки, смотрит на свою неудачную попытку. И ему тошно. Не потому что не вышло. А потому что Володя далеко. Не получается запечатлеть, передать… На Антона кто-то смотрит, но этот «кто-то» — чужой. Он вздохнул, чувствуя, как с лёгкостью от него ускользает мотивация и вдохновение, так долго взращиваемые им. — Наверное, я только топчусь на месте… — рассеянно пробормотал он, не понимая, как стереть границы. Он узнавал в портрете не своего друга, а Ромку. По густым, тёмным бровям, широкой улыбке и острому разрезу глаз. Володи было катастрофически мало, и это начинало подбешивать. Он прикрыл веки на секунду, а затем прозвучал отрезвляющий голос Виктора. Твёрдый и с нажимом: — Если всё, что ты делаешь — только топчешься на месте, и это не приносит никакого результата… — Антон повернул к нему голову. Во взгляде Виктора сочилось что-то отдалённо знакомое, как если Антон уже встречал его ранее. Не в школе, а ещё раньше. Чувство дежавю ударило в голову, но он сумел уловить суть слов: разрушительных, понятных: — Так почему бы не выйти из зоны комфорта и не порушить всё, чтобы прийти к чему-то новому? Пара фраз, сказанные Виктором, показались Антону чем-то редким, непостижимым, но в то же время таким очевидным, что это было по-настоящему удивительным. Как будто ему наконец протерли глаза, чтобы вернуть чёткость зрения. Верно. Антон только и делал, что находился в своей зоне комфорта, и в какой-то момент совершенно перестал развиваться. И, когда его внутренний голос запретил ему более рисовать то, что любимо и то, что дорого, он опустил руки, а рисование начало приносить одно лишь раздражение вперемешку с горечью. И, наверное, по той же причине откладывал портрет Володи. Потому что боялся приступать к чему-то новому после продолжительной, натренированной привычки изображать только Ромку. И если сам Антон не откажется от этих же ограничений, то никогда не сможет двигаться вперёд. Никакого прогресса, только метания и постоянный страх. А разве это то, что было нужно ему? Нет. Слова Виктора правильные. Антон почувствовал, как они обволакивают его, а рука, по ощущениям, становится легче. Если не можешь уйти от этого… То стоит разрушить. Вдох. Он срывает границы, которые сам себе поставил. Ему не нужно разрешение быть неточным. Не нужно разрешение чувствовать. И как чувствовать. Выдох. Он вдруг понимает: чтобы дойти до цели, надо сначала разрушить комфорт. Стереть предсказуемость, позволить руке дрожать, дать сердцу вмешаться в штрихи. Память — не фотография, искусство — не контроль. Антону стоит перестать предугадывать свои шаги, всё время пребывая в тревоге. Импровизировать иногда полезно. Не всё должно быть точным, чтобы быть настоящим. Возможно, Володя и не выйдет один в один на себя похожий, но от этого Володей он быть не перестанет. Линии скачут, ломаются, но в них — движение, неуверенность, живость. Он больше не гонится за сходством: он вглядывается в суть. В характер. В напряжение плеча. Во взгляд. В изгиб губ. А это куда важнее точности и симметрии. Антон был переполнен любви, уважения. Каких-то родственных чувств, отличающихся от тех, которых он испытывал к Ромке. И тем самым смог нащупать образ Володи. Это было прекрасно. Антон давно не чувствовал себя настолько окрылённым, до мурашек, до трепета сердца, до того, что дышать становится чуть сложнее, будто ему перекрыли кислород. Глаза защипало. К финалу на листе появляется лицо, не идеальное, не «как в жизни», но другое, нужное. Оно смотрит на Антона знакомо и странно, как Володя сам: немного иронично, немного устало, с тем самым выражением, в котором можно услышать: «Ну вот, наконец-то ты меня нарисовал, блять». И Антон робко улыбается. Не потому что получилось, а потому что отпустило. Ему было сложно выкарабкаться, сложно превратить эмоции в рисунок, в портрет, линию… Однако теперь… Он вышел за грань, и там, где страшно, где непонятно, он всё равно нашёл Володю. И, может быть, даже себя.

***

— Сразу к тебе? — Антон закинул лямку рюкзака на плечо, направляясь к выходу из школы на пару с Ромкой. Володя сегодня не заявился, поэтому с подарком пришлось повременить. Расстроило, конечно, немного, что Антон не сможет завидеть улыбку на его лице и услышать заветное: «Спасибо», но он утешил себя тем, что за это время сможет немного поправить и доработать портрет. — Ты сделал упражнение, которое мы недавно разбирали? Ромка плёлся рядом, немного сонный, всё ещё в медицинской маске. Антон искренне не понимал, почему тот продолжает ходить в ней, однако ответ на вопрос получил: «Я ещё кашляю». Но, благо, ни температуры, ни головных болей и соплей больше не предвиделось. В остальном, если Ромка так уж трясётся, то пускай ходит в маске. — Я сделал, но не ебу, правильно ли всё, — Ромка боднул его в бок, и Антона немного качнуло в сторону. — Проверишь, хули. — Будто у меня выбор был, — фыркнул Антон, чувствуя лёгкое волнение в груди. После кружка он находился в смешанных чувствах. Он думал много и плотно, стараясь предотвратить возникшее желание поговорить с Ромкой серьёзно. А может я всё-таки смогу перетерпеть до выпуска? Я же смогу, в этом нет ничего сложного. Как позавчера, как вчера и сегодня… Сохранять одно и то же поведение. Сомнения тревожили его, и приходилось держать дистанцию, чтобы ненароком не ляпнуть чего лишнего в Ромкином присутствии. Хочется, как полагается друзьям, провести время вместе. Он ведь так долго налаживал контакт, да и Ромка тоже… Верно, Антон всё вытерпит. — Как тётя Женя? — Антон спросил об этом автоматично. — Ей лучше? Может навестить её попозже? Мне кажется, она рада будет. — Ну… — Ромка качнул головой. — Да, получше. Просто, блять… На Ромкином лице отразилась едва заметная неловкость. — Чего такое? — спросил Антон, выплывая на улицу вместе с ним. Ромка случайно хлопнул дверью, раздался строгий голос вахтёрши, который, конечно же, оказался проигнорирован. — Мне кажется, — начал Ромка до того тихо и благоговейно, что у Антона на лице улыбка вытянулась сама по себе, — что Павел Владимирович к ней катить начал, — он запнулся, а Антон принялся вслушиваться в его рассказ очень внимательно, параллельно спускаясь по ступенькам. — Он и в прошлый раз, помнишь, куда-то с Сонькой съебался, — Антон кивнул. — Как позже оказалось, он к маме пошёл, ещё и Соньку приволок, чтоб она растаяла наверняка, — и добавил с укором: — Дон Жуан нашёлся… Антон, переварив услышанное и трактовав всё по-своему, ответил немного скептически: — Ром, а ты уверен, что… — Я не знаю, — оборвал его Ромка на полуслове, нахмурившись и почти обиженно передавая одним взглядом: «Ты мне что, не веришь?». — Но меня это немного подбешивает, — сконфуженно изрёк он. — С хуя ли он начал к ней… — они подошли к воротам. — Да и мама чувствует себя спокойно с ним, это странно пиздец. А я ничё сказать не могу, когда она такая. Антон понимал его тревогу, но если всё именно так, как он того опасается, то Павел Владимирович не кажется плохим кандидатом на роль спутника жизни для тёти Жени. Однако если Антон сейчас заикнётся о положительных качествах того, Ромка только взовьётся и начнёт доказывать обратное, чего хотелось бы избежать. — Мне кажется… — Антон начал немного избито. — Короче, я не знаю даже, — он качнул головой. — Возможно, он просто её утешить пытается? Она же говорила, что ей тяжко одной… — Возможно, — неохотно согласился Ромка, но, кажется, чуть успокоился. — Просто, блять, — он вздохнул. — Никто круче моего бати не будет. Это прозвучало так по-детски, почти обиженно, но с непомерной гордостью, что Антон не смог удержать смешка. — Не будет, — согласился он, стараясь подавить улыбку, в то время как Ромка, не понимающий причины его веселья, смотрел на него хмуро. — Да ладно тебе, не пялься на меня так! — Антон легонько ударил Ромку кулаком по плечу. — Я с тобой согласен, да и тётя Женя, естественно, тоже… — Антон застопорился. — Ром, ты переживаешь, что Павел Владимирович её обидит? Или как… Ромка вздохнул. — Вряд ли обидит, — рассеянно проговорил он, задумавшись. — Просто… Ну не хочу я, чтобы она потом опять плакала, если чёт не так пойдёт, — он нервно утёр глаза. — Я ж, нахуй, не переживу, — Антон и сам взгрустнул, наблюдая за его метаниями. — Хочу, чтобы она улыбалась всегда, огородом нашим, как хотела, занялась, — начал Ромка перечислять проникновенно. Антон вглядывался в его профиль, подмечал ясный, чистый взгляд. Наблюдал, как на лице появляется робкая улыбка. — Она ещё очень цветы любит, хочет посадить… Я думаю, может, на рынок сходить, купить семена… — Было бы здорово, — улыбнулся Антон, хлопнув его по плечу. — Если хочешь, вместе сходим. Ромка благодарно улыбнулся. — Ты бы меня выручил очень, — они прошли чуть дальше, и Ромка продолжил: — Может успею к тому времени, как маму выпишут. — Успеешь, — кивнул Антон, перепрыгивая лужи, появившиеся после дождя. Земля была сырая, мягкая, подошва кроссовка иногда проваливалась и не кривить лицо от неприязни просто не получалось, — может ещё что-нибудь придумаем… — Например? — поинтересовался Ромка с таким искренним удивлением, что Антон не смог сдержать фырканье. — Даже не знаю, — Антон задумался плотнее. — Как насчёт, эм… — он запнулся, защёлкал пальцами. — Ладно, я не знаю, что ещё придумать. Ромка хохотнул. — Ну ты и тупняк. — Вообще-то, — с нажимом заметил Антон, вскинув палец, — можно готовые цветы посадить, но выйдет подороже. — А ты сажать умеешь вообще, советчик ты хуев? — скептически спросил вдруг Ромка, поравнявшись рядом. — А то в готовке ты… — Не умею, — не стал врать Антон, а затем прыснул со смеху, когда Ромка состроил лицо, полное обреченности. — Но я же могу научиться. Ромка вздохнул, а затем, подтолкнув его в спину, продолжил: — Давай ты не будешь… — он прочистил горло. — Пробовать нихуя. А то твои потуги всегда кончаются хуёво. Антон едва ли не возмутился: — Неправда, — Ромка одарил его кислым, скептическим взглядом, и Антон под натиском этого выражения сдулся. — Ну, если в меня не верить, то, конечно, ничего у меня не получится, — обиженно буркнул он. — Ну… — по тону Ромки показалось, будто он почувствовал себя виноватым. — Короче, посмотрим просто чё и как будет, не буду ничё наперёд загадывать, — он вздохнул. — Может, если ты с готовкой не алё, то хоть с этим полегче будет. Антон улыбнулся. — Так бы сразу, а то начал… — он снова боднул его в бок.— Сомневаться во мне. Несправедливо как-то. Ромка фыркнул. — Осталось пройти ещё пару минут, и будем уже у Павла Владимировича… Они шли по улицам, петляя по дворам. Грунтовые дороги размякли: в них живут лужи, в которых отражаются голубые клочья неба и сплетающиеся провода. Где-то у покосившегося забора торчит пучок лопуха, а под окнами — тонкие лезвия травы. Антон чувствовал крошечную тревогу, и никак не мог забыть о сказанных Виктором словах. Он находил в них истину, что-то правильное, важное, и при этом чувствовал, что риски слишком высоки. Возможно, даже неоправданно. С Ромкой было удивительно просто. Будто бы не нужно было выбирать слова, прятать руки в карманы, думать, где смотреть. Он просто шёл рядом — и от этого становилось легче. Антону было по-настоящему спокойно рядом с ним. Не весело, не возбуждённо — именно спокойно. Так, как бывает в детстве, когда лежишь в темноте и знаешь: кто-то родной в соседней комнате ещё не спит. Собаки в посёлке зевают лениво, вылезая из-под крыльца, кошки осторожно ступают по доскам, проверяя, не обманула ли весна, тепло ли достаточно. Из труб домов едва тянется дым. Воробьи срываются с проводов и оглашают улицу нескладным, но жизнерадостным щебетанием. И всё в посёлке — от забора до почтового ящика, от крыльца до старого сарая — словно наполовину проснулось. Чуть зевнуло, подтянулось, уже тянется к теплу, но дожди по-прежнему шли, как будто кто-то сыпал сверху пригоршнями. Приходилось натягивать отцовскую ветровку. Антона всё ещё интересовало, что такого сказал Лёша, что Ромке пришлось применять силу. Однако с того дня Ромка ни разу не вознамерился рассказать, а Антон не решался спрашивать снова. Возможно, сегодня хоть удастся надавить на него и вытащить ответы? Если Ромка вновь не начнёт упрямиться. Антон много думал, пока шёл, и никак не мог отделаться от ощущения, что всё идёт не тем путем. Всё казалось немного неправильным и в то же время единственно верным. Размышлял плотно, не зная, куда деть слова. Причиной тому были вспыхнувшие чувства после того, как Ромка вступился за него. Они усилились и начали жалить куда избыточнее, а ведь всё было вполне хорошо, Антон даже не страдал больше, смирился, принял… А сейчас снова противоречит себе. Есть ли хоть что-то, что убедит Ромку… Антон вдруг замер посреди улицы, чувствуя, что он не сможет успокоиться, пока не спросит напрямую, потому что он оттягивал разговор. Думал, что проканает, если снова договорится играть роль незнакомцев. Но… Ромка обернулся на него. Он не сказал ни слова. Просто посмотрел. Не резко, не мимоходом, не как обычно. Не как на случайного товарища, которого не выбирал. А как будто задержал взгляд специально — не чтобы что-то сказать, а чтобы не отпустить. В этом взгляде не было привычной колкости, ни злости, ни отторжения. Не было зажатости, желания выглядеть хорошо в Антоновых глазах. Только что-то тёплое, неподвижное. Как будто на улице стало чуть тише, как если сигарета в его пальцах прогорела, а он не заметил… И Антон понял. Не по словам, не по жестам. А именно по глазам. По тому, как они цеплялись — словно Рома проверял: «Ты всё ещё здесь?». Он не знал, когда это произошло. Может, в одном из разговоров, где Ромка впервые ответил без насмешки. Может, когда он стоял за него горой в перепалке с Лёшей. Может — ещё раньше. Но теперь было ясно, что это. Привязанность. Настоящая. Почти мучительная. И это угадывалось, читалось достаточно ясно, чтобы Антон поколебался и замер, глядя в Ромкино просветлённое лицо, преисполненное… Антон осёкся, не готовый озвучивать предполагаемое даже в мыслях, потому что он не хотел выходить на такой уровень отношений, не хотел, чтобы Ромка привязывался, любил его как друга… Именно любил. Он довольствовался тем, что есть, и не желал переходить на что-то более возвышенное. Это давило на него, усложняло задачу, ведь если Ромка привязан к нему… — Чё ты завис… — Ромка вгляделся в его лицо топко, шагнул к нему аккуратно, будто Антон развернётся и сбежит с минуты на минуту. Антону необходимо было задать вопрос, даже если ответ на него очевиден: — Ром… — начал он глухо, натянуто улыбнувшись. — А есть… — он запнулся. — Есть что-то, например, чем я мог бы тебя разочаровать? Антон надеялся на положительный ответ. Скажи, что есть. Что ещё не поздно. «Пожалуйста», — взмолился Антон. Ромка посмотрел на него чуть серьёзнее. Он нахмурился, задумался поплотнее, как если перебирал всевозможные варианты. А затем проговорил с удивительной лёгкостью: — Не думаю, что есть что-то, чем ты можешь меня разочаровать, — и слегка улыбнулся, разрушив последний защитный пласт: — Это пиздёж. Антону было тяжело дышать рядом с ним. Тяжело не потому, что Ромка делал что-то не так — наоборот. Он стал слишком… Рядом. Слишком привязанным, будто весь свой неуклюжий, колючий мирок вдруг смял в комок и протянул ему — мол, держи. Храни. Антон не был готов к этому. Не просил. Не знал, как это остановить теперь, когда глаза Ромки хватались за него всякий раз, будто он единственное, что держит его на плаву. Как будто если он исчезнет — тот утонет. Но это ведь было не так! Он чувствовал себя в ловушке собственного желания. Хотел удержать и хотел оттолкнуть. Потому что в этой странной нежности, что рождалась между ними, он начинал тонуть сам. А самое страшное — теперь не только он. Они тонули вместе. Антон не знал, как это разрулить. Не знал, как жить с этой привязанностью. С этой новорождённой зависимостью, которую сам же невольно подогрел. Она была здоровой, почти по-родственному, но… — А чё, — вдруг заговорил Ромка, всколыхнув в нём что-то уязвимое, — ты чёт натворил и сказать ссышься? — Нет, — Антон сглотнул, стараясь успокоиться, стереть увиденное. Возможно, он ошибся, заглянув в Ромкины глаза. — Давай поторопимся, скоро стемнеет уже… Ромка сказал что-то ещё, но Антон был уже далеко от него и его слов. «Он ко мне привязался», — думал он обречённо и воспалено, сжимая ладони в карманах, как будто мог удержать в себе растущее беспокойство. «Он теперь не отпустит».

***

В дом Антон зашёл выпотрошенный и безвольный, думая только о том, что нужно поскорее провести занятие и поспешить домой, чтобы переспать с этими мыслями, взвесить на трезвую голову и к чему-то прийти. Череда событий повлияла на него довольно пагубно. Обидно было, что и с Денисом сегодня толком поговорить не успел, и с девочками… Они были слишком заняты своими делами, поэтому и домой ушли раньше. Бяша вообще в школе остался. Всё шло по какому-то тщательно распланированному сюжету, где Антон играл роль главного героя, а свернуть с пути и поменять действие не получалось, ведь даже окружение способствовало тому, чтобы происходящее текло в нужную сторону. — Чай будешь? — спросил Ромка участливо, наспех скидывая кроссовки и спешно проходя внутрь. — Павел Владимирович сегодня задержится, так что дом в нашем распоряжении. Что ж, Антон бы не сказал, что это хорошо, однако заниматься будет проще: Ромка хоть сосредоточится, что очень важно для него. — Давай, — не стал отказываться Антон. Чай его немного успокоит, да и ладони сможет отогреть как следует. На улице мелкая морось, скорее всего и до ливня недалеко. — Учебники сразу тащи, где устроимся хоть? С кухни донеслось немного неразборчивое: — У меня можно, — Антон улыбнулся от того, что Ромка назвал комнату в доме Павла Владимировича своей, это дорогого стоило. Значит ему всё-таки здесь очень комфортно живётся. — Возьмём журнальный столик складной, у меня рабочего нет, придётся на полу горбатиться… — Ничего страшного, — фыркнул Антон, — переживёшь, — и последовал к Ромке на кухню. — Я тогда отнесу столик пока… — он огляделся в поиске стола. — А где он? Ромка снял чайник с конфорки и, налив дымящийся кипяток в кружки, озвучил: — В углу вон, — он кивнул в сторону столика, одиноко стоящего в углу. — Я ща приду, ты пока давай… Тетрадки свои разложи. Антон кивнул, подхватил складной столик и, вздохнув, двинулся в комнату Ромки. С тех пор, как он был здесь в последний раз, многое успело поменяться: на тумбочке примостилась рамочка с фотографией тёти Жени, дяди Миши и маленького Ромки, которые, обнявшись, смотрели в камеру, широко улыбаясь. На кровати валялись тетрадки и учебники. Боксерские перчатки лежали на стульчике в углу. Комната, в общем, была переполнена Ромкой, и от того чувствовался уют. Антон не стал долго топтаться на месте, залипая подолгу на изменения — разложил стол и аккуратно поставил на пол, попутно кладя на него учебник по русскому языку и зелёную тетрадь в линию. Ромка ввалился в комнату практически сразу. — Блять, блять! — заорал он, переступив порог. — У меня ща руки к хуям расплавятся, забери кружку, — Антон неторопливо встал, на что Ромка гаркнул нетерпеливо: — Резче, блять, можно?! Антон закатил глаза, но поспешил забрать кружку со сколотой ручкой и, ощутив через секунду жжение, зашипел под самодовольный смех Ромки, быстро ставя ту на столик. Он был небольшой, однако все вещи вполне себе умещались. — Сказать нельзя было, что ручки нет? — возмутился Антон, пока Ромка устраивался поудобнее за столом, подобрав к себе ноги. — Я чуть без руки не остался… — Брешешь, — рассмеялся Ромка, перелистывая страницы учебника. — Нехуй тормозить, я сам чуть не помер. Антон бы ещё немного его подразнил и пожаловался для вида, но предпочел перейти к самому важному — к учёбе. Всё же не просто же так они собрались. По крайней мере, он подготовился к тому, чтобы провести некий урок. Посмотрев на Ромку, Антон пришёл к выводу, что тот будет филонить и отвлекаться на постоянной основе, если не быть с ним строже. — Ну чё, с чего начнём? — спросил Ромка, демонстративно растерев ладони. — Чё ты придумал… Антон поправил очки на переносице, а затем, вытащив из рюкзака книгу с твёрдым переплётом, проговорил назидательно: — Начнём с диктанта, — Ромка, завидя на обложке название, едва рот не раскрыл от удивления, а Антон продолжил: — Проверим, насколько хорошо ты воспринимаешь текст на слух. Ромкины глаза чуть не полезли на лоб, а затем он гаркнул, не сдержавшись: — «Война и мир»?! — Антон резво закрыл уши ладонями. — Ты, блять, не мог книженцию попроще подобрать, чибрик? Антон закатил глаза. — Это классика, — резюмировал Антон. — Тут много текста, что очень удобно для диктанта. В любом случае, книгу он урвал у папы. Она хранилась у того на полке в комнате, нетронутая, почти как новая. Ромка ощетинился. — А я думал, мы правила учить будем или чёт такое, а тут как первоклашки. — Ну… — Антон качнул головой. — Лучше всё-таки проверить для начала, насколько всё плохо, а потом переходить к чему-то посложнее. Но он бы не сказал, что правила сложнее диктанта… — Ну ладно… — к удивлению Антона, Ромка смирился со своим положением довольно быстро. — Давай, хули. Ромка раскрыл тетрадь на нужной странице и, всё ещё чувствуя отторжение, занёс ручку над бумагой, приготовившись записывать. Антон не стал томить его ожиданием, отпил глоток чая из кружки и принялся зачитывать текст: — Так… — он прочистил горло. — Напишешь пару абзацев и всё, — Ромка кивнул, и Антон, удивившись такой терпеливости и стойкости, начал: — На другой день простившись только с одним графом, не дождавшись выхода дам, князь Андрей поехал… — Помедленнее, чё ты шпаришь, — возмутился Ромка, не поспевая за ним, но записывая настолько быстро, насколько у него выйдет. — Князь Андрей… — пробормотал он, на что Антон дополнил: — Поехал… — он зачитал следующие строчки: — Домой. Уже было начало июня, когда князь Андрей, возвращаясь домой, — Антон старался читать медленно и чётко, чтобы Ромка смог поспеть и уловить суть, — въехал опять в ту берёзовую рощу… — Антон запнулся. — Успеваешь? — Да… — как-то рассеянно ответил Ромка, явно проверяя, правильно ли расставлены все запятые. — Давай дальше. Антон кивнул. Что ж, всё идет вроде как гладко, да и он смог немного подуспокоиться, отвлёкшись от гнетущих мыслей. По крайней мере, перестал размышлять так плотно и мрачно. Наверное, всё не так уж и плохо… — В которой этот старый, корявый дуб так странно и памятно поразил его, — проговорил Антон ровным, отрешённым тоном. Ромка кивнул, отпив чай из кружки и, вновь сосредоточившись, прислушался к следующим строчкам: — Бубенчики ещё глуше звенели в лесу, — медленно и твёрдо произнес Антон, а затем неодобрительно зыркнул в сторону прыснувшего Ромки на слово «бубенчики». Как дитё, — чем полтора месяца тому назад… — он вздохнул. — Всё было полно, тенисто и густо… В какой-то момент Антон даже забылся, потерял нить повествования и, полностью абстрагировавшись, пребывал в прострации, только автоматично продолжая зачитывать текст: — И молодые ели, рассыпанные по лесу, не нарушали общей красоты и, подделываясь под общий характер, нежно зеленели пушистыми молодыми побегами… Антон зачитывал долго и монотонно. Он раз за разом вслушивался в голос Ромки, который отрезвлял фразой: «Давай дальше». Иногда отвлекался и всматривался в его лицо, разглядывая густые тёмные ресницы, его наморщившийся лоб, как он задумчиво чесал висок колпачком от ручки. Ромка мирно пил чай и отнёсся к занятию с предельной серьезностью, чего Антон уж явно не ожидал. Предсказуемым было бы, будь Ромка мало сконцентрированным, если бы бездельничал и рисовал на свободном участке бумаги линии и закорючки. Но Ромка был полностью и всецело сосредоточен. — Давай, сейчас проверим, как ты написал, — закончив с диктантом, объявил Антон, на что Ромка, чуть погодя, протянул ему тетрадь с содержимым не очень охотно, как если стеснялся, или не желал делиться с Антоном видимыми ошибками, на которые тот и укажет. Глаза Антона упали на строчки, аккуратно выведенные почти что каллиграфическим почерком. Линии казались лёгкими, выверенными и чистыми. Антон сдержал удивлённый выдох, а затем, ухватившись за написанное, начал пояснять: — Так… В принципе, всё в порядке у тебя с тем, как писать текст, но есть опять же проблемы с запятыми, — Антон вздохнул. — Ты опять их по инерции ставишь… Ромка, уловив мысль, кивнул, но заговорил чуть увереннее: — Может, бля… — он запнулся. — Перейдем тогда к правилам, там, не знаю… Я ж просто понимаю, как правильно, но нихера не знаю, чё там по учебнику… Антон, отпив из своей кружки, выдохнул: — Так, что там у нас… — он раскрыл учебник на нужной теме. — Вот последнее, что мы изучали…

***

— В зависимости от грамматического состава различают предложения двух типов: распространённые и нераспространённые. Антон потерял счёт времени, занимаясь с Ромкой разбором правил русского языка и решением упражнений. — Предложения, состоящие только из грамматической основы, то есть, только из главных членов, называются нераспространёнными, — Антон подустал зачитывать и наблюдать за Ромкиным внимательным взглядом. — Приведёшь пример? — спросил Антон, оторвавшись от страницы учебника. Печатные буквы начинали раздражать глаза, да и чтение в принципе уже выматывало. Он достаточно долго сидел в неудобном положении, поэтому и конечности затекли, хотелось размяться. Ромка, чуть поколебавшись, пробормотал неохотно: — Звёзды меркнут и гаснут, — Антон кивнул, и Ромка добавил уже смелее: — Прошло сто лет… Забавляла неприсущая Ромке робость в такие моменты. Антон будто превращался в грозного, чопорного преподавателя, которому нельзя было перечить ни в коем случае, поэтому Ромка оставался шёлковым. — Предложения, в составе которых, помимо главных членов, имеются второстепенные, называются распространёнными, — принялся дальше объяснять Антон. — Например: у широкой степной дороги ночевала отара овец. — Повезло им, — вздохнул Ромка как-то даже обречённо, на что Антон, стянув очки с переносицы, потёр покрасневшую кожу носа, спрашивая: — Кому… — Овцам, — тут же ответил Ромка, приникнув спиной к кровати. Видимо, и он подустал сидеть на полу: — Спят вон, а мы русский зубрим уже второй час… — Согласен, — фыркнул Антон, водружая очки обратно на лицо. — Давай сделаем перерыв, — он запнулся. — Ром, может ты уже эту маску снимешь… Почти здоровый же. Ромка неопределённо пожал плечами, а затем махнул рукой. — Подышу, хули, но я пока нихера не выздоровел, — проговорил он до того серьёзно, что Антон едва сдержал в себе прысканье. — Горло болит ещё, и голос никакущий. Я как дед Харитон ща. — Ну, мне кажется… — Антон начал до того высоким голосом, что Ромка заметно нахмурился. — Что ты слегка драматизируешь, — он обозначил большим и указательным пальцем насколько Ромка драматизирует, — и всё уже с тобой нормально. — Нихуя, — огрызнулся Ромка, стянув-таки маску пониже. — Ты чё, блять, не слышишь, как голос хрипит? — Нет, — невозмутимо ответил Антон, скрестив руки на груди. — Слышу только, как ты давишь голос так, чтобы хрипело. Антон со смешком увернулся от кинутого в него ластика. — Ничё я не давлю, долбоеб! — голос Ромки окреп, и Антон, подметив это, изрёк с издевкой: — Глянь как голос-то прорезался, — он рассмеялся, когда Ромка, поперхнувшись собственной слюной, издал надрывный кашель. — Всё, не подыхай, бедолага, — по-доброму запаясничал Антон, похлопывая Ромку по спине. Он сидел рядом, потому дотянуться до него не составило никаких проблем. — Короче, мне похуй, чё ты там лепечешь, — аккуратно скинув руку Антона с плеча, буркнул Ромка, — я за леденцами от кашля, ща вернусь… — он медленно поднялся с места, а затем обратился к Антону участливо: — Хочешь чего пожрать? — Нет, спасибо, — отказался Антон. Он не чувствовал голода, только безумную усталость, — только водички бы, у меня в горле пересохло столько читать… — Да оно и понятно, — фыркнул Ромка. — Ща всё будет, ожидай, — Ромка отсалютовал ему, на что Антон, устало потерев шею, лишь махнул ему рукой, наблюдая за тем, как тот выходит из комнаты. Наверное, хватит с них уже сегодня занятий… Антону очень хотелось домой, однако, что безумно радовало, так это то, что всё вроде как поутихло. Может, он зря переживал, думая, что не сможет так больше? Может и не нужны никакие разговоры, они ни к чему не приведут, только рассорят и расстроят. Сначала Ромку, а потом и его, потому что сдержать слово не может. Полтора месяца — столько осталось до конца учебного года. Антон ведь сможет выдержать это испытание? Потом всё будет хорошо, они разойдутся и, возможно, больше не увидятся… Рука замерла над тетрадью. Не увидятся… Всё подходит к концу. Он ловил себя на этом чаще, чем хотел бы. Какая-то липкая пустота сидела внутри. Ещё не ушли школьные дни, ещё звучали звонки, ещё пахло мелом и пыльными полами коридоров, ещё звучали строгие голоса учителей на уроках и ободрительный голос Алексея, встречающего Антона на школьном крыльце со своей добродушной улыбкой — а что-то уже незримо кончалось. Антон чувствовал, как под рёбрами что-то складывается пополам. Не из-за школы. Не из-за учёбы. А потому что после этого не будет друзей. Не будет Ромы. Не будет привычного: голоса сбоку, ворчания, дурацких комментариев к каждому не понравившемуся заданию. Той тишины, в которой они могли сидеть, не глядя друг на друга, но всё равно быть рядом иногда за одной партой… Антон слишком привык. Привык к голосу, смеху. К касаниям плечом в спортзале. К тому, как Ромка смешно щурился от солнца, как морщил нос… К его уверенному: «Ты справишься», каждый раз, когда Антон в этом нуждался. Он не знал, как будет потом. Не знал, будет ли «потом» вообще. И именно это съедало сильнее всего. Каждый день был последним разом: последняя весна, последний апрель, последние случайные встречи в коридоре. И среди всего этого — Ромка. Антон часто размышлял об этом и впадал в уныние. Он не знал, что делать, как поступить, стоит ли игра свеч… Он утёр глаза, чувствуя себя измождённым. Стоит ли и дальше ждать того самого конца? Того: «Скоро выпускной и мы разойдемся». Ведь всё так или иначе приведёт к расставанию. Антон впервые в жизни не мог найти ответа на свой вопрос. Он был абсолютно не решаем, сложен и не поддавался объяснению. И всё чаще начало казаться, что ничего не… — Так, блять, — Ромка ввалился в комнату, и Антону пришлось вновь фокусировать на нём свой взгляд, — леденец я принял, — отрапортовал он немного заплетающимся языком, — вода твоя вот, — он подошёл к Антону, протягивая полную кружку холодной воды. — Чёт я заебался, — Антон взял кружку в руки и припал к ней губами — так сильно замучила жажда. — Может, на сегодня всё? — почти умоляюще произнёс Ромка. Антон, резво осушив стакан, кивнул: — Да, думаю, хватит уже, — он вздохнул, а Ромка уселся обратно, напротив. — Только не забудь всё повторить, а то забудешь всё сразу… — Да я понял, не тупой, — отмахнулся Ромка, устраиваясь поудобнее. — Тох… — Чего? — выгнул бровь Антон, — Я всю воду уже всё. Выпил. — Да всралась мне вода твоя, — закатил глаза Ромка. — Не о том я. — Тогда чего тебе? Ромка, чуть поколебавшись, спросил с предельной осторожностью, как будто вопрос вызовет не самые приятные ощущения: — Ты всё так же… Не рисуешь? Удивительно. Ромка до сих пор помнит, что Антон не рисует. И, судя по обеспокоенному лицу, его это определённо волнует. — Ну… — Антон замялся, проводя пальцем по ободку стакана. — Сегодня сходил в кружок, вроде получилось что-то, хоть и не очень хорошо, но меня устроило, — он понимал, что Ромке очень важно знать об этом, потому не стал ничего скрывать, однако о главной проблеме решил, всё-таки, умолчать. — Виктор пару советов дал и вышло. А когда я уходил, спросил, не хочу ли на конкурс податься, а я пока ещё не… — Так хули тупишь, дерзай! — оживился Ромка мгновенно, тем самым вводя в ступор Антона. — Ром, я не очень уверен, что это хорошая… — Да почему? — Ромка нахмурился, искренне не понимая, в чём именно проблема, а говорить не хотелось. Не хотелось признавать, что Антон пока никого, кроме него, рисовать толком не может. — Ты малюешь заебись, первое место возьмёшь, руку на отсечение дам. Антон вздохнул, но ответил на его вопрос: — Потому что там таких талантливых десятки, я не лучше и ничем от них не отличаюсь, — он не чувствовал себя каким-то не таким, или недостойным, однако Антон умел признавать, что существуют и те, кто будет превосходить его в любимом деле. Это не угнетало, иногда даже мотивировало. — И это нормально, просто я не вижу смысла сейчас пробовать. Может, когда я стану лучше, тогда… — Ага, — в голосе Ромки проскользнул явный сарказм. Он закивал, странно улыбаясь, — и тогда тоже будешь говорить, что недостаточно хорош. Бля, Тох, — он потёр веки, — так будет всегда. Моя мама тоже рисовала, и она всегда говорила одно и то же, — его взгляд чуть изменился, немного смягчился. — Бате говорила, что вот: «Через год попробую, когда стану лучше разбираться, а пока я недостаточно хороша». А это херня полная, вам никогда не будет достаточно, всё время будете страдать, что, мол, мне просто повезло, я рисую средне, нужно как, блять, какой-нибудь Боттичелли, — он вздохнул,. — И в итоге никогда этого: «Вот теперь я готов» не будет, — Антон поджал губы, впитывая сказанные слова. Ромка был прав, но было тяжело вот так вот выходить из зоны комфорта. Удобнее было оправдываться тем, что он ещё не до конца отточил свои навыки, ещё не дошел до того самого уровня, чтобы с полной уверенностью и гордо поднятой головой принимать участие во всяких конкурсах. — Поэтому, блять, просто рискни разок, а там как пойдёт… — Может, ты и прав, — не стал спорить Антон. Всё же после Виктора тоже многое осмыслить пришлось, прийти к чему-то новому, сломав старое. — Я тогда, наверное, попробую… — Ты ничего и не потеряешь! — с жаром поддержал Ромка, — И даже если нихера не выйдет — ничего страшного, это не конец света. Да и, блять… Попробуешь снова тогда, это не последний конкурс в твоей жизни. Антон замер. Не потому что слова были какими-то особенными. Они не были новыми. Их говорили другие — родители, учителя, книги, друзья и знакомые. Но от Ромы они звучали иначе. Не как утешение. А как правило. Как закон. Потому что они не обесценивали. Потому что Рома не ждал от него ни гениальности, ни успеха. Не делал любовь к нему условной. Не осуждал и не заставлял верить, что он обязан вернуться с первым местом. Он разрешал проигрывать, быть неидеальным, ошибаться и всё равно признавал его талант и упорство. Как будто мир не обрывается, если что-то не получается. Ромка говорил так, как будто всё в Антоне — уже достаточно. И это окрыляло. Это делало Антона Антоном. Парнем, который просто любит рисовать и от которого ничего не требуют, не будут винить и укорять за малейшую оплошность. Ромка сказал вполне себе понятную вещь, но от него слова ощущались куда ярче, убедительнее, они попадали в самую суть. Словно с Антона сняли тяжёлый балласт и сказали: «Иди, я принимаю тебя таким, какой ты есть, а если ошибешься — хуй с ним. Твоя ценность от этого не станет меньше». И это ощущалось слишком явственно. Эти слова заземлили его. Зарядили. Они не убрали тревогу, но дали шаг. Тот самый первый шаг, после которого можно было сделать второй, и третий. Антон расправил плечи. В комнате стоял полумрак. Тёплый свет из-под абажура мягко заливал стены. За окном дождь. Воздух тёплый, чуть влажный. Пахнет чем-то домашним: слабым ароматом чая, едва уловимым запахом порошка от выстиранной футболки, древесиной старого пола. Столик между ними покрыт разложенными тетрадями, учебниками, сбившимися стопками листами. Где-то сбоку осталась чашка — забытая, наполовину остывшая. На страницах — неровные почерки, скомканные попытки что-то понять. Антон сидел, подогнув ноги, локти на столе, глаза покалывало от напряжённого внимания, от того, как сложно было разглядеть буквы на страницах в полумраке. Он поднял взгляд. Ромка сидел напротив — сутулый, с рассеянной улыбкой, одной рукой ковыряя ручкой в полях тетради. Он говорил уже что-то не по теме — что-то про Соньку или про то, как сходит завтра к тёте Жене. Голос был хрипловатый, спокойный, приевшийся давно и привычный. Антон ловил себя на том, как смотрит на его руки. Как прислушивается к интонации. Как сердце внутри будто бы становится слишком явным, словно оно стучит громче, чем дождь по оконному стеклу. Ромка выглядел расслабленным. Тёплый свет лампы мягко ложился на лицо, выделял мимические морщинки между бровями, сухие губы, делал тени жёстче, темнее, а короткие волосы окрашивал в оранжевый. Антон понимал, что нужно собрать вещи и пойти уже домой, но не мог сдвинуться с места, хотелось поговорить по душам, хоть и было боязно, хоть и давила интимность момента, как Ромка становился честнее, а он — развязнее, наглее. — Ром, — его голос в полнейшей тишине: хриплый и робкий, звучал слишком уж громко. Ромка посмотрел на него с немым вопросом, и он дополнил несмело, желая разговорить: — Расскажи, пожалуйста, — он запнулся, всё ещё колеблясь, — почему ты за меня тогда… — он выдохнул. — Заступился. Что Лёша такого сказал? — Ромкино лицо стало чуть строже. — Я просто не могу перестать об этом думать, и не могу успокоиться, потому что, блять… — он едва не взвыл. — Меня это волнует. Ромка выглядел так, будто всё ещё не хотел и надеялся опустить эту ситуацию. На лице сквозило разочарование от осознания, что его планы обернулись прахом. — Так и знал, что хуй ты оставишь это, — спокойно, без нажима, проговорил Ромка. Просто немного устало, без осуждения, — но я понадеялся, что ты забьешь хуй, — хмыкнул он безрадостно. Блять. — Я просто… — Антон даже успел пожалеть о том, что спросил. Возможно, стоило себя сдержать, но он не мог не размышлять. — Лучше я уж знать буду, чем буду выдумывать фигню всякую. — Тоже верно, — неохотно согласился Ромка, кивнув, — но тебя это расстроит, — проговорил он уверенно, словно не было в этом сомнений. — Я не просто так эту бурду несу, но ты всё равно прицепился, как пиявка. — Да я уж переживу, — деланно фыркнул Антон, тут же встревожившись. — Просто… Ну не хочу я так. Это меня касается всё-таки, а я даже уснуть не могу, — он закончил честно, — переживаю. Антон сцепил пальцы в замок, стараясь не пересекаться взглядом с Ромкой. — Ну… Раз уж всё настолько плохо, — Ромка неловко провёл рукой по затылку, а затем, напрягшись, добавил очень тихо: — Он просто заметил, — коротко, но с огромными усилиями выдавил он. — Что именно… — не понял Антон. — Точнее, он пошутил, а я сам себя выдал, — дополнил Ромка снова. Издалека. И это начинало раздражать. Он звучал так, будто сожалел, как если это он допустил ошибку. — Просто скажи, как есть, — чуть ли не взмолился Антон, а затем запнулся, завидя Ромкино выражение. Взгляд — прямой, тяжёлый, почти отрешённый. Как у человека, который уже знает, что скажет, но ещё не готов произнести. — Он сказал, что ты за меня жопу рвёшь, потому что… — Ромка снова замолк. Ему было тяжело формулировать предложения, собирать слова в кучу, но он старался. Чем больше он тянул, тем нетерпеливее становился Антон. — Потому что, блять, небезразличен я. — и добавил с нажимом, прищурившись: — Тебе. Антону показалось, что воздуха стало вдвое меньше. Он не мог вдохнуть нормально: лёгкие будто сжались, горло перехватило, как если бы ему резко затянули что-то на шее. Пальцы мелко дрожали, сердце гнало бешеный ритм. Как так… Как же это… Ромка, видимо, заметил явные изменения на его лице, потому что проговорил следом, стараясь вразумить: — Но он это не всерьёз, он всегда так убого шутил, — он попытался сгладить углы, но Антон уже успел поддаться панике. Смотрел на него почти что с ужасом, не знал как быть, — и не в первый раз. Так всегда и со всеми было, просто… — он вскинул голову к потолку и с силой растер лицо руками. — Просто ебало мое, походу, чёта ему дало… Я не понимаю. — Что ты говоришь… — не сдержался Антон, перебивая. — Это, блять… А если он расскажет кому, если я… — Успокойся, — с нажимом проговорил Ромка. — Даже если бы и сказал, то что? У него нет доказательств, и в школе он нашей не учится, а мы скоро выпускаемся. Мы больше его не увидим никогда. Эти слова немного успокоили, хоть и недостаточно, но теперь Антон хотя бы смог вслушаться в дальнейшие слова Ромки. — Тогда… Как это — по лицу понял? — он не мог осознать, что именно пытается донести до него Ромка. — Блять, — Ромке снова стало тяжеловато, но он взял себя в руки, — я просто испугался. За тебя, — внутри Антона что-то сжалось. — Я подумал сразу, что он уже всё знает, что начнёт тебе гадить, пригрозит ещё, что всем расскажет, как это со мной было, — лёгкий сдвиг бровей, еле заметное напряжение в челюсти, как будто он машинально сжал зубы. Взгляд стал чуть глубже, чуть внимательнее. Не строгим, не давящим, а именно тревожным. Как будто Ромка всерьёз испугался за Антона. — Вот я ему ебало и расквасил. Растерялся и сразу накинулся, как еблан. Я не хотел, чтобы и тебе от него досталось. Мне-то похуй уже, он меня больше не тронет, а тебя мог. Голос Ромки стал совсем далёким, совсем тихим и неслышным. Он так и знал. Так и знал, что всё плохо. Этого Антон и боялся. Больше всего. Рома стал беречь его. Не вслух, не открыто, но слишком явно, чтобы не замечать. В каждом взгляде, в каждом слове сквозила эта новая осторожность, как будто Антон был чем-то хрупким, чем-то, что нельзя уронить, сломать, толкнуть неосторожно. Рома стал тревожиться о нём больше, чем о себе. Больше, чем о ком бы то ни было. Даже больше, чем о Бяше — с тем он мог позволить себе резкость, злость, пренебрежение. А с Антоном… С Антоном всё стало другим. Каждое слово стало аккуратным. Каждое движение — ровным, выверенным, будто бы Ромка боялся испортить что-то важное. Словно он дорожил не только им — а именно его влюблённостью. Его чувствами. Его слабостью. Это было невыносимо. Как будто его влюблённость стала чем-то, что нужно беречь. Не разделять, не проживать, а просто не разбить. И Антон осознал это слишком поздно. Он шумно сглотнул. — Ром, — Антон едва не прошептал это. Враз стало плевать на Лёшу, на то, что он сказал. Он лишь пытался взять себя в руки, чтобы сдержаться, — мне кажется, что не надо было так… Из-за такого. Он просто не находил слов. Чем больше он слышал и видел, чем дальше Ромка позволял зайти — всё это делало Антона уязвимым. Ромка с ним не согласился: — Почему это? Ты за меня вступался не раз, — Антон был обрадован тем, что в комнате было достаточно темно и его чувства скрывались во мраке. — Ваньку за меня отпиздил, хотя мы близки не были тогда нихера. Были. Просто ты об этом не знаешь. Ты ничего не знаешь. — Я это помню, — Ромка кивнул будто бы самому себе. Он улыбался широко и добродушно. Будто пытался отдать себя всего, лишь бы Антону стало спокойнее. — Так что, блять… И я всегда буду на твоей стороне. Антону хотелось уйти или хотя бы распахнуть окна, чтобы дать себе больше воздуха. Он не знал, что сказать. Просто закончился в моменте, перестал считывать Ромкины слова, интонацию, движения… Потому что теперь начал замечать изменения. Видел, как Ромка заботится, чувствовал новую искренность. Все было новым. — Спасибо, — выдохнул он, не поднимая глаз. Он отчаянно хотел поменять тему на что-то более лёгкое и приземлённое. Что-то, что не вызовет таких чувств. Но Ромка не собирался униматься. Ромка пересекал черту, сам того не замечая. Антон был на грани. Его нечем было больше сдерживать. Только призрачным, непрочным подобием здравого смысла, которое напрочь отсутствовало прямо сейчас. Честность не всегда спасает. Честность иногда калечит. Антон не понимал, почему Ромка так беспечно делится всем. Это было странно, непривычно и ни разу не хорошо. И если Антон ранее радовался безоговорочному доверию, то сейчас боялся до трясучки. Хотелось заставить его замолчать. И в то же время… Выдавить из него ещё. Антон сцепил руки в замок. — Ром… — прошептал Антон едва слышно, боясь спрашивать, но чувствуя в этом необходимость. Ромка посмотрел на него с немым вопросом, и он продолжил опасливо, ступая по минам: — Почему ты не против, что я тебя трогаю? — он быстро поправился, испугавшись: — Почему ты разрешаешь мне… Нельзя. Не отвечай, не говори. Мне не нужно знать, я ведь и без того понимаю, в чем дело. Знаю, что я не значу для тебя столько же, но всё равно что-то значу. Я знаю тебя с двенадцати лет. Видел, как ты рос вместе со мной, как смеялся, как плакал, как делился своей первой влюбленностью и как злился на всех за разбитое сердце. Я уверен, что у тебя на пятке всё ещё красуется маленький шрам — последствие того, что наступил на торчащий ржавый гвоздь по невнимательности. Знаю, что в детстве пытался соорудить бумажную ракету, уверенный в том, что в космос полетишь. Знаю, как переживаешь за отметки в журнале, хоть и делаешь вид, что всё равно, но плакал от двойки в дневнике, боясь расстроить маму. Я слишком хорошо тебя знаю. И потому вижу искренность в каждом твоем слове, в мягком взгляде, в прикосновениях… — Я не знаю, как объяснить… — качнул головой Ромка. И тут Антон понял, что пора остановиться. Он почувствовал это сразу. Как холодок по спине, как щелчок той самой тонкой грани, которую оба молчаливо берегли до этой секунды. Ромка и так уже пересёк черту. Антон поспешил нивелировать всё, сгладить углы, перескочить на что-то нейтральное, исправить шаткое положение, в которое Ромка бесстыдно и беспечно их загнал. — Наверное, я не то спросил, — почти что на панике звучал голос, — давай лучше… Замолчи. Пожалуйста. Чем больше ты говоришь, тем больше я понимаю невозможность… — На самом деле, странно это, — Ромкин голос, до того мягкий и бархатный, заставил зашевелиться внутреннюю хрупкую ограду, служащую подобием защиты. Хлипкую, низкую и накренившуюся в сторону от ударов слов. — Я и правда не вывожу, когда меня трогают другие, но от тебя это, почему-то… — Ромка повернул к нему голову, и его взгляд стал удивительно мягким. Не таким сдержанным, не таким… — Не ощущается чем-то плохим. Я так больше не могу. Эта мысль крутилась в голове ещё с того момента, как Ромка вступился за него, и именно сейчас Антон в полной мере ощутил истинную суть этих слов. Их настоящую силу. Он и правда больше не мог. Не мог в самом буквальном смысле этого слова. Что же мне делать дальше? Почему ты так говоришь? Какой друг поделится подобными словами? Это даже звучит… Совершенно не по-дружески. Я хотел поговорить с тобой адекватно, дать понять, что попросту не смогу так дальше. Хотел всё закончить и окончательно поставить точку. И ничего не собирался забирать у тебя. До сих пор он взывал себя к благоразумию, пресекал, перевоспитывал, делал всё, лишь бы притупить эти чувства. Игрался с ними, как с выключателем в собственной комнате — так же пренебрежительно — доводя до того, что лампочка: хрупкая и недолговечная, вскоре просто лопнула. Он вглядывался в Ромкино лицо: безмятежное, полное нерушимого счастья и исступлённой радости. И не мог понять, чем он руководствуется, так беспечно разбрасываясь подобными фразами. Они были переполнены чувствами. У Антона заколотилось сердце, замедлилось дыхание. Он словно не раздумывая вошёл в пылающий дом, самолично желая сгореть и остаться там. В Ромкиных глазах Антон смог разглядеть собственное отражение, запутавшееся и совершенно ничтожное в своей слабости. Он говорил искренне. Каждое слово, каждое действие, из которых состоял Ромка, абсолютно всегда искрились откровенной честностью. И всё, что он преподносил, было от чистого сердца. Он оставался добр к Антону даже несмотря на чувства, которые не был в силах принять. Желал оставить подле себя, игнорируя сопротивление и жестокие, топорные слова, которыми Антон метался безо всяких сожалений. Ромка был рядом столько, сколько Антон себя помнил. Как вечерняя тишина, как весеннее тепло и свежий воздух, к которым быстро привыкаешь и уже не различаешь, где заканчивается «ты» и начинается «он». Антон не помнил себя без него. Ни в детстве, ни теперь. Он проживал с ним каждый момент. Не спрашивал, нужен ли. Просто был. Непоколебимо, как что-то, что не поддаётся сомнению. Рядом, когда Антон падал и когда поднимался. В смехе, в боли, в равнодушном молчании. Он вытянул Антона из страха, как из глубокого колодца, позволив дотронуться до себя так, будто старой боли никогда не существовало. И всё это ради него одного. Антона. Ромка всецело доверял ему. Он ставил Антона в пример, будучи уверенным, что тот никогда не разочарует и не подорвет его доверия. Ромка гордился им, был тем, кто по-настоящему любил и ценил рисунки Антона, с добродушной улыбкой на лице расхваливая всё, что выходило из-под его руки. Он вступился за него, стоило Лёше сказать что-то предосудительное в сторону Антоновых чувств, которые рьяно защищал и уважал, по-странному возвышая. Он проник в жизнь Антона с такой лёгкостью и так естественно, что тот даже не заметил, сколь близко Ромка подобрался к нему. Слишком. Близко. Антона трусило. Обледеневшие пальцы подрагивали, и все мысли, разом охватившие сознание, пагубно повлияли на него. Он осознавал весь масштаб, всю проблематичность собственных действий, и чужую ненависть, которая последует сразу же после импульсивного поступка. Если всё, что ты делаешь, — только топчешься на месте и это не приносит никакого результата, так почему бы не выйти из зоны комфорта и не порушить всё, чтобы прийти к чему-то новому? И Антон вышел. Зелёный сменился опасным красным, как мигающая лампа светофора, требующая остановки движения. Но тормоза Антона слетели и он вылетел в кювет: всё перевернулось, с треском разбились зеркала, бампер изрядно помялся и лопнули колеса. А фраза Ромки, как навязчивая песня, продолжала играть в салоне непрерывно, пока под крепко сомкнутыми веками рушился целый мир: Я правда не вывожу, когда меня трогают другие, но от тебя это почему-то… Не ощущается чем-то плохим. Его рука потянулась к Ромкиному лицу через низенький журнальный столик практически рефлекторно, когда Антон приподнялся с места, кладя ладонь на гладкую поверхность, послужившую ему опорой. За те доли секунды он успел запечатлеть в памяти Ромкино лицо, всё ещё спокойное, всё ещё уязвимое. До сих пор преисполненное предвкушения от предстоящей положительной отметки в журнале. Антон сам решил закончить всё. Прости меня. Я не хотел, чтобы так случилось. Сам кинулся в пропасть, желая разбиться. Нужно оттолкнуть. Нужно сломать. Не Ромку — их отношения. Действовать головой, не сердцем. Он принимал эту ошибку, рвался в чернь с распростёртыми объятиями, полностью безвольный и обречённый, но хотел поступить именно так: с не глушимой болью, непробиваемыми сожалениями, мерзким стыдом и… Глубокой, невзаимной любовью. Сердце разрывалось, громыхало. Антона утапливало столько несокрушимых чувств, что от переизбытка в глазах нещадно запекло. Он превысил скорость. Каждое движение было нарочно медленным, выверенным, почти стерильным, как в операционной. Ромкино выражение засквозило непониманием, когда Антон, силясь утихомирить собственную совесть, аккуратным и стремительным движением натянул маску обратно, прикрывая тем самым часть лица, создавая подобие препятствия, подобие безопасности, подобие защищенности… Я правда старался, но я не смог с этим справиться. Антон приоткрыл губы, пропуская дрожащий выдох. Он не закрыл глаза. Не позволил себе этого. «Смотри», — будто звучало внутри. Смотри, что ты делаешь. Смотри, кого ты этим рушишь. Смотри и не закрывайся. Веки дрожали, но он держал их открытыми, заставляя себя. Заставляя видеть каждую секунду этого: чужое лицо, которое не отвечало, непонимание в глазах, которые не искрились в ответ. Взор оказался полностью облит всполохом северного сияния. Я желал оставаться для тебя хорошим другом, окончить вместе школу, забрать диплом без сожалений и провести летние каникулы вместе, но моё сердце оказалось изувечено. Оно недолговечно, Ром. Его голова склонилась в сторону, когда ладонь устроилась на Ромкином затылке и надавила на него, осторожно приближая к себе. Настолько мягко, насколько у него на это хватило сил. «Я не хотел заканчивать всё на такой ноте». На проезжей части магистрали запрещено останавливаться. И на Ромкином лице отразилась яркая вспышка обескураженности, стоило Антону с невозможной, отчаянной нежностью найти даже через ткань маски его губы, впервые не отказывая себе в том, чтобы прижаться к ним своими. «Прости». Это был душевный надлом. Антона сжигало изнутри напалмом. Так нагло забираю у тебя то ценное, чем ты дорожил. Твой первый поцелуй, хоть и непрямой, хоть и глупый, нежеланный, совершенно не такой, каким ты его представлял… Как только я отстранюсь, я потеряю тебя. Отчаяние настолько глубокое, что оно звучит как тишина после обвала. Ромкино дыхание было неровным, и Антон ощутил аромат лимонных леденцов от кашля, которые тот успел принять несколько минут назад. От него также тянуло запахом чая: не ярким, не пряным, а мягким, настоянным. Что-то глубоко успокаивающее, тёплое и зелёное. Если бы я мог, искоренил бы всю боль, которую тебе причинили когда-то самые близкие люди. Если бы имел возможность поместить в твою голову всё светлое и нужное — давно бы так и поступил. С радостью забрал бы твою простуду. Вместо тебя поболеть разок было бы не жалко. Даже необходимо, если это компенсирует убытки, которые я тебе принёс. Я хочу, чтобы ты был счастлив. Антон начал перебирать куцые обрывки памяти, решившись с ними проститься прямо сейчас. Вспомнил, как Ромка вытащил его из ямы, как не оставил даже несмотря на свою злобу. Как потерялся в лесу, а Ромка нашёл и привёл домой. Вспомнил его потеплевший взгляд, стоило поговорить с ним на кладбище. Как, несмотря на неловкость, ворчал, сжимая мизинец Антона своим. Вспомнил первую искреннюю улыбку, обращенную Антону, и насколько это было невероятно. Вспомнил их совместное времяпрепровождение, горячие пирожки, приготовленные Ромкой, сладкое печенье, подаренное Антону в аккуратно завязанном пакетике после игр в снежки… Вспомнил, как поддавался во время игры в «дурака», как обменялись номерами телефонов. Первые объятия, когда позже стало известно, что с тётей Женей всё в порядке. И много, много всего светлого. Как только всё закончится, ты меня возненавидишь. Это заранее пережитая утрата, ещё не случившаяся, но уже оставившая на языке привкус ржавчины. Он рядом. Его рука — рядом. Его дыхание — рядом. Рядом… Рядом… И больше всего больно от того, что это не ошибка. Это было решение, принятое им в сознании, в ясности. Ромка вышел из оцепенения лишь спустя несколько ничтожных секунд. Антон с благоговейной тревогой и не стучащим, а громыхающим сердцем, как поезд в заброшенном туннеле, весь встрепенулся, когда он попытался отклонить голову назад, попытался отстраниться, надавить на Антоновы плечи… Нет-нет-нет. Только не сейчас. Стоило Ромке с шумом выдохнуть и оторваться от его губ, как Антон, чувствуя жжение в глазах, с силой надавил на затылок и рывком прильнул к ним снова, боясь потерять то тепло. Ему необходимо было отогреться в последний раз… Самый последний раз. Кружка с шумом свалилась с журнального столика, отломилась ручка… На две части разделилась, как разорвав незримую нить, связывающую с Ромкой. Антон тронул рукой примостившуюся и надавливающую на грудь подрагивающую ладонь Ромки и трепетно, осторожно сжал, стараясь вложить всю любовь несмотря на порицаемый им же поступок. Несмотря на то, что он никогда не сможет откреститься от этого. Он и не собирался. Ромка — неприкосновенный, единственный, удивительный. Его зелёный. Он не мог дышать, не мог мыслить благоразумно, только действовал в своих интересах, единовременно противясь собственному поступку. Его колотило, он сокрушался в своих чувствах, не в силах снести грохот сердца, тот напалм и бешенство, родившееся следом. На себя. Глупого, безвольного. Эгоистичного и желающего оттолкнуть подобным образом. Хуже меня никого нет. Я подрываю твоё доверие. Я причиняю тебе боль. Забираю твой первый поцелуй. Это худшее из всего, что я могу сделать. Я ненавижу себя сильнее кого бы то ни было. Ты должен отпустить меня. Сам. Он чувствовал, как крупно подрагивает ладонь, устроившаяся на Ромкином затылке… И всё не мог перестать думать, кому именно причиняет боль. Зная о травмах, когда Ромка полностью доверился, когда открылся, когда ставил его в пример! Ромка добродушный, щедрый, простой и искренний. Он всегда цеплялся и продолжит цепляться за Антона. Он никогда не бросит его, даже если об этом попросить. Антон это понял ещё в тот момент, когда зашёл в кухню и завидел этот взгляд, полный отрады. Когда услышал в ответ на свой вопрос: Не думаю, что есть что-то, чем ты можешь меня разочаровать. Это пиздёж. Он осознавал, что стоит лишь сказать, что ему необходимо свести общение на нет, как Ромка начнёт сопротивляться, пытаться решить проблему разговором. Он бы не отпустил. Он бы продолжил препираться, вылавливать Антона в школе, устраивать мозговой штурм и заверять, что всё будет в порядке. Антон любил Рому, как сердце привыкает к боли — не надеясь, но всё равно продолжая. А Ромка любил по-своему: по-дружески, искренне, и этого было недостаточно. Но это тоже была любовь, просто другая, несинхронная, не совпавшая по форме! Но после такого поступка… Он сам сожжёт всё мосты, разорвёт канаты, возведёт стену. Антон нуждался в этом. Я хочу уберечь тебя от себя. Хочу перестать мучаться. Это давление губит меня, я не могу, правда не могу… Я то ещё говно, раз утешаю себя тем, что этот поцелуй не считается. Это не поцелуй. Не он… И напрямую ты поцелуешь того, кого искренне полюбишь. Если бы голос не застрял в глотке, Антон бы откровенно зарыдал, но звуки не шли, они копились в груди. И среди этой разрухи Антон мог только порывисто дышать через нос, как если впадёт в истерику. Прости меня. Дрогнули ресницы, скопившиеся слёзы маленькими бисерами капнули на маску, впитались в ткань… Он плакал откровенно, преисполненный сожалений, раскаиваясь в собственном поступке. И повторял самозабвенно, задыхаясь от режущей грудь боли: Я люблю тебя. Прости, прости, прости, прости! Я так сильно… Он опомнился только тогда, когда Ромку пробил тремор. И медленно, не в силах игнорировать тошнотворную пульсацию в горле, отстранился… Заглядывая в глаза в поисках предсказуемой злости, ненависти… Чёрного безумия. Но всё оказалось куда хуже. Ромка смотрел на него… С такой неизгладимой печалью, с такой… Горечью и такой остротой, будто его только что предали, что Антон, будучи полностью опустошённым, не смог сдержать ещё одну слезу, позволяя ей покатиться по щеке и глухо упасть на гладкий паркет. Ромка заговорил с надломом, хриплым, почти что сиплым голосом, точно на грани: — Тох… — Антон принимал всё. Приготовился к осуждению, ненависти, к тому, что ему заслуженно нанесут удар в скулу… Но Ромка только проговорил неровно, стараясь утихомирить голос: — Можешь сейчас уйти, пожалуйста? Антон не спешил, не рвался оправдываться, не пытался найти себе резон так поступать. Потому что его не было. Ничто не сможет нивелировать его поступок. Он и не хотел. Он отчаянно желал оказаться брошенным. Его взгляд невольно скользнул по комнате. Тепло лампы, мягкие тени, привычные вещи — всё осталось тем же, но в этом было что-то невыносимо неправильное. Словно стены сдвинулись чуть ближе. Словно воздух стал тяжелее. Словно даже дождь за окном шёл уже другим ритмом. — Прости… — всё, что вышло из болезненно скривившегося рта. Антон понимал, что необходимо хотя бы извиниться. Не было паники, не было чувств, помутивших рассудок. Он оставался спокоен, как буй во время штиля. Сейчас он уйдёт. — Тох… — когда Ромка прошептал это едва слышно и Антон пересёкся с его глазами, показавшимися красными в тот момент, взгляд замылился… Ни один мускул не дрогнул на Антоновом лице. Он лишь смотрел… Чувствуя, какими влажными становятся щёки, горло, солоноватость собственных губ… Сейчас он выйдет из дома… Но это мягкое и осторожное «Тох», выбивает из него весь воздух, потому что он не заслуживал такого обращения, не заслуживал ласки, аккуратности, милосердия Ромки. Он получил не то, что хотел, его всё равно любили. И это чувствовалось в интонации, в просьбе, в обращении. — Уходи, — закончил Ромка, буквально умоляя об этом. И Антон ушёл. Молча подхватил свой рюкзак и на негнущихся ногах вывалился из дома на улицу, где накрапывал дождь. Хотелось исчезнуть, хотелось зарыдать, но внутри почему-то стояла тошнотворная тишина, словно ещё нельзя, ещё не время. Но стоило пройти несколько шагов в безмолвном молчании… Стоило оглянуться, завидеть пустоту улиц и собственное отражение в грязной луже под ногами… Дождь усилился, зашумел, сгустились тучи, заглушили всё живое, фоновое, лишнее. Антон прикрыл лицо руками. И зарыдал.

***

— Ба, сейчас, погоди, тут стучат… Антон не помнил, в какой момент решил свернуть именно по тропинке, ведущей к дому Володи. Он вымок насквозь, тело пробил тремор. Ему было холодно и отвратительно на душе. Колотило от произошедшего, и он уже не понимал ни себя, ни собственных мыслей, ни действий. Преследовало только отчаянное желание укрыться, получить тепло. Там, где его не осудят. Там, где он позволит себе быть честным и слабым, жалким. Когда дверь распахнулась и из дома вышел тёплый клочок воздуха, Антон поднял взгляд, встречаясь с Володиным встревоженным выражением лица. Он даже не спросил ни о чём, будто понял сразу, что что-то случилось. Но Антону показалось, словно он должен что-то сказать. — Я… — он немного заикался, зубы стучали. — Я не знал, что мне ещё… Володя не ждал никаких объяснений. Они будто и не были ему нужны. Как если понимал, что Антон сейчас ничего сказать не сможет, как если знал, что не нужно на него давить. Может, потому что Антон выглядел сломленным? Может, потому что не хотел ни думать, ни говорить? Володя только шагнул, преодолевая расстояние и, вздохнув как-то тяжело, сжал Антона в кольце рук как можно крепче. Антон приник к его плечу лбом, чувствуя, как разрастается копившаяся тяжесть. Всё в нём всколыхнулось, налилось горечью. Он ощущал, насколько сухим и тёплым был Володя, как он мягко, без давления, похлопывал по спине. В голове пустота. Мысли попрятались в уголках сознания, и он был уверен, что стоит ему остаться одному — они настигнут его. — Ба, Антон пришёл! — вдруг крикнул Володя, чуть отстранившись. — Ставь чайник!