Back time

Ромка собирался в школу в полном раздрае. Мало того, что глаз сомкнуть не смог, так еще и дисциплина, которой он с особой тщательностью придерживался — пошла по одному месту. В жопу, если быть точнее. Он не выполнил ни один из составленного и расписанного в своей записной книжке плана. Не искупал Соньку, не прибрался в доме Павла Владимировича, не собрал рюкзак и, сука… Не сделал домашку. Нихера он не успел за вчерашний день. Утренний подъем оказался тяжелым. Ромка едва нацепил на себя первые попавшиеся футболку и штаны, закинул в рюкзак учебники, даже не сверившись с расписанием, наспех обулся и вышел из дома полностью выжатый и нихуя не смыслящий ни в чем. Пропустил свою смену на «СТО», не успел приготовить для мамы обед… — Сонька, — пробормотал Ромка, зашнуровывая кроссовки, пока овчарка, наплевав на его строгий голос, активно ластилась, тычась мокрым носом в его щеку, — мне идти пора, неугомонный, — надавив на его назойливую морду, добавил Ромка, вываливаясь на улицу с последним: — все, бывай. На ковер не насирай. Ромка рвано выдохнул, шагая по привычной тропе, огибая лужи, оставшиеся после вчерашнего ливня, стараясь не ругнуться на всю улицу, потому что наступил в одну из них, и кроссовку пришел конец. Хуевенько, конечно, но терпимо. Может в школе скинуть обувь и дать высушиться носкам… Хотя, в прошлый раз по шапке получил от Аристарха, рисковать не будет. Он старался не думать слишком уж плотно. Да и нахера думать? Бесполезно это все. Он уже надумал, поразмышлял. Тоха там не заболел, часом? Ромка ведь выставил его из дома просто вот так, не пытаясь разрешить все как обычно, не постаравшись даже подостыть. Да и как тут, сука, остынешь, после того, что он сделал? Зачем… Ромка замер посреди улицы, попытался протрезветь, расслабиться. Он все понимал. Все-все понимал. И то, чем Тоха руководствовался, и для чего это все было спланировано. Ромка не тупой и все видит. Видит, как тому хреново, но ляпнуть чего лишнего опасается, лишь бы не задеть, лишь бы не обидеть. Зол ли Ромка на него? Нет. Но он так охуел. Потому что не понимал поначалу, что вообще происходит. Потерял тот момент, когда Тоха надавил на его затылок, а затем притянул к себе ради… Ромка прикрыл глаза на секунду. Сука. И что теперь делать? Поговорить? Спросить, почему сорвался? Да и тупняку понятно, почему! Ромка ведь замечал, как Тоха лицо кривит в моменте, когда тот его братом называет. Видел, как расстраивался и прикусывал язык, потому что Ромка расслаблялся, забывался, и тем самым задевал… Он так не хотел. Не хотел, чтобы дошло до чего-то подобного. Но… Если бы он правда хотел мне навредить, он бы не нацепил на меня маску. Он ведь мог поступить куда жестче, подлее… Чтобы Ромка себя собрать не смог. Но Тоха не стал так поступать. Тоха имел совесть, Тоха чувствовал чувства. Ромка ж не долбоеб. Он же намеренно. Хотел чего-то добиться, но точно не урвать, не насладиться. Тоха ни на секунду не был обрадован собственным поступком. Это прослеживалось в его отчаянном взгляде, в его слезах. Тому, как он трясется, нахуй, будто в мороз его выкинули и оставили там коченеть. Ромка этого не хотел, он испугался. Если бы я не знал, что именно ты чувствуешь по отношению ко мне, я бы однозначно тебя возненавидел. Если бы не альбом, если бы не эта всратая маска, я бы ни в жизнь к тебе больше не подошёл. Но даже тут, сука… Тоха все равно подумал о Ромке. О его состоянии. О том, что будет, если вместо ткани он соприкоснется губами к губам. Если поцелует. Даже тут он позаботился. Даже здесь выбрал Ромку, а не себя. И это так вымораживает. Ромка был зол на саму ситуацию больше, чем на самого Тоху. Просто мозг взрывался от накопленных вопросов, хотелось ими метать, как дротиками в мишень. Но мишенью был Тоха, и задевать его не хотелось. Если Ромка подойдет, он взбесится. Просто сразу до белого каления Тоху доведет, бесноваться начнет и даже, возможно, рявкнет разок. Ромка знает, но подойдет же. Подойдет и попытается разобраться, не в первый же раз. Может и сейчас получится. Может, и сейчас услышит… Такой бред. Но попробовать стоило. Тоха для Ромки уже больше, чем просто товарищ и друг. Он не сможет от него так легко отказаться. Ромка дорожит им, хоть тот будто и не понимает, либо все прекрасно осознает и потому сбегает, сторонится. Фляга же не течет, Тоха умный малый, просечь должен. Блять, как все исправить? Ромка впервые мыслил так судорожно и нервно, почти отчаянно. В груди отчего-то залегло волнение. За Тоху, за то, что их общение может так легко оборваться, и непонятно было, что нужно сделать, чтобы все сохранить. Сохранить? Разве то, что сделал Тоха — простительно? Ромка и сам уже нихера не понимает. Его колотит от невозможности все сгладить, как-то смягчить… Это просто катастрофа. И непонятно, хули так прикипел, но как альбом глянул — его не отпускало. Родилось какое-то чувство дежавю. Как если Ромка уже видел это все, как если он знал Тоху, как себя, но знакомы они были не так уж долго. Тогда откуда это навязчивое чувство, будто Ромку что-то сжирает изнутри? Я не хочу, чтобы мы перестали общаться. Я не хотел его задевать, и портить настроение не хотел. И забывать, блять, о его чувствах, не хотел. Ромка не знал, как посмотреть Тохе в глаза. Поцелуй — даже через маску — будто прошёлся по нему ножом. Он знал, что тот действует намеренно, стараясь чего-то добиться, но все же его немного подкосило. Ромка мечется внутри. Все ощущалось непривычно. Как будто что-то сломалось в тот момент, изменилось. Он чувствует, как что-то едва ощутимо пульсирует. Не боль и не страх. Тепло. Смутное, сложное. Знакомое, в конце концов. Такое, от которого не хочется закрываться. Хочется понять, а выходит с трудом. Точно знал — это не симпатия и не жалость. Не боязнь потерять. Но и не пустота. И не просто привязанность. Это что-то важное. Что-то своё. Что-то, что хочется сберечь. Что же делать? Он так заебался. Так хочется ясности, но тут и так все было понятно. Тоха без слов обозначил, чего именно добивается, но Ромка противился, Ромка не хотел! В школе все было так же шумно. В классе, в коридорах и в столовой стоял галдеж. За окном пасмурно, будто не апрель вовсе, а самый настоящий ноябрь. На Ромку напала такая хандра, что он перестал хотеть чего-либо. Это было впервые, когда он по-настоящему страдал и непонятно от чего. Он ведь не сделал ничего плохого, но какого-то хуя мучила совесть, будто он в тот день Тоху попросил не уйти, а ударил его, наговорив всякой дряни. Ромка отвечал односложно. На все. На вопросы Полины, на жужжание Кати сбоку, на подколки Володи и Бяши… Володька вообще на него как на чмыря косился, будто Ромка вечерком к нему заявился и насрал в кусты, которые тот и посадил. Ромку будто заклинило. Взгляд то и дело падал на Тохин стул, который, почему-то, пустовал. Неужели сегодня не придет? Ромка пиздец встревожился. Вдруг и правда простуду подхватил, а сам Ромка… Он был здоров. Абсолютно. Ни маска больше не нужна была, ни сироп от кашля, ни лимонный леденец… Черт бы его побрал, сука. Первый урок прошел максимально пассивно. Ромка отвечал как обычно, но часто лажал и промахивался с ответами. От досады свербело в груди, нельзя так на расслабоне сидеть, когда близится конец учебного года. Все ведь было хорошо… Маме лучше, он почти привык к Павлу Владимировичу, оценки улучшились, так почему… Тоха заявился ко второму уроку. Кашляющий, сутулый, с привычными синяками под глазами, дебильной улыбкой, и со своим сраным, дежурным: «все хорошо». Он как обычно сел на свое место, разложил принадлежности на парте, поздоровался со всеми и скис. С Ромкой зато не поздоровался, даже не посмотрел. О как. Не царское это дело, получается, кивнуть хотя бы в качестве приветствия. Ромка и того не заслужил. Какого хуя. — Ты прочитал? — спросил Володька на перемене у клюющего носом Тохи, чуть потрепав его по плечу, — Дон Кихот… Нас спрашивать будут. Тоха промямлил, шмыгнув носом и утерев слезящиеся глаза: — Нет… Я хотел в библиотеку зайти, поискать… — он вдруг смачно чихнул и Ромка едва сдержался от того, чтобы сказать ему: «будь здоров». У них же бойкот, блять, — Я, честно говоря, немного плохо себя чувствую. — Да видно, что ты простудился, — верно подметил Володя, качнув головой и слегка погладив его по плечу, — тебе говорили, что мы сценку ставить будем на выпускном? — Нет, — Тоха протяжно зевнул, потер глаза устало, — нафига это все… Можно же просто… Тоха договорить не успел, Володя решил начать метаться фразами: — И помнишь, Полина хотела капсулу времени… — Да, — Тоха кивнул, как болванчик, но, судя по тону, не совсем уловил сути, — а что? — Эта сумасшедшая сегодня хочет, — прошептал Володя, чуть склонившись к нему, но Полька все равно услышала, у нее ж слух, блять, нечеловеческий: — Кто сумасшедшая?! — и запульнула в них скомканную бумажку, продолжая с жаром, — Вы, — она показала на них пальцем, — чтоб пришли к назначенному месту в назначенное время, а иначе… — и показала кулак. Ромка прикрыл глаза, положил голову на сложенные руки и попытался расслабиться. Зря он не спал, ему это аукнулось и очень сильно. Все тело покалывало, а в глаза точно песка насыпали. Херня, а не ощущения. — Я тебе русским языком сказал: хватит пукать подмышкой, это отвратительно! — зашипел Витя, толкая сидящего рядом Колю локтем, — Фу, блять! — Да попробуй ты! — не унимался Коля, пышущий энтузиазмом, — Ладонь просто прикладываэшь к подмыхе, а потом вот так, и… — по классу разнесся звук, как будто кто-то пернул. Пиздец. Ромка такими темпами от стыда помрет. — Да завалите вы хлебальники уже! — рявкнул Ромка, не выдержав. И без них было тошно. Витя с Колей чуть стушевались, посмотрели на него каким-то тупым взглядом, моргнули пару раз и, когда Ромка, удостоверившись в том, что они успокоились, лег обратно на сложенные руки, эти два идиота продолжили уже шепотом: — Смотри, какой злой, — пробормотал Витя. — Ага, — согласился Коля, а затем предложил бессовестно, — давай погромче… — Может, хватит уже дурака валять? — возмутилась Катя. Ромка прикрыл уши ладонями, стоило услышать ее высокий, зычный, недовольный голос, — Коля, ну не трогай ты его! Как дети малые! Эта вакханалия продолжалась около десяти минут, а затем в класс зашел препод и Ромка смог полноправно насладиться сформировавшейся тишиной. Но в душе все равно что-то не унималось. Он упорно и целенаправленно таращился на Тоху, будто надеясь на то, что тот если не посмотрит, то хотя бы ощутит, что на него нагло пялятся, между прочим. Но тому посрать, он спать хочет и жрать, а еще чихает много. Дома бы остался, подлечился, дурик. Когда прозвенел звонок, все поспешили выйти, а Ромка так и остался на своем месте, не имея ни малейшего желания слоняться по коридорам, даже если желудок и скручивало от голода. Бяха ляпнул что-то и вышел, затем девчата, а за ними Володя с Тохой… Тохой, который даже не полоснул по нему взглядом. Тохой, которому, будто, память отшибло. Ало, гараж! Я здесь, вообще-то! Но Ромка хотя бы где-то не проебался. Притащил жаропонижающее, на всякий случай, вместе с леденцами, точно чувствовал, что этот дурик придет больной, сопливый и заебанный жизнью. Ромка передвигался быстро, почти незаметно. По крайней мере, класс сейчас пустовал, поэтому никто не должен был его поймать. Будто преступление совершал, ей Богу. Предварительно вытащил шуршащий пакетик из рюкзака со всем содержимым и, вздохнув, аккуратно положил на Тохину парту. Пускай пользуется, хули. Пока Ромка добрый еще. Настроение немного выровнялось, когда Тоха, вернувшись в класс, уселся с Володей на свое место, затем окинул взглядом пакетик, безмолвно изумился и, — черт бы побрал этого Шерлока, — обернулся к Ромке. Ромке, который тут же спрятал лицо в сложенных на парте руках. Как долбоеб. Ну а че, блять, делать? Тоха бы сто пудов ему вернул этот кулек, еще б добавил, мол, не нужно, мне и без тебя заебись живется. Ну и пускай живется! Просто не болей, дурик, я много прошу, что ли! К Ромкиной радости, Тоха ничего не сказал. Принял сироп, закинул в рот леденец, а на жаропонижающее забил. Заебись. Значит, температурки нет. Но вот без маски приперся, бациллы свои разносит, кто ж так поступает с людьми! Ромка старался мыслить позитивно, иронизировал как мог, но от этого легче никак не становилось. Его тотально игнорировали, не соизволили поздороваться даже, и это бесило. Неужели их дружба закончится вот так? Из-за необдуманного, глупого, беспечного поступка. Ромка в порядке, тактильного контакта как такового не произошло, но само действие… Повлекло за собой последствия. Ромке даже на это похуй, лишь бы Тоха не рубил с плеча. Кажется, сейчас все обстояло намного хуже, чем в прошлые разы, когда он безжалостно отверг Тоху, окатив яростной тирадой. Между ними образовалась пропасть, которую Ромка не мог перепрыгнуть никак. Слишком большое расстояние. Но он отчаянно хотел дорваться. Может, сходить в библиотеку? Достать этот сраный «Дон Кихот», чтобы найти повод для разговора. Ромка и сам понимал, что поступает подло. Подло и эгоистично. На месте Тохи он бы давно себе, шаврику такому, по шапке дал, но он почему-то на это наплевал и все равно пытался хлипкую башню из неровных камушков собрать заново. На перемене Ромка и правда заявился в библиотеку. Один. Потому что нахуй с кем-то вообще туда тащиться? Он вообще не понимал, чё там забыл. Пахло тут старьём, полки как лабиринт, книги в пыли, тронешь — облако пыли летит. Но топтался он тут не просто так, цель была. Он думал о том, что сказать Тохе, когда подойдет и протянет книгу. Здороваться уже тупо, гнать — долбоебизм. Он же больной, уставший, и не в лучшем расположении духа. Пускай Ромка будет осторожен в выражениях и свои выебоны оставит при себе хоть раз. Расстраивать не хочется, но все равно ведь до этого дойдет. Шёл между стеллажей, пальцами корешки трогал, типа серьёзно ищет. На самом деле, краем глаза всё высматривал нужное. Пару книг вытащил, глянул — фигня, не то. Одну даже под мышку засунул, чтоб вид был, что не просто так шарится. — Здравствуйте, — Ромка подошел к библиотекарше, улыбнулся своей самой широкой улыбкой и, чуть поколебавшись, спросил, — а у вас «Дон Кихота» одолжить можно? Библиотекарша скептически стрельнула в него глазами из-под очков. — Можно, — протянула она с каким-то нежеланием, немного надменно, будто Ромка ей долг торчит и никак не отдает, — только верните, главное, в течение месяца, а то у нас тут таких должников развелось… Ромка не растерялся. — Без проблем. Верну, как читану. Из библиотеки вышел в немного приподнятом настроении. Засунул книгу в рюкзак, даже толком не рассмотрев и не проверив содержимое. Ему и самому нужно было подготовиться к пересказу этой работы, но Ромка обладал хорошей памятью, поэтому с этим проблем никаких не будет. Он шел по коридору, раздумывая, с чего стоит начать. Просто подойти и сунуть книгу Тохе — будет явно проигрышным вариантом. И все-таки немного стремно. Ромка не ссыкло, но именно сейчас боялся заговаривать. Потому что знал, что за этим последует? Потому что Тоха даже слушать его не станет? Сука. Опять это непонятное, въевшееся как пятно краски в кожу чувство вины. Откуда оно… Это же Тоха хуйни натворил, так с хуя ли Ромка должен об этом париться! Выматывает. Бяша чё-то спросил про домашку, Ромка буркнул: «Отвали, не до тебя», — и пошёл в класс. Сел за парту, достал тетрадь, но писать ничего не стал — просто черкал ручкой квадраты. Вроде занят, но в голове всё то же: как к Тохе подойти, чтоб нормально получилось, без этих идиотских перепалок и баталий. На переменах раздражало всё: как Вадим громко ржёт, как кто-то стучит ручкой по парте, даже как Тоха идёт мимо Ромкиной парты и делает вид, что не замечает его. Хотелось подойти и сказать хоть что-то, но язык будто прирос. То ли гордость мешала, то ли страх, что снова всё наперекосяк пойдёт. На физре вообще вскипел: мяч вылетел за линию, а Тохе было похуй, он вообще в игру не вливался, на скамью ушел. — Ромочка, — Катька подошла к нему после четвертого урока. Немного взволнованная, на месте не сиделось. Косу свою теребила и губы кусала. Че ж все нервные сегодня… — а ты не знаешь, что там с Антоном? Он обо мне ничего не говорил? Ромку это чувство вины жрало так, что хоть стены грызи. Ну да, он лопухнулся. Думал, что если Катю с Тохой свести, то и ему проще будет: типа Тоха отвлечётся, забудет всё это, а он… Он выдохнет. План, как ему тогда казалось, был нормальный. Только вот вышло криво. Катя-то на Тоху смотрела так, что хоть в обморок падай, а Тоха… Тоха, бля, взгляд держал на нём, на Ромке. И это било по башке хуже любого баскетбольного мяча. Бля. Ты ж, урод, знал, что он на тебя смотрит не как на друга. И всё равно полез со своей «своднической» дурью. Врать не хотелось. — Нет, Катька, — он вымученно улыбнулся, когда она тяжело вздохнула, — но если вдруг что — я тебе сразу все выложу. Как на духу. Как только, так сразу. — Да оно и понятно, — она махнула рукой. Вся такая грациозная, аккуратная. Ромка никак просечь не мог, что Тохе, блять, не нравится. Она ж идеальная деваха, — просто… Знаешь, я недавно… — она запнулась, — Я ему призналась практически, — Ромка застопорился на секунду, моргнул глупо. Когда успела? — помнишь, когда к тебе пришли… Вот тогда вот. Я глупостей еще натворила, — она прикрыла лицо руками от стыда, — а он… — дальше последовало разочарованное: — Ему будто все равно было, не видел он меня. Четыре глаза иметь и нихуя не видеть — сильно. Но Тоха же у нас с придурью, он может все. И мяч мимо кольца запулить, и на лестнице споткнуться, и при этом уверять, что так и было задумано. Актеришка погорелого театра. — Может, он просто не допер? — он так устал корчить из себя великодушного, понимающего… Он же ей бессовестно врет, а рассказать правду не может, потому что Тоха… Он, блять, смотрит не на нее, — Ты ж сама знаешь, какой он тормоз, дожать надо. — А мне наоборот кажется, что он понял все, — она поджала губы. Лишь бы не заревела, Ромке не нравится, когда близкие ревут. Становится хреново на душе, — он поговорить хотел, а я увиливала… А потом я, как глупая совсем… Сама с ним поговорила, соврала, что я просто дурочка такая, потому все это наговорила. А он… Он в это поверил. Тоха, ты тупой. А может, наоборот — слишком уж умный. Но для Ромки все равно такой истукан вшивый, что в башке не укладывается, как можно быть таким. Ромка длинно выдохнул. — Катька… — слова ему давались с трудом, но он просто не хотел ее ранить. Если уж его ложь хоть немного отсрочит момент, когда Катя начнет убиваться, то он выжмет из этого все, — Думаю, ты поторопилась просто, а это не дело, нужно, эм… — он защелкал пальцами, — поделикатнее, а то спугнешь его. Какое же ты трепло, сука. И Катька сразу так оживляется, что чувство вины становится выше и шире. Пускай Ромку и задавит своим весом. Так ему и надо будет. Он ненавидел врать, и лгунов тоже не переваривал, а теперь ситуация патовая, тут правду хрен кому скажешь. — Думаешь? — и смотрит еще, затаив дыхание. Ждет, что Ромка еще раз повторит, убедит ее. А у него ком в горле и стыд. Сраный, ебучий стыд. — Да, — вышло из него тихое, тупое. Он сжал кулаки, — просто пускай он сам тоже шаги делает. Яйца же есть, а ты прекращай уже так… Не девчачье это дело — за пацаном ухлестывать. — Да я не.! — хотела было возмутиться Катя, но быстро сдулась, стоило Ромке посмотреть на нее чуть строже, — Ладно, не буду я больше голову морочить, — она закатила глаза, скрестила руки на груди, — подожду, когда он сам… Он не сделает ничего сам. И Ромка это знает. Сожаление, как плесень, разрастается на сердце. Как же с себя мерзко. Такой еблан, кашу заварил, и как теперь расхлебывать… Как рассказать! Он снова заглянул в Катины глаза, пышущие надеждой. Ей и правда нравился Тоха. Как бы все стало легко, если бы он просто выбрал её.

***

— Быстрее, — Полька, любимая заноза в заднице, скандировала одни и те же слова, направляясь в сторону дверей, — лопату Бяша у Алексея одолжил… А я принесла небольшую коробку. Она жестяная, должна сохраниться. — Почему именно сейчас, бля? — возмутился Володя. Какой-то недовольный он сегодня, — Апрель только, кто так делает… — Ума не приложу-на, — пожимал плечами Бяха. Как же я с тобой согласен, брат, — она сказала, что потом будет поздно, и что хочет все заранее сделать, потому что на выпускном не сможет ничего нормально написать. Реветь будет. — закончил он, неохотно волоча за собой лопату. — А вам ничуть не грустно?! — тут же взвилась Полька, закинув лямку сумки на плечо, — Мы же выпустимся, разъедемся! — в сердцах и с жаром поясняла она, — А если мы не увидимся больше… — она тут же скисла, спускаясь по ступенькам, — А тут хоть будет повод. Я просто боюсь очень, я не хочу терять с вами связь… Я же очень-очень буду скучать. — Да че ты так… — Володя тут же принялся ее успокаивать, приобнял даже, заверяя, — Не унывай ты, Полин! Мы ж созвонимся, письма писать будем… — Ага! — со скепсисом выдохнула Полина, легонько скинув его руку так, что Володька оскорбился, — Вы такие ленивые, что мусор вынести не можете, — похоже, она все еще не могла об этом забыть, — а тут письмо написать и отправить — задача для вас непосильная. — Я с ней соглашусь, — кивнула Катька, усугубляя ситуацию, — вы же… — Так, все, харэ блять, — рявкнул на них Ромка, подустав слушать этот неустанный треп, — погода и так говно, и без вас, трещоток, уныло, — он покосился на Тоху, который и словечка не вымолвил за последние несколько минут, только носом клевал, — дайте хоть на капсулу нормально настроимся. Тоха, лишь заслышав его голос, едва заметно зашевелился. Он будто был поглощен во что-то свое, и при этом, блять, его точно тащили на эту капсулу без какого-либо на то желания. Шел вынужденно, с опущенной головой, как солдат. Ромка вдруг ощутил, что должен хотя бы поинтересоваться по поводу его здоровья, спросить, как он, потому что всем, как будто, было побоку, либо Ромка просто слишком сильно на нем сконцентрировался и уже нихера перед собой не видел. Зато таблетки подкинуть соображалки хватило. Пришлось поравняться плечами, а затем едва слышно спросить: — Тебе нехорошо? Тоха точно не ждал того, что Ромка с ним заговорит в принципе. Когда их взгляды пересеклись, Ромка успел перехватить эмоцию на его лице, впитать ее как следует. То было удивление и какой-то… Слегка ощутимый испуг. Как будто Ромка спрятался в шкафу, а затем вылетел на Тоху в темноте с безумными животными воплями. — Так… — блять, у него даже голос хрипит, как у старика, — Немного. Просто дождь был, поэтому. Говорил очень неохотно, и это угадывалось очень явственно, еще и глаза отводил. Бесит. — Может, тогда домой? — заволновался Ромка. Он даже толком не слышал, что говорят ребята на фоне. Обсуждали поступление, шутили ни о чем и обо всем одновременно. А Ромке просто было наплевать. На все. Почему-то не мог успокоиться, глядя на Тоху, — Перенесем эту капсулу, хер с ней. — Нет, — качнул головой Тоха. Ему явно было неуютно, но он всячески пытался это скрыть, и Ромку это огорчало. Очень сильно, до скрежета зубов. Суетной такой еще, все время оглядывается, будто найдет, на что можно будет отвлечься. — Полина хочет сегодня, да и она давно об этом говорила… У меня температуры нет, поэтому перетерплю. В Ромке что-то взвилось, и он не смог сдержать вопроса, которым точно кольнул Тоху, хоть и невольно, но все же: — Ты из-за меня простудился? Из-за вчерашнего? Тоха заметно напрягся. Его плечи слегка сжались, точно хотел спрятаться, укрыться от Ромкиных вопросов. Он даже сбавил темп и остановился, а Ромка повторил за ним, наплевав на то, что остальные прошли вперед, не заметив, как заметно они отстали. Похуй, тут вопрос поважнее. Тоха поднял на него глаза. И Ромке точно дыхание сперло. То была не печаль, не что-то тоскливое… А самая настоящая, незамутненная злоба вперемешку с отчаянием. — Ром… — уголок его губ дернулся, и он сделал голос чуть тише, чтобы ребята не смогли заслышать то, что он скажет сейчас, — Скажи… Что ты от меня хочешь? Ромка застопорился от этого вопроса, не понял его будто до конца. Либо не хотел понимать. Но взгляд Антона, его хриплый, немного озлобленный и тихий голос, заставляли улавливать суть, запихивали в Ромкино сознание, отчаянно пытаясь до него докричаться. Он впервые так разволновался, словно его сейчас правда пошлют нахуй, или исчезнут из жизни, ничего не сказав. Ромка так не хотел. — В смысле? — Ромка невольно нахмурился. Он понимал, в чем дело, но мириться не хотел. Делал вид, что долбан совсем. Тоха на него смотрит так, будто Ромка кошелёк его стырил. Холодный, злой, губы в нитку сжал, глаза режут. Ромка понимает, чего он хочет. Чтоб от него отвалили, забыли, перестали под руку лезть. Только вот фиг там. Не может Ромка просто взять и сделать вид, что его нет. Антон прикусил губу, выдохнул шумно через нос, вскинул взгляд к небу, будто искал там ответы. И столько разочарования в глазах сквозило, что Ромке захотелось ударить себя по башке, да посильнее. Складывалось впечатление, что каждым своим словом он делает все хуже и хуже. — Ты нихера так и не понял, — гневно прошептал Антон, разочарованно покачав головой, и, бросив обвиняющий взгляд из-за плеча, больше походящий на раскаленный уголь, отчеканил: — пойдем. Ромка смотрел в его спину и не понимал, чего вообще хотел добиться, задавая такие вопросы. Он вымотал Тоху своим присутствием, своим желанием косить под дурачка. И он косил, лишь бы дружить и дальше, лишь бы Тохины «нет, у меня к тебе чувства», оставались в тени. Но больше уже не получится. Больше — точно нет. Тоха выглядел так, будто с минуты на минуты озвереет и просто набьет Ромке ебало, потому что устал терпеть. И все это легло на плечи, ощущаясь слишком тягостно. Ромка лишь засунул руки в карманы штанов и, ссутулившись, зашагал в сторону ребят, пока их силуэты не отдалились совсем. Под подошвой кроссовок чавкала мерзкая слякоть, но Ромка редко фукал, а сейчас стало уж точно абсолютно насрать. Вечер укрыл школьный двор мягким золотом. Солнце вышло из-за туч, и Ромка немного успел обрадоваться хотя бы чему-то хорошему за сегодняшний день. Воздух был тёплым, терпким, будто насыщенным чаем и последними днями детства. Небо пастельное, чуть порозовевшее от заходящего солнца, и всё вокруг казалось странно важным, будто запомнится навсегда. Он ведь даже не придал значение капсуле времени. И сейчас, когда в полной мере начал осознавать, чем именно он будет заниматься — его захлестнули смешанные эмоции. Они встали полукругом у старой берёзы: Антон, Ромка, Володя, Катя, Бяша, Полька — все те, кто провёл вместе не один школьный год. На земле стояла жестяная коробка с наклейкой «2004», а на крышке красовались криво нарисованные часы. Кто такой криворукий? Полька, завидя, насколько сильно изменился общий настрой, вдруг расхохоталась. — Ну ребят! — она бодро хлопнула в ладони, пытаясь всех приободрить, — Почему вы так приуныли-то? А говорили еще, что неважно это все. — Как на поминках, ей Богу, — подхватила Катя, рассмеявшись и приобняв Польку двумя руками, — вы радоваться должны, дураки, что мы до такого додумались! — Очень отрадно, — бля, ну Володька, конечно, пылал энтузиазмом, — напоминать, что скоро выпускной, чтоб совсем паршиво стало. Не хватает в сотый раз переслушать «лунную сонату», и цены не будет вообще… Полька стрельнула в его сторону глазами. — Ой, да не скоро выпуск, — махнул рукой Тоха, и Ромка внутренне изумился его стойкости, умению держаться естественнее, хотя настроение у него было в говно. Теперь он умел притворяться на все пять баллов, — давайте лучше, эм… Извлечем из этого плюсы. Мы соберемся здесь снова, это ли не есть хорошо? Может, это и правда хорошо, но все равно уныло. Очень. Ромка понимал, что не стоит отвечать ему, нужно корчить невозмутимость. Но он так хотел, блять, поговорить по-человечески. Просто как обычно позвать поиграть в баскетбол на площадке, пожрать вместе, заняться домашкой. Домашка. Чтоб ей пусто было. Сука ебливая. Мракобесие чертово. Гореть бы ей в аду за все плохое и за все хорошее. — Сейчас еще Денис подойдет… — вдруг широко заулыбалась Полина, и Ромка даже ляпнуть ничего не успел. Его быстро опередили: — Нихуя себе-на, — ляпнул Бяха, а за ним и Володя, который вдруг странно стушевался: — Как — подойдет? — и замер, блять, с тупорылым выражением лица, — А почему вы не… — Успокойся, — Тоха положил руки на его плечи и хорошенько рванул на себя. Тот едва не рухнул на него, — он тебя не сожрет, амиго. — и подмигнул шкодливо. Володя, закатив глаза, попытался отвесить ему оплеуху, на что Тоха слегка рассмеялся. И стало так хорошо от этого на душе. Пускай смеется, а не убивается. — А я уж думал, что сожрет и не подавится, — съязвил Володя, но все равно оставался нервным, продолжая озираться по сторонам, — ладно, хуй с ним, перетерплю, наверное. Нихуя он не перетерпит, судя по всему. — Так, — Полька хлопнула по крышке коробки, которую они собирались закопать, — перед тем, как писать, давайте подумаем, что вообще в эту капсулу положить. — Я свой дневник могу-на, — хмыкнул Бяша, потерев нос, — пусть через двадцать лет поржут, как я по химии двойки собирал. — Ты бы и сейчас его закопал, — не выдержал Володя, расплываясь в улыбочке этой своей мерзопакостной. — Вместе с собой, чтоб училка не нашла. — Ага, — подал голос Ромка, чтоб поддержать разговор. Он держался немного неловко, будто конечности стали деревянными, — и ключи от капсулы выбросим в речку, чтоб наверняка. Тоха, крутя в руках ручку, вставил глухо: — Может, лучше что-то нормальное? Письма там, фотки… — Тут вот не переживай! — гордо протянула Полька, выуживая из сумки фотик, — Я взяла с собой дедушкин полароид, — и подмигнула довольно. — Бля, не хочу я фоткаться, — разнылся Бяха, — я лучше дневник, все-таки, положу… — Ага, и учебники по литературе, — протянула Катя насмешливо, хлопая глазами. — Представляешь, в 2024-м достанут, а там «Муму» и «Отцы и дети». — Да ладно тебе, — фыркнул Ромка, попытавшись прикрыть Бяху. Ну дневник хочет положить и хуй с ним. — Может, в 2024-м в школах уже про нас статью напишут, на стенгазету попадем! Полина ухмыльнулась, скрестив руки на груди: — Главное, чтоб не попали в раздел «криминальная хроника». — Не, — отозвался Бяха, продолжая вдохновлённо, рассекая воздух руками, — там будет фотка Ромыча с подписью: «особо опасен на уроках физкультуры». Ромка фыркнул, пнув поблизости лежащий камушек. — Я тебе в капсулу свой кроссовок положу, — отрезал Ромка, зловредно заулыбавшись, — и через двадцать лет ты его по запаху узнаешь. Володя закатил глаза: — Вот и нашли, что писать в письме будущему себе: «Проветрить кроссовки». Компания залилась смехом, но Бяха решил нарушить идиллию: — Я с лопатой долго стоять буду-на? — пожаловался он, перебирая древко лопаты в руке. Полина длинно выдохнула. — Бяш, — произнесла она своим намеренно строгим голосом, сложив руки на груди, — ты можешь уже начинать, если что. Тебе никто в этом не препятствует, — и улыбнулась натянуто. Походу, дела у них все еще плохо идут. Бяха рассказал Ромке, что они с Полькой собачатся почти каждый день, потому что ее все раздражало. Вплоть до того, как он сидит. Ромке оставалось пожелать стальных нервов и удачи. Бяха закатил глаза и принялся копать яму рядом с березой. Ромка смотрел на нее, точно пытался в красках запомнить момент. Ее ветки слегка покачивались на ветру. — Вы, значит, князья тут стоите, а я, как лох последний, один копаю. — воткнув лопату в землю, вдруг возмутился Бяша. И че ему неймется-то… — Так ты ж говорил, что спортом заняться хочешь. Вот, считай, фитнес. — нашелся с ответом Ромка. Бяха проворчал, склонился и сгреб немного земли, сминая ее в шарик и пуляя в сторону ржущих Ромки с Володей: — Ага, фитнес… Ещё и под ваши ржачки. Давайте, может, тоже лопату возьмёте, а? Володя промолвил с каменным ебалом: — Не, я берегу себя. У меня руки — это инструмент тонкой работы. Ромка подхватил, смеясь, изредка косясь на Тоху, который, в отличие от них, херней не маялся. Он думал. Глубоко и долго. — Да-да, он же у нас пианист… Гитарист еще… Бяша опять разнылся: — Ну охуенно, спасибо за поддержку. А если я тут сдохну, кто капсулу закопает? — Не сдохнешь, харэ сиськи мять, — как надо подбодрил Ромка, а то совсем уже Бяха обленился. Девочки смотрели на них с толикой усталости, как на детей, за которыми следить надо. Бяха повозмущался еще пару раз, но яму, все-таки, выкопал. С горем, со скрипом, но выкопал. А потом, чтоб Ромка лишний раз не охуевал, размазал по его щеке небольшую горсть грязи, мол, за рот твой говяный, насладись, паскуда. Ромка тоже в должниках не остался — одарил хорошей оплеухой. Денис действительно подошел через пять минут. Немного запыхавшийся, румяный, вместо волос — мочалка. У Ромки точно такая же дома есть. Ее Сонька пожевал и выплюнул. Он ещё и табурет приволок. Нахуя? — Я… — он постарался перевести дыхание, согнувшись пополам, ставя табурет рядом с Полькой и моментально засеменив к Антону в первую очередь. Ну да, блять, с ним ведь ему комфортнее всего, — Я же не опоздал, чуваки? Полин, не знаю, зачем тебе табурет. Но вот… Достал. — Отлично, — хохотнула Полина, растирая руки в предвкушении, — на него камеру и поставим. У меня полароид с таймером, нажать нужно будет и скучковаться. А, вот оно что. Тоха окинул Дениса скептическим взглядом из-под очков. — Куда опаздывать, Бяша копать закончил только. — А, ну хорошо… — Денис покачнулся на пятках и, хлопнув в ладони, спросил, — Помочь с чем? Бяха едва не застонал: — Денчик, умоляю-на, просто помолчи. Этим ты мне пиздец как поможешь. Денис протянул свое туповатое «а-а-а» и быстро смирился. — Без проблем, — поднял он руки в примирительном жесте. Блять, его взгляд устремился к Ромке. Нет. Не надо… — Ромыч, — блять, — А че ты хмурый такой… — Тебя вот увидел, — фыркнул Ромка, и рядом стоящая Полька боднула его в бок предупреждающе, — и больше не хмурюсь. Настроение аж, знаешь, поднялось, — добавил он, сдерживая смешки вместе с Бяхой. Денис не растерялся. — Да знаю, что я хорош собой, — Денис едва ли это не пролепетал, а Ромка охуел с его раздутого самомнения, — понимаю — засмотрелся. И для кого он так из себя корчит… — Ой, блять, — Ромка закатил глаза, склонился, подобрал мелкий камушек и кинул в его сторону, — ебало завали, — он хохотнул, — эчпочмак ты недоеденный. Денис рассмеялся. — Ну ты и мазила. И откуда таких слов нахватался… Так я намеренно промахнулся, дурака кусок. Вот как можно добровольно дружить вот с этим? Тоха, ну скажи! — Бяха научил, — горделиво вскинул нос Ромка, — он же Казах. Бяха посмотрел на него до того кисло, что на секунду даже стыдно стало. Самую малость: — Я бурят, долбан, а блюдо вообще татарское! — И башкирское, — вставил Володя нарочито назидательным тоном. — Все они одинаковые, — нашелся с ответом Ромка. — Домой хочу, — не сдержался Володя, на что Денис тут же воспылал: — Привет, — как-то поздно этот дурик поздоровался, а Володя че? Володя проигнорировал! Тогда Денис решил пустить в ход тяжелую артиллерию — молча протянул пачку бананового сока. А Володя за него убить готов, блять, настолько его любит. — Не, — попытался вяло отказаться Володя. Да перед кем он так ломается… Ниче, ща сломается. Пять, четыре… — ладно, давай сюда, — он чуть этот сраный сок из рук Дениса не вырвал под Тохин хохот, — выпью, так уж и быть, не пропадать же ему, — сделал он одолжение, а Денис не смог сдержать довольного фырканья. — Все так же его любишь. Я могу ещё принести, у меня дома… — заметил он с улыбкой. Володя стушевался и ответил сконфуженно и быстро: — Ага, пасиб. Не надо. Что происходит, блять? Разве они общались так хорошо? Ромка ж помнит, как Володька вообще с этим чучелом не разменивался словами толком, а теперь что стало… Предатель! И, возможно, Ромке померещилось, но Денис будто в момент просиял после этого жалкого подобия благодарности. Ромка точно в дурдом попал. Где он? Чем он, блять, занимается. А, да, Бяха ж уже выкопал яму. — Так, теперь давайте сфотографируемся, — подбоченившись, скомандовала Полька, вытаскивая свой полароид, — как раз все в сборе. Вставайте давайте. Катюша попробует сфоткать. Надеюсь все попадем. — она с легким сомнением передала Катьке фотик, на что та, демонстративно поклонившись, улыбнулась. — Давайте плотнее, а то половина в кадр не влезет, — строго добавила Катя, уже прикидывая, куда встать. Она поставила тяжёлый «Полароид» на табуретку напротив берёзы, подкладывая под него чей-то учебник, чтобы объектив держался ровно. — Всё, не дышите, — строго приказала она, щёлкнула маленький переключатель и объявила, подбегая к остальным: — Десять секунд! — Ага, и сейчас кто-то моргнёт, — протянул Бяша, уже косо ухмыляясь. Володя подтянул Бяшу за локоть, тот ворчал, что «ему и так душно», но послушно встал. Ромка оказался сбоку, Тоха — рядом, неловко засовывая руки в карманы. Полина, смеясь, втиснулась между ними, а Денис в последний момент подпрыгнул сзади, сунув в кадр только свою ухмыляющуюся морду. — Семь… шесть… — считала Катя, забираясь сама в крайний левый угол. Она улыбалась натянуто и продолжала считать, и так от этого момента бросало в ржач, но приходилось стоически терпеть, чтобы не испортить фотографию, пленку же жалко. — Быстрее, у меня лицо уже дёргается столько лыбу давить, — буркнул Ромка, чувствуя, как Тоху трясет от смеха, — А так точно все влезут? Ты ж не видишь, че фоткаешь, — засомневался он. — Влезут. — парировала Катя, заулыбавшись ещё страшнее и выпучив глаза. — Так… Четыре, три… — Денчик, ты только рожи не строй, на… — попросил Бяха. — Ты что, я бы не стал, — нагло соврал Денис, а сам в конвульсиях бьется от смеха. Один. Щёлк. Камера выплюнула карточку. Катя, с довольной улыбкой, подхватила её и, придерживая за белый край, слегка потрясла в воздухе. На сером прямоугольнике медленно проступали силуэты — они, стоящие вплотную, с лёгким ветром в волосах, с этой берёзой за спиной. Навсегда юные, навсегда улыбчивые и немного неловкие. — Вот, — сказала она, передавая фото Володе. — В капсулу. Через много лет посмотрим и вспомним, какими мы были. — Все-таки скривил ебало, — заметил Ромка, закатив глаза, — испортил фото! — Я его скрасил! — гордо заявил Денис, указывая на себя пальцем, — Глянь, какая красота. Ага, красота. Ромка всмотрелся в фотку вместе с остальными. Все улыбчивые, по-смешному нервные, с натянутыми улыбками, и видно, что с секунды на секунду их прорвет на громкий смех. И один только Денис скосил глаза и высунул язык, показав большой палец в камеру. — Все похерил… — выдохнул Ромка. — Зато смешно! — нашла и тут плюсы Полька. Ромкин взгляд упал на Тоху. Тот стоял, безмолвно разглядывая, как медленно, будто нехотя, проявляются их лица. Было в этом что-то щемящее: момент ещё тёплый, но уже превращающийся в прошлое. — Мы такие хорошенькие, — пролепетала Полина, выдернув фотографию из рук Тохи, — Я вот с Катькой вообще… Ну красотки. — она вдруг нахмурилась и скомандовала снова: — Теперь быстро пишите свои письма! Я сейчас фотографию в капсулу положу. Ромке хотелось бы копию получить, и стало даже немного грустно, что единственная фотография, на которой они все вместе запечатлены, отправится в капсулу. А там все выглядели хоть и немного зажатыми, но счастливыми, в моменте. Ромка ведь сможет посмотреть на эту фотографию только спустя лет пять? Двадцать? От этого стало так тоскливо. Пока он топился в унынии, наблюдая за тем, как фотография отправляется в жестяной ящичек, все уже начали спешно заниматься своими письмами. Тоха, положив листок бумаги на ствол дерева, принялся вписывать свои мысли. Ромка допер только в последний момент, что нужно, как бы, уже начинать адресовывать письмо будущему себе. Но вот незадача — он вообще не знал, о чем писать и о чем, блять, у себя спрашивать. Он немного замялся, а затем принялся вытаскивать тетрадь с ручкой, когда Катька посмотрела на него с таким укором, что впору было начать писать заранее, но Ромка, как обычно, решил пропустить подходящий момент. Он попробовал сесть на неудобный, холодный бордюр, положил учебник на колени, а сверху — лист бумаги. Для удобства. И замер на секунду с зажатой в ладони ручкой. Взгляд невольно скользнул по остальным. Полька увлеченно писала в своей тетрадке, Катька плотно задумалась, склонившись над листком, Володя лениво проводил ручкой по клетчатой странице, Бяха с Денисом о чем-то шутили и переговаривались, а Тоха… Взор задержался на нем подольше. Тоха стоял с поджатыми губами и всматривался в свои записи так, словно оставил на бумаге слишком много невысказанного. Будто и впрямь отнесся к этому намного ответственнее и хотел о многом спросить. Ромке стало не по себе, когда наконец пришло понимание. Он вернется к этому письму только спустя несколько лет. Откроет ящичек вместе со всеми и проверит содержимое, а затем начнет вчитываться в собственные строчки. Возможно, полностью позабыв и подумав: «это реально писал я?». На секунду он прикрыл глаза, точно пытаясь сосредоточиться, понять, о чем хочет спросить. Он думал о школе. О пустующих длинных коридорах, с теплотой вспоминал об учителях, которые терпеливо и ответственно подходили к его успеваемости, журили его при любом удобном случае и помогали со всем, чем нужно. Вспоминал румяную и щедрую на порции повариху в столовой, ее широкую улыбку. Думал о своих друзьях, с которыми придется расстаться, когда прозвенит последний звонок, когда они, нарядные и ставшие чуть взрослее, скажут Ромке печальное, разрывающее сердце: «Мы больше не будем ходить в школу вместе. Не будем обедать вместе, и прогуливать всей компанией тоже не получится вместе». Ромкины пальцы стали холодными, чуть подрагивали от того, как он сильно сжал ручку. Его взгляд снова упал на Тоху. Тот уже дописал и, шмыгая носом, посмеивался над чем-то вместе с Денисом, когда как Володя не знал, как подступиться к ним. — Вот прикинь, если б у кур были зубы, — серьёзно заявил Тоха, продолжая с жаром, — они бы нас всех сожрали. — Ага, — подхватил Денис, — и бегали бы в «адидасах». Оба заржали так, будто это было ебать каким смешным. Денис хлопнул Тоху по спине, и они начали спорить, какой цвет кроссовок подошёл бы курице-убийце. Куда вообще Ромка попал. Ну, главное, что Тохе не грустно. Это радовало, несмотря на абсурдность их разговоров. Мозг, наконец, лихорадочно заработал, и Ромка нашелся с нужными словами. Он понял, что хочет оставить не совет, а кусок себя — таким, какой он есть именно сейчас, с этими людьми, в этом возрасте. Будто в груди в одно мгновение стало тесно, а пальцы сами нашли строчку. «Здоров. Я че пишу-то… Надеюсь, что у тебя все заебись. Мама выздоровела? Не забывай о ней, иначе я дам тебе пизды, и похуй, что мы — один человек. Следи за тем, как она ест, звони ей чаще, а если денег нет — достань, чтобы звонить каждый день. Ты же поступил, да? Да, ты туповат немного, но ведь поступил? Я надеюсь, что ты станешь хорошим милиционером, не заставляй меня разочаровываться. А если ты все-таки поступил и у тебя все хорошо — я горд, что ты это я. Ты ж поддерживаешь связь с ребятами? Если нет, Бяха тебе начнет ныть в трубку. Говори с ним чаще, девочек береги. Володька, надеюсь, тоже поступил в консе… Бля, какое-то слово мудреное, нахер его. Тебе ведь тоскливо, да? Если ты выбрался из этой дыры, я рад за тебя, но могу представить, как несладко приходится в другом городе, вдали от близких людей…» Ромка выдохнул, а затем, еще раз окинув смеющегося Тоху взглядом, ощутил тепло и вписал кривое, расторопное: «У Тохи все хорошо? Ты поговорил с ним в этот день? Не забывай о нем тоже, бери в пример, учись, как он. И пригляди за ним, он ж сам за собой не может». Ромка слышал разрозненные смешки и комментарии ребят. Слышал шорох бумаги, когда Полина, сложив свое письмо, отправила его в капсулу, а следом за ней и Катька с Володей… — Тоха, блять, — заголосил Денис, и Ромка невольно отвлекся от письма, — ну дай я в уголке член нарисую, жалко, что ли… На что Тоха, отбиваясь от его назойливых рук, отвечал почти ревностно: — Это мое письмо, отстань. Свое изрисуй черте чем. Надоел уже со своими глупостями. Пирата нарисуй, попугая давай… — У меня попугай получится никакущий. Ты мне нарисуй, художничек. — не отлипал Денисыч, на что Тоха, закатывая глаза, реально взялся за это, бурча себе что-то под нос. Ромке показалось это невероятным. Тоха такой другой. Не такой, как с ним. Более развязный, более… Свободный в выражениях и действиях. По его довольному лицу было заметно, что ему хорошо. Что он счастлив с кем-то еще. Он не всегда грустный, ему не всегда больно. Ромка не смог подавить глуповатой улыбки. Глаза вновь скользнули по написанным строчкам. Нужно было чем-то закрепить, завершить нормально, чтобы, прочитав письмо, у Ромки не сложилось впечатление, будто он писал себе впопыхах. Он будет собой не очень доволен в таком случае. Ответственно подойти хочет. — Дай угадаю, что ты написал, — проворковал Володя, подходя к Тохе намеренно медленными шагами, которые точно действовали тому на нервы, — «Я научился готовить?». Тоха пораженно выпучил глаза. — Откуда ты узнал, жук?! — он прижал свой листок к груди, продолжая с жаром, — Ты же подглядел! — Я стоял в трех метрах от тебя. Каким образом… — скукурузил Володя лицо. И вся компания залилась смешками. Все ощущалось до того хорошо, что Ромке захотелось заключить ту же Польку с Катькой в крепкие объятья, сказать что-то душещипательное Володьке с Бяхой, дать совет Денису, а Тоху… Тоху хотелось не обидеть. Ромка выдохнул длинно, затем вдохнул и снова повторил. Он правда долго думал, но единственная мысль, пришедшая в сознание, не оставляла его до сих пор, как будто это правда было чем-то единственно важным и верным. Он, собравшись с духом, наконец вписал: «Ты нашел того, кого сейчас любишь?». И не смог не скривиться. Любишь… Какое же спорное, двусмысленное и источающее что-то неприятное слово… Ромке захотелось смять листок в комок и выкинуть куда подальше, но, собравшись с силами, еще раз взглянул, думая о том, как это можно будет исправить… И вдруг до него снизошло озарение, он аж весь наэлектризовался в момент. — А у Дениски скоро днюха-на, — заслышал Ромка бодрый голос Бяхи, а затем сконфуженный ответ Дениса: — Ты что, все еще помнишь… — Я, чет, и не забывал. — Постойте, — Тоха прервал их едва ли не удивленно, — а когда у тебя… — он запнулся, — Почему я ничего не знаю? — Двадцать девятого апреля, — ответил за Дениса Бяха. Точно, Ромка как-то тоже совсем запамятовал, — Мы раньше у него собирались и играли в приставку, а иногда… — В прятки! — Слишком уж воодушевленно ответила Полька, пытаясь подглядеть, что там у Катьки в письмеце. — Да, в прятки… — кивнул Бяха, переминаясь с ноги на ногу, — Только вот, Ромыч херово прятался, его сразу находили, а вот Володя как под землю проваливался. — Я просто не пытался даже… — вздохнул Ромка, решившись было оправдаться. — Ага, — Бяша туповато заулыбался. На его щеке красовалось пятно грязи. Через жопу копал, походу, — а когда находили — обижался. Ромка тут же взвился, но то тоскливое ощущение и чувство потери вмиг улетучились: — Да кто обижался, мудень! Я просто усложнять вам жизнь не хотел, а вы потом как кони ржали, что я на видном месте сижу… — Ром, ты прятался за занавеской. — решил Володя внести свою лепту. Ну конечно, блять, мало же Ромке унижений в этой жизни! — И в шкафу. — добавил Бяша назидательно. Хуй важный, хоть и не бумажный. — Блять, да идите вы нахер. — закатил глаза Ромка. Он хотел закончить с письмом, почти дожал, а эти… Блять, помешали, — Я уже вырос из пряток, харэ… — Да, Ромка же у нас такой взрослый… — хихикнула Полька, прикрыв ладонью улыбку. Ромка вздохнул почти что обреченно: — Полька, хоть ты не начинай. — он прозвучал резче, чем хотелось бы, но спохватился поздновато. Пришлось сместить фокус внимания на Польку и тут же пожалеть о том, что не проконтролировал свой тон. Полька не растерялась сначала, выдавила улыбку: слегка робкую, слабую, и попыталась продолжить в том же ключе. — А что такое, чего это мы такие… — но, видимо, что-то во взгляде Ромки ее смутило, потому она застопорилась, спрашивая взволнованно, — Ромочка, ты чего… — Да ничего, — Ромка невольно смял край листка пальцами. Он практически осязал Тохин взгляд на себе, который укалывал, и становилось совсем не по себе. От того, как грубо он общался с Ромкой полчаса назад, как избегал зрительного контакта, как не хотел говорить, — просто сосредоточиться не могу. — Ромка, вопреки всему, вновь опустил глаза на свое письмо, — Я почти все написал. Сорян, мозг кипит. — Ну хорошо, — рассеянно ответила Полька, явно не очень удовлетворенная подобным ответом, — тогда дописывай и положи в ящичек. Все уже закончили. — Да. Понял, — ответил Ромка, игнорируя разговор Дениса и Тохи на фоне. Они были так сильно увлечены друг другом, что Ромка не мог понять… Почему Тоха не улыбается ему так же, почему они не могут просто нормально общаться и дружить, без всех этих… Он тут же остановил ход своих мыслей. Злиться не хотелось, потому что это бред. Ромка снова забывается, просит о невозможном, потому что эгоистичен в своих желаниях. Ведь Тоха смотрит на Дениса именно как на братана, товарища, а на Ромку… Он прикрыл веки, а затем тряхнул головой. Думать вообще не хотелось. Ни о Тохе, ни о том, что он сделал вчера, потому что если Ромка начнет, его заколотит слегка. Не нужно вспоминать. Письмо… Точно же, его оттолкнуло «люблю» в собственном письме. Он сглотнул ком, а затем… Ромка даже не понял, в какой момент просто перечеркнул этот вопрос, и с жаром, образовавшимся в груди, исправил на робкое, неловкое: «Ты нашел свой зеленый?» И, аккуратно сложив листок бумаги, с каким-то даже трепетом поместил письмо в жестяной ящичек. — Мы уж думали, что ты никогда не допишешь, столько возни было, — запаясничал Володя. Полька вдруг улыбнулась очень лучезарно. — Представьте, как мы сюда вернемся, и… — И будем искать этот сраный ящик, — добавил кисло Бяша, на что Полька тут же надулась. — Тебе не нравится, что мы придумали? — спросила она до того опечаленно, что Бяха явно пожалел о том, что съязвил. — Нет, просто… — Бяха стушевался. Бля, ну кто ж так с дамой общается, — Мне чет грустно стало, что мы в такой пасмурный день, и все как-то не в духе были. — А мне вот все равно, — встряла Катька. Она выглядела куда более воодушевленной. Точно так же, как и Денис, — я очень рада, что мы оставили кусочки себя… Это же здорово. — Так-то ты права, — Тоха был удивительно разговорчив. Обычно это Ромка пытался его разговорить, а тут он… Был слишком уж спокоен. — давайте закапывать, что ли. — когда Бяха потянулся за лопатой со вздохом, Тоха добавил, — Нет, Бяш, давайте руками. — Руками?! — заверещала Катька, — у меня маникюр испортится, это уж как-нибудь без меня… — Ой, а кто нам тут минуту назад затирал, как это все здорово, что мы такие сплоченные, — фыркнул Володя. — Ну не лезть же мне в грязь руками… Еще и земля сырая. — Ну, как хочешь, — пожал плечами Бяша, — а вы, братаны, ай-да руки марать, как нехуй делать. В тот момент Ромка пожалел, что родился мальчиком. Хотелось в сторонке постоять вместе с Катькой и Полькой. Он вздохнул и, поднявшись с бордюра, принялся засыпать небольшое углубление землей. А Тоха с остальными делали это с большой охотой.

***

Ромка шел за ним, не зная зачем. Просто Тоха сообщил, что ему в библиотеку зайти надо, и Ромка понял, для чего… Он же ищет ту самую книгу, которую Ромка одолжил сегодня. Для него. И которую ссался отдавать, потому что пиздец, потому что Тоха взбесится, если он только попробует. Тоха и взбесился. Обернулся на него и, пригвоздив Ромку взглядом к земле, проговорил раздраженно, почти злостно: — Иди за мной. — Ромка даже ответить ничего не успел, как Тоха, сжав его запястье, поволок его за школу, при этом шаги его были широкие, темп — быстрый. Ромка практически осязал его злость, и от того волнение в глотке застряло, затрепыхалось что-то неприятно. «Не нужно», — взмолился Ромка, — «не петушись на меня, я этого не хочу. Просто давай поговорим». Он смотрел в Тохину спину, которая резко напряглась, стоило ему понять, что Ромка целенаправленно идет за ним, хочет чего-то… Он чувствовал взгляд Ромки на себе весь день, и это его, скорее всего, вымотало. Но Ромка ведь переживал, жопу рвал. Не мог по-другому. Он выронил дрожащий выдох, когда Тоха, не жеманничая, рванул его за руку, чтобы Ромка встал у стены, а Тоха — напротив него. Дышащий чуть чаще. Это было… Хреново. Тот смотрел на него как будто через пламя. Взгляд напряжённый, сверкающий, словно вот-вот сорвётся в крик. В его глазах плескалось всё сразу: обида, злость, едва различимый страх. Будто он хотел врезать. Не кулаком, а вот этим взглядом. Чтобы Ромка понял уже, что Тохе хуево от его действий. Ромка видел собственное растерянное отражение в его глазах. Он смотрел, не отводя их, и в них было столько невысказанного, столько душераздирающего, что невольно захотелось отвернуться. Зрачки сузились, губы крепко сжались, почти до побеления, но дрожь в уголке всё равно выдаёт, что Тоха на грани. Слова уже кипят внутри, но рот будто не открывается. Потому что если заговорит, то однозначно скажет то, что потом не заберешь обратно. — Рома. — Тоха говорил с нажимом, с короткими паузами. Его голос не дрожал. Он выходил удивительно ровным, — Давай поговорим. Хотелось закурить. Пиздец как. Пальцы то и дело тянулись к карману штанов, но он пресекал себя, не подавая вида, что нервничает, как болван. — Ты за книгой шел? — спросил Ромка, прощупывая почву. Он старался быть сдержанным, но по Тохе было видно, что не всралась ему эта книга, ему нужно лишь согласие на диалог, — Я её сегодня одолжил в библиотеке, если хочешь… — Нет. — обрубил Тоха, — Рома. — еще раз, удар за ударом. Как на ринге, когда приходится уворачиваться, но соперник тебя подставляет и наносит решающий в живот, и Ромке приходится согнуться пополам, — Поговорим. А говорить совершенно не хотелось. Потому что это будет означать конец. А Ромка не тупой, умеет схватывать, когда надо, но притворяться глупым — лучший выбор из всевозможных. Так можно оттянуть неприятный диалог, увильнуть, успеть построить баррикаду. Но Ромка нихера не успел. Тоха застал его врасплох абсолютно всем. Его прикосновения перестали быть осторожными, он хватал бездумно, сжимал Ромкино запястье, но при этом все равно переживал, что ненароком заденет, огорчит. И это было настолько его, блять. То, как Тоха злится, хочет оттолкнуть, но все равно не может быть достаточно жестоким, чтобы Ромке вдарило по самое не балуй. Но сейчас он выглядел куда строже. Слова приобрели какую-то твердость, уверенность, будто Тоха знал, что сказать, и не собирался колебаться. — Ну, говори, — Ромка постарался сделать так, чтобы голос не хрипел, но вышло немного нервно, — я, вообще, тоже хотел поговорить. Антон смотрел, не таясь. И что-то в нем было Ромке незнакомо. То ли пропало то обожание, то ли весь он переменился, хуй знает. Но Ромка перестал быть уверенным в том, что его слова будут иметь хоть какой-то вес. Как если они больше ничего не значат и не смогут никак разубедить. Тоха засунул руки в карманы штанов. Может быть, хотел казаться чуть внушительнее, но Ромке побоку на это, Ромка смотрит не на то. — За тот раз… — он запнулся, а Ромка распереживался в моменте, потому что он не хотел об этом говорить. Не хотел, блять, вспоминать. Ему не нравится это совершенно, — Ты меня извини, но так было нужно. В Ромке что-то щелкнуло. «Так было нужно?» — хотелось спросить гневно, — «С хуя ли так было нужно?». Ромка думал, что он жалеет, но сейчас, присмотревшись, понял — нихуя. Никаких сожалений не угадывалось на его лице, только что-то промерзшее, ни капельки не раскаивающееся в своем поступке. Ромке не верилось, что это так. Не может, блять, быть такого. — Нужно? — вырвалось из него тихое. Так бывало, прежде чем он успевал разражаться тирадой, — Ты хоть знаешь, что могло… Тоха ответил скупо и до того сухо, что Ромка накрепко сжал зубы: — Знаю, — ответил холодно. И что-то в Ромке надломилось слегка, треснуло, — потому и поступил так, — Тоха поправил очки на переносице, и благодаря этому движению Ромке удалось завидеть, как сильно подрагивают его руки, — и я не жалею. — Не жалеешь? — Ромка не был уверен, вышли ли из него слова. Он будто двигал губами беззвучно. — Не жалею, — повторил Тоха, заглянув в глаза решительно. Я не верю. Ромка смотрел на него долго, внимательно, будто пытался докопаться глазами до совести, до того слоя, где должно было родиться раскаяние. Но там было пусто. Когда слова выпорхнули и Ромка перестал себя контролировать, то тайное и то, о чем он не хотел заговаривать, оголилось в момент: — Ты поцеловал меня, — Тохе будто залепили пощечину, — зная, что я не хочу. — Ромка перестал себя узнавать. Не понимал, почему пытается ткнуть Тоху носом в собственное говно, зная, что это бесполезно. Может, потому что надеялся, что тот, все-таки, не считает так на самом деле? — Что у меня… — он осёкся, не договорил. От стыда, от того, что не хотелось к этому как-либо возвращаться. Он едва сдерживался, чтобы не переходить на высокие тона. — И ты даже не считаешь, что сделал что-то не так? Тоха вздохнул. — Ром, — и обращался, как к чужому. Без ужимок, без того мягкого «Ромка». Ромка ведь думал, что они сблизились, но сейчас… Что стало с ними… — то, что случилось в тот вечер, когда мы поговорили по телефону и ты приехал… — его голос немного дрогнул, либо Ромке просто показалось, но Тоха в этот момент избегал взгляда, не желал смотреть в глаза, — Это было ошибкой. Мы не должны были так торопиться. Да с хрена ли! Ромка ослышался будто. — Потому что я тогда импульсивен был, я просто хотел быть рядом. — Тоха спешно поправился, сложил руки почти что в молитвенном жесте и рассек воздух автоматично, рассуждая вслух, — Нет, я думал, что выдержу, что мне этого достаточно будет, но… — он стянул очки с переносицы и устало потер веки, — Я правда… Я не просил такого. — О чем ты не просил, блять? — глухо проговорил Ромка. В нем точно забурлило что-то в тот момент, злость набирала обороты, а он не хотел срываться, — Тебя все устраивало, я все охуеть как хорошо помню, так че теперь шину сменил… Антона так резко захлестнула волна гнева, что он едва сдержался от того, чтобы не шагнуть к Ромке угрожающей поступью, но лишь дернулся в его сторону слегка: — Я, может, и сменил, но я не просил о такой близости. — он злостно ударил себя в грудь. Воздух стоял прохладный и приятный, пахло влажной землей, но атмосфера… Ромка хотел выплыть из нее, пока еще не поздно, — Я не хотел быть тебе другом. Был уговор, а мы его похерили. Не хотел быть другом. Ромка не сразу понял, что именно застряло в горле. Слова Антона прозвучали тихо, без злобы, но в них не было ни единой зацепки, за которую можно было ухватиться, будто он вычеркнул его заранее, даже не пытаясь оставить шанс. И от этого было больно. Не обидно — именно больно. Впервые. — Так, блять, все ж в порядке было, — не понимал Ромка, пытаясь все сгладить, — общались же нормально. Я, блять, нихуя не понимаю… Тоха его перебил: — Это для тебя все было в порядке, а я вот… — ему тяжело давались слова, — Мне только хуже стало от этого всего. — его губы дрогнули, — То, что я сделал… Я больше не смогу смотреть тебе в глаза и делать вид, что между нами ничего не случилось. — Ромка сглотнул, — Раньше вот мог, потому что не переходил черту, а теперь… — он мотнул головой почти обреченно, — Я просто не хочу. Я продолжу желать большего, и кто знает, что я… Ромку будто оглушило в момент. Он хотел найтись с весомым аргументом, но мог только позорно мямлить, осознавая с досадой, что весь его план безнадежен: — Я знаю, что ты ничего мне не… Тоха вдруг замолк, сомкнул губы покрепче, а его глаза расширились, как будто он хотел Ромку ткнуть в очевидное, но Ромка упрямо противился. Он выдохнул почти на грани: — Ром, очнись. — Тоха развел руками, — Я уже сделал. Я полез к тебе, хотя все знал, и ты все равно будешь мне с этим вот невинным видом втирать, что все в порядке? — он практически взмолился, — Ром… Ромкин рот будто оказался переполнен. Не словами согласия, а сопротивлением. Ему хотелось протестовать, показать, что ему тоже херово, что не один Тоха бедный и несчастный. Не он один страдает от всей этой неразберихи. Какого хуя Ромка вообще под него прогибаться должен… Фразы, вылетевшие изо рта, больше не сквозили осторожностью. Ромка говорил с паузами между словами и смотрел пристыженно. Самую малость. Потому что его вымораживал расклад, в котором ему приходилось проговаривать вслух подобные вещи: — Думаешь, мне легко сейчас и я тебя нахуй послать не хотел? — Тоха открыл было рот, как Ромка его заткнул фразами. Он не желал переходить на грубый тон общения, но положение, в котором они находились, вынуждало, — Я тоже не смогу забыть, как ты меня поцеловал. — Ромка сделал шаг вперед, но Тоха, что было ожидаемо, не сдвигался. И столько неподдельной злобы на его лице мелькало, — Но даже так… — пыл чуть поутих, и Ромка постарался вместо камня подложить подушку, чтобы смягчить твердость фраз ранее, следующими, — Я не хочу, чтобы мы все так… Чтобы мы из-за такого перестали разговаривать. Тоха сглотнул, а затем ответил твердо: — А я хочу. — он тоже ступил вперед, тем самым оказываясь непозволительно близко к Ромке. Тот чувствовал его дыхание на своем лице, считывал эмоцию, видел, как желваки ходят на скулах, как дышит через нос шумно, будто находится на грани. Ромке хотелось прикрыть глаза. От близости его состояние быстро ухудшалось, но он стоически выдерживал эти глупые порывы, которые, по плану Тохи, должны были его спугнуть. Он думал, что Ромка сейчас деру даст, если нажать, нарушить границы, встать близко, напомнить о недавнем, вчерашнем. Но Ромка не был слабым. У Ромки закаленный характер и удивительное терпение, поэтому бесполезно было использовать подобные махинации, — Меня вымораживает уже, что все должно быть по-твоему. Я, блять, тоже человек, у меня… Они ведь не враги друг другу. Даже другом не хочет быть. Эти слова распухали в голове, громыхали в висках, забивали всё остальное. Ромка пытался зацепиться за что-то: за воспоминание, за шутку, за любую мелочь, которая могла бы доказать, что это ошибка, что он неправильно услышал. Но всё было бесполезно. Ромке не нравится, что все происходит вот так. Он не хочет больше херню всякую втирать, чтобы задеть. Он ведь не желал такого. Он просто рядом быть… Взгляд Ромки был будто разодран, точно кто-то взял и вырвал из него привычную твёрдость, оставив только обнажённую, пульсирующую боль. В этой глубине не было ни тени спокойствия, только лихорадочный блеск, рвущийся наружу, и хищная дрожь зрачков, которые цеплялись за Тоху, словно за единственный оставшийся берег. — Неужели ничего нельзя сделать? — Ромка прошептал это на грани, вглядываясь в чужие радужки. Кричать не нужно, Тохино лицо находится напротив, его дыхание жалит, но Ромку не тошнит, хоть и колотит немного, закурить хочется. Он смотрел так, будто каждое мгновение приближало разлом, и уже ничего нельзя было сделать, чтобы его остановить. Там был страх — густой, удушающий, как едкий дым сигарет, — и он обволакивал. Ромка, казалось, даже дышать боялся слишком резко, чтобы не спугнуть остатки того, что их ещё связывало. Тоха вдруг посмотрел на него по-другому. Будто видел сквозь него целый июльский вечер: тёплый, длинный, пахнущий речной водой и чем-то домашним. Его взгляд был мягок, как если бы он случайно коснулся плеча кончиками пальцев и замер, не решаясь убрать руку. Он будто держал в себе невысказанную фразу, перекатывая её внутри, проверяя, не рассыплется ли она, если отпустить. Смотрел стыдливо, но прямо, как если не хотел произносить вслух, но давая понять серьезность намерений. То, как он мечется по Ромкиному лицу, как бегает взгляд от глаз к губам и снова к глазам. Его рот приоткрылся, но так же быстро закрылся обратно. Видимо, хотел попробовать сказать, но передумал. А Ромка все понял. Тоха поставил ультиматум. «Либо будем вместе, либо расходимся». И Ромку это в момент сгубило. Все произошло только вчера, Ромка даже не успел этим обработаться, переварить, осознать. Он убивался от Тохиного безрассудства, сидел один в комнате и долгое время тупил в стену, как если не имел возможности встать. Просто сил, сука, не было. А Тоха просто взял и вот так все вывалил? На следующий же день. Это было так неправильно, что рот мгновенно гнилью наполнился, но Ромка сдержался. Воздух холодил пальцы, и он машинально засунул руки в карманы олимпийки. От плевка ветра вдруг стало противно, Ромку будто охватил озноб. Но это было не так. Все дело в Тохе. В его тупых, импульсивных действиях и словах. В его взгляде режущем из-под стекол очков. В его, блять, расправленных плечах, что сбить спесь хочется. Ромка никогда не разговаривал так… Жалко, так уязвимо и тихо, словно из него выкачали воздух: — Зачем ты так со мной поступаешь? Зачем… Что Ромка сделал не так? И почему именно его нужно было выбирать? Зачем чугунный котел ему на голову вешать? И без того было тяжко. Это был его первый поцелуй, и Ромка хоть и не был обозлен, потому что Тоха предусмотрительно, как сраный джентльмен, надел маску, но оказался в такой растерянности и полностью опустошенный, что проще было просто обвинить, чем вариться в этом дерьме без шанса получить нормальное «извини», а не плевок в лицо. С Ромкой так нельзя поступать. У Ромки есть сердце, он не состоит из железа. Ромку ломали, жалили, пачкали. И сейчас вот так, когда от всего его корежит, делать этот непонятный, жестокий по отношению к нему, блять, вброс… По-скотски. И Ромка лишь сейчас понял, ради чего это было устроено. Тоха хотел нанести последний удар, потому не жеманничал, ставил ультиматум, подходил непозволительно близко и говорил, что ему не жаль, что все так вышло. Тоха действовал наверняка, но с удивительной точностью. — Ром, а теперь послушай меня. — его голос стал стальным, взгляд — прямым, колючим, шершавым в каком-то смысле. Тоха смотрел с вызовом, — Не вылавливай меня в школе, не ходи по пятам, не заговаривай со мной и ни о чем не спрашивай. — голос стылой, а плечи напряжены до предела. Он кашлянул коротко, и добавил глухо, — Не пытайся что-то решить. Я тебе больше не позволю мне голову морочить. Тоха вдруг отвернулся, выплюнув эти слова, и Ромка запаниковал, потому что осознал, что они могут стать последними. Он действовал почти что на адреналине, словил Тохино запястье в воздухе и накрепко сжал: — Останься. — Ромка не знал, откуда этот панический страх взялся. Он никогда не просил никого и ни о чем так отчаянно, так тупо, так по-мальчишески, — Погоди… Погоди, послушай… Тоха посмотрел на него с такой усталостью, что впору было провалиться сквозь эту рыхлую, сырую землю. От простуды его голос звучал немного гнусаво, немного по-иному, но надтреснутый тон, с которым он говорил, невозможно было скрыть: — Зачем это все, Ром? — уголки его губ дрогнули, и в Ромке что-то запекло. — Мне же плохо, и тебе хреново… Я не понимаю, почему ты так за меня держишься. — Тоху бросало из стороны в сторону, будто внутри него натянули тугую проволоку и теперь дергали за оба конца. Он пытался держать спину, сохранять голос спокойным, но каждый Ромкин шаг навстречу, каждый взгляд, в котором смешивались требовательность и страх потери, рвал его изнутри. — Мы же от силы друг друга три месяца знаем… Ромка ответил тише, как будто то хрупкое между ними могло снести легким порывом ветра, или голосом, ставшим громче, неосторожнее: — Ты мне важен, ты мой друг. Антон стоял, как вкопанный с несколько секунд, а затем резко замотал головой, аккуратным движением разжимая Ромкины пальцы, тем самым высвобождая запястье. Весь в напряжении, будто мышцы держали на себе целую конструкцию, чтобы не рухнуть, не дрогнуть, не отклониться. Он смотрел на Рому прямо, не отводя взгляда, и в этом не было ничего покаянного. Только решимость. — Я тебя люблю. Сказал без обиняков, без зазора между голосом и смыслом, без спасительной иронии, без привычного «ты и есть зеленый», и даже не глядя в сторону. Прямо в лоб. Грубо, даже немного страшно по своей ясности. И повторил еще раз, чтобы дожать, но уже шепотом: — Я тебя люблю, Рома. Ромка немного отступил назад, как будто его хлестанули плетью. Впервые Тоха не прятался за фразами вроде «ты для меня важен». За взглядами, которые можно было интерпретировать по-разному. За мимикой, молчанием, косвенными знаками. Он сказал. Вслух. И у Ромы что-то резко сдвинулось внутри. Будто под ногами треснула доска, и всё, на чём он стоял, чуть сместилось в сторону, оставив его не на земле, а в воздухе. Он стыдливо опустил взгляд, словно глаза Антона вдруг стали опасны. Внутри всё шумело, как после удара мячом в висок. Мысли не поспевали за реакцией. Он чувствовал, что должен что-то сказать, но язык стал ватным. Как же это неправильно. Как же инородно ощущается. Тоха же еще молод, у него все впереди. Они оба всего лишь подростки, которые оказались в невыгодном положении. Ромка не почувствовал ни жара в груди, ни волнения, как пишут в книжках. Не было рвущей нежности, не было замирания сердца. Было неуместно. Будто фраза вошла в его голову остро, неловко, и ничего красивого в этом не было. Но Тоха и не пытался красиво. Он будто намеренно показывал свою любовь, какая она есть: неправильная, тяжелая, волнительная и ни разу не хорошая. Он снова глянул на Тоху. Тот не отвёл глаз. И в этом было не давление, а упрямство человека, который наконец вытащил из себя то, что гнило в нем все эти месяцы. Диссонанс был в каждом сантиметре его тела. Сука. Что сказать… — Я… — вышло из Ромки скрипучее. Он проиграл, опустив глаза, взирая на собственные кроссовки, побывавшие в грязи, — Тох, не говори этого. Не нужно. Ромка еще не был готов слышать, но странная легкость в груди открыла ему доступ к кислороду. Что такое… Ему ведь всегда было не по себе от этих слов. Они сочились грязью, помоями, смердели вонью. А тут вот… Будто от того, что это говорил Тоха, становилось проще и чище. — Да, зря я так делаю, — Тоха рассмеялся до того неестественно, что Ромка от непонимания оцепенел на месте, — ты же не хочешь этого слышать. Тебе это все не нужно. Я знаю это, но больше молчать не могу. Ты уж прости. Это не так. Ромка и без того знал значение слов «ты и есть зеленый». Но услышать это… В его словах не было патетики. Была правда: сырая, неотполированная, та, что не требует украшений. Он говорил, как будто держал чьё-то лицо в ладонях нежно, но твёрдо. Не нужно. Не нужно этого всего. Ромка сокрушался в себе. Он хотел разругаться к херам, но до трясучки боялся, что Тоха сейчас уйдет прочь и они больше не смогут вот так разговаривать. — Я просто не хочу, — Ромка сглотнул противный ком. Почему-то вдруг всего стало слишком много: он всю ночь не мог сомкнуть глаз от волнения. Не успел завершить все свои дела утром, Тоха заболел, не поздоровался, и игнорировал его на протяжении всего учебного дня. И на капсуле Ромка так и не смог нормально сосредоточиться, — чтобы все так… — он говорил искренне, пытался отговорить, — Это херово, Тох, можно ведь еще исправиться, ты ж себя этим загубишь. Ты же знаешь, в какой стране мы живем. Антон чуть дернулся. Он посмотрел на Рому. Не обиженно. Просто долго, будто изучал. — Да, я знаю, в какой стране мы живем. И знаю, что меня отец убьет, если случайно прознает, что я вот такой вот. — он закивал забористо, — Но мне от другого обидно. — Тохин голос становился все громче, иногда срывался на фальцет, но говорил он с таким жаром, что Ромка аж ошпарился, — Что ты, Ром, повторяешь чужие слова. Я, блять, не хожу по улицам с транспарантами, где написано, что я пидорас. — Ромка взмок под собственной олимпийкой. Они же на улице находятся, блять, — Если бы я мог выключить это, я бы, наверное, выключил. — Ромке в моменте стало так не по себе, что он заозирался по сторонам, лишь бы никого рядом не оказалось, — Было бы проще. Но это не тумблер. — Тоха будто превратился в зной, и под его взглядом Ромка сгорел от ужасной неловкости. Хотелось попросить его быть тише, чтобы никто не услышал, — Мне стыдно не за то, что я тебя люблю. А за то, что ты этого стыдишься. «Ты ошибаешься» — пророкотало внутри, — «мне, блять, не за это стыдно. Я просто шугаюсь, что ты пострадаешь, как ты этого не поймешь». — Я не стыжусь, — попытался парировать Ромка, и Антон ответил гневно, толкнув его двумя руками с силой: — Стыдишься. В Ромке вскипела давно подзабытая злоба. Его бесило, что Тоха с каменной уверенностью говорит о том, что он чувствует, что за Ромку решают, доказывают, что все именно так. Он весь воспылал в самом плохом смысле этого слова. От гнева закусил внутреннюю сторону щеки, но успокоиться никак не получалось. В нем импульсами проносилось то кипящее, неуловимое… — Я сказал: нет. И было ошибкой вот так лезть на рожон, когда Тоха весь на взводе, будто весь состоял из тока. Было ошибкой что-то доказывать, препираться, спорить, когда Тохе крышак сносит уже не в первый раз и он намерен делать, чего душа пожелает. Мир качнулся, всё пространство схлопнулось в одно резкое, нервное движение руки. Ромку притянули с такой яростной силой, что от изумления сдавило горло, а воздух в легких, по впечатлениям, обжег, когда его рванули к стене. Старая краска хрустнула под слоем олимпийки. Тоха держал его так, как будто всё, что в нём копилось: напряжение пальцев, молчание, сбитое дыхание и невозможность быть услышанным — вырвалось наружу. Но не это поразило. Не резкость. Не внезапность. А то, что в Тохе была сила. И сдохнуть было можно на месте, когда все происходило вот так, не по Ромкиной воле, на зле, чтобы дать окончательно разочароваться. Но Ромка уже не разочаруется. Ромка уже все — привязался настолько, что хрен отдерешь. Что бы Тоха ни делал, он его поймет, стерпит и простит, как и этот выпад, этот запал, этот тупой, безрассудный поступок, который вызовет одну лишь злобу вкупе с вязким стыдом и ужасом. Но простит. Как миленький простит, потому что Тоха был тем, кто очистил слово «люблю». Тем, кто давал больше, чем забирал. Тем, кто был рядом и с каждым днем вторгался в Ромкину жизнь так бессовестно, что впору было послать его и не позволять подступаться так близко. Ромка встрепенулся, сжал чужое запястье, захотел отцепить. Тоха такая сука. Сука, но все так же оставался дорогим для Ромки человеком. Глаза напротив были не решительными, а выжженными. Как будто он уже знал, что проиграл, но хотел хотя бы на одно мгновение почувствовать, что держит их с Ромкой судьбу в собственных руках. — Стыдишься. — зашептал он, и Ромка дернулся. Губы Тохи прижались к его щеке, и кожу точно разъело раскаленным металлом. Ромка выдохнул рвано, замер в оцепенении. Стена за ним была сырая, цементная, старая, потемневшая от времени. Шершавая, будто вырезана наждаком, пальцы оцарапало. От неё пахло пылью и влажной штукатуркой, а выше — холодом, каким тянет от бетона в подвалах. Это было необъяснимое ощущение и в глотке грохотало от волнения. Они все еще находились на школьной территории, но Ромку не колотило от отвращения, Ромке не хотелось сблевать, не хотелось в пылу разбить Тохе рожу, дать по губам, чтобы больше и подходить к нему не смел. Ромка терпел, и не понимал, почему позволяет ему подобные выходки. Как можно быть таким ублюдком, и при этом оставаться тем, кто Ромке показал, что такое любовь? Ромку разрывало изнутри. Несмотря на грубость движений, Тохины руки, и весь он сам — подрагивали. Губы, совершенно не мягкие и не девчачьи — шершавые и сухие, кололи щеку, а легкая, едва ощутимая щетина — царапала подбородок. Тохина ладонь легла на Ромкино плечо — не тяжело, но так, что через ткань олимпийки чувствовалось тепло. И Ромкины мышцы напружинились в момент, глаза распахнулись. Пальцы, подрагивая, чуть сжались, словно проверяя, не оттолкнёт ли, затем, становясь все развязнее, переместились чуть выше, неловко прошлись по линии челюсти, по потному горлу, где нервно дернулся кадык, когда Ромка сглотнул сухо, почти болезненно, и от этого жеста почему-то стало теснее в груди. В этот раз он не прижимался так яростно, не бился губами о губы, скрытыми за маской. Ромка задышал чуть чаще, попытался отстраниться, но его не отпускали — Тоха вцепился в его олимпийку с особой жадностью, пришпандорил, точно хотел продлить это осторожное касание, почти что фантомное. Ромку никогда не целовали в щеку с такой отчаянной нежностью, и это всегда были девочки. В основном Полька и Катька, которые прикасались не так аккуратно, а со смешком. Так, ограничивались звонким чмоком и отстранялись быстро. И это всегда ощущалось дружественно, это не было и близко схоже с тем, как действовал Тоха. От его силы, которую, в последнее время, Ромке не удавалось ощутить, запершило в глотке. Тоха вытянулся будто, стал в плечах чуть шире, и энергии в нем было столько же, сколько и в самом Ромке. Он стерпит. Вчерашнее схавал, и это схавает. Упрямо, злостно, сквозь скрежет зубов. Тоха просто ребенок, а Ромка вынужден был повзрослеть немного раньше, чем он. Потому, наверное, и терпел его порывы. Потому, возможно, все ему прощал? Ромка даже позавидовал. Тоха столько чувствует, а сам он, в поисках этих же чувств, совсем отчаялся, будто выгорел, будто внутри все в пепелище превратилось, а он ещё даже не успел полюбить никого. Более того — не влюбился. Тоха счастливчик. Потому что умеет любить. Ромка и половины подобного не ощущал. И от этого горько было. Действия такие, что сам обжигается. Угрожает, но нихера не может. В прошлый раз маска, сейчас едва в щеку. Пугает так неубедительно. Поцелуй угас на коже, остыл так же быстро, как вспыхнул. Тоха отстранился, а Ромка… Замер, завидя его озверевшее лицо. Такое, что Ромке и в жизнь повидать еще не удавалось. Черты лица стали острее, тени — темнее. В сумерках Тохин взгляд выглядел куда взрослее. Ромка его не узнавал. — Я не понимаю тебя, — Тоха прошептал это в сердцах, на грани, как-то даже разочарованно, испуганно. Пальцы на олимпийке разомкнулись. Тоха упал лицом в собственные ладони, растер кожу до красноты. Он будто раскололся, перестал изображать внешнюю строгость. — Что я делаю… — он качнул головой даже обреченно. Больше не был таким уверенным и смелым. Он так хотел разбить Ромку, что рискнул всем, решившись на подобного рода поступок, но с треском разбился сам, — Как можно это терпеть? Я поступаю, как гнида, а ты даже не можешь в челюсть дать как следует. — он втянул воздух ртом, — Я странно себя веду, но ты — куда страннее. Ромка наблюдал за его метаниями и будто пытался отдышаться сам. Он испугался, но его не мутило. Поцелуй прожёг кожу на щеке, и вместе с жаром в виски ударило другое: жёсткое, застарелое, вбитое в него с детства. Что нельзя, неправильно, мерзко. Всё нутро отозвалось привычным протестом, от которого язык сводило до горечи. Хотелось резко отшатнуться, вытереть ладонью лицо, бросить в Антона что-то обидное, лишь бы затушить этот внезапный огонь. Но тело предало. Оно не сдвинулось, не попыталось рвануться, а замерло, позволяя моменту длиться дольше положенного. Дольше двух, трех… Пяти секунд. И в этой неподвижности было что-то пугающее — признание себе, что не все, хранящееся в нем, хочет оттолкнуть, воспротивиться, ударить. Сердце у Ромки работало так, будто в груди кто-то яростно колотил по барабану, не зная усталости. Казалось, что оно то взмывает к горлу, мешая дышать, то обрушивается обратно тяжёлым комом, и в этом бешеном ритме не было ни капли покоя. Сука. Внутри Ромки образовался такой эмоциональный коллапс, что он с дрожью в глотке захотел дать ему выход. Тяжело. Очень, очень. Хочется проучить, дать немного яда. Я не позволю тебе мне нервы мотать. — Если так хочешь оттолкнуть, — Тоха даже глаз не поднял, но замер тут же, будто не ждал, что Ромка вообще что-то скажет сейчас, — то действуй… — он как следует нажал газ, — Хотя бы не так по-детски. — Ромка выплюнул последнее, чтобы дать понять, что хрен Тоха от него так легко отделается, — Я на такое не куплюсь. — и добил, прищурившись, — Ты думал, что я не пойму, что ты там себе напридумал? И в тот момент, когда Тоха перестал скрываться за собственными ладонями… Он залился краской мгновенно. Не просто покраснел, а словно вспыхнул изнутри. Лоб, щёки, даже уши — всё покрылось плотным, обжигающим жаром, как если бы его выставили под прожектор с вывеской: «Смотри, уличили». И Ромка наблюдал за этим с таким упоением… За тем, как тот глупо поправляет лямку рюкзака на плече. Тем, как отводит взгляд, потому что оказался пойман, и тем, как уносит ноги, потому что сказать что-то в ответ будет бесполезным, неуместным. Ему нечем парировать. Шах и мат, сука. Ромка вздохнул и припал спиной к стене. Он чувствовал, как под всем этим напором слабеют руки, как в коленях рождается предательская дрожь. Он вскинул голову, вглядываясь в сумеречное небо, которое заволокло тучами. Прикрыл глаза и попытался успокоиться. Вдох. Выдох. Поцелуй закончился, но тепло от него ещё жило на коже, будто кто-то оставил там крошечный, невидимый след. Ромка медленно поднял руку и коснулся ладонью щеки. Под пальцами кожа была чуть горячее, чем обычно, и это обжигало. В груди копошилось странное чувство, похожее одновременно на стыд, злость и тихую растерянность. Ладонь задержалась дольше, чем следовало, и в этот миг Ромка поймал себя на том, что прислушивается не к шуму вокруг, а к этому внутреннему гулу — к тому, как сердце всё ещё отдаёт удары туда, в ту самую точку, где Антон коснулся его. К щеке. «Я странно себя веду, но ты — куда страннее». К шее. Антона уже не было рядом. Шаги стихли, воздух остыл. Там, где его ладонь скользнула по плечу, тлело жаром, упорно не желая угаснуть. Ромка не знал, что чувствовать. Его личные границы давно никто так часто и нагло не нарушал. Все безумно странно, он ощущает себя под зорким взглядом чужих глаз, будто кто-то из школьных окон наблюдает за ним и осуждает за то, что он позволяет подобному происходить. На него снова накатил жгучий стыд. Хотелось в срочном порядке уйти. Хорошо, что никого не было в школе в это время. Все разошлись по домам. Но одно Ромка знал точно — противно не было. Было… Непривычно, немного отторгало, но ни страха, ни ощущения липкости не накатывало. Просто что-то теплое соприкоснулось с ним, задержавшись чуть подольше. Что-то невидимое, легкое, практически невесомое. Тоха, конечно, попытался хватать и трогать куда грубее, но осторожность во взгляде, то обожание, которым он переполнен до самой крышечки — спрятать так и не смог. Любил. И ещё раз — любил. Ромка будто смаковал это слово. Тоха любит его. Ромка чувствовал, что ему стоит зайти в уборную и хорошенько обдать лицо холодной водой, чтобы остудить свой пыл. «Я тебя люблю» — все ещё звенело в тишине. «Я тебя люблю, Рома». Ромка крепко зажмурился, поднял руки и спрятал в них свое лицо, медленно съезжая вниз, по стене и усаживаясь на землю. Возможно, он сам себе могилу вырыл, взяв Тоху на слабо, и ему теперь придется с этим как-то справляться. Но он не сдастся, пока Тоха вторгается в его личное пространство не затем, чтобы отогреться, а чтобы заставить Ромку думать, что он мерзок. Что он такой же, как Толик. Ромка чувствовал, как ветер мягко зарывается в его волосы, как остужает всполох в груди. Ещё и послезавтра баскетбольные соревнования. И вряд ли там ему будет спокойно, учитывая, что им с Тохой придется работать в одной команде.