Back time

К баскетбольным соревнованиям Антон готовился с большой неохотой и собирал рюкзак так нерасторопно и лениво, что даже Олька, которая впервые за последние недели ступила в его комнату, отметила это со смешком: — Ты будто на войну собрался, — она веселилась, как могла, опираясь о дверной косяк, совершенно позабыв о том, что Антон, вообще-то, ее старший брат, — что с тобой? Лимонов объелся? Антону хотелось, чтобы она помолчала хотя бы немного. С каждым днем Оля менялась, становилась куда капризнее, совершенно не следила за языком и возмущалась так часто, что Антону приходилось в страхе сбегать в свою комнату, лишь бы этот чертенок, вселившийся в его милую младшую сестру, не измотал ему последние нервы. — А ты почему не стучишься? — заметил Антон с укором, оторвавшись от рюкзака, — Ты совсем уже обнаглела… — А зачем стучаться? — От такой наглости Антон едва не уронил челюсть. Оля пожала плечами, как будто не понимала, в чем проблема, и это уже начало малость, подбешивать, — закрывайся на ключ, раз уж на то пошло… — Оля, — с нажимом проговорил Антон, — выйди-ка пока, ты мне мешаешь. Оля тут же надулась, а затем, вскинув нос и скрестив руки на груди, повысила на него голос так, что Антону впору было хорошенько ее отругать: — Ну и собирайся один, дурак! — и демонстративно хлопнула дверью настолько сильно, точно стены зашевелились в доме. — Оля! — тут же крикнул Антон, нахмурившись, — А ну вернись, как ты себя ведешь?! Но Оле было кристаллически плевать: судя по шуму на этаже, она вернулась в свою комнату, оставив Антона, и без того раздражительного и выпотрошенного, в подвешенном состоянии. И без ее выкрутасов на душе плохо было, Ромка с этим справился еще позавчера. Антон не мог сомкнуть глаз, настолько его колотило от злобы и непонимания, что хотелось сожрать подушку от стресса. Ромка совсем уже с ума сошел. Антон его оттолкнул как мог, сказал все прямо, с жаром, даже ультиматум поставил, в щеку поцеловал, уверенный в том, что Ромка ощутит отторжение… Но этот… Блять. Ему будто было плевать, что там Антон донести пытается. А самое нелепое — Антона уличили, поймали на том, ради чего он творил всю эту фигню, которую адекватные люди делать не станут. Его лицо горело так сильно, что он готов был кинуться в озеро, лишь бы немного остыть, но смог только капитулировать. Причем очень глупо и позорно… Зато простуда, как ни странно, прошла довольно быстро, что не могло не радовать. Иногда нос, конечно, забивался, но это не катастрофично. Антон тяжело вздохнул, засовывая в рюкзак бутылку воды, зеленую форму с номером «1» красующимся на спине, кроссовки для зала, наколенники, полотенца, пластыри и бинты на всякий случай… Вроде бы, ничего не забыл. Мама даже наложила еды в контейнер, чтобы он не голодал, и этот жест заботы очень его согревал. Он спустился вниз немного унылый, но мама, встретившая его своей радушной улыбкой, вмиг все рассеяла, поэтому Антон сел в папин автомобиль немного воодушевленный. Будет хорошо выложиться на максимум и вернуться с победой домой. Их команда делала большие успехи, и Павел Владимирович, стоило им показать себя в игре против одиннадцатого «А», решил их, все-таки, выбрать в качестве подходящей команды. Антон жутко нервничал, его аж укачало в машине. А когда он приехал, в него тут же влетел обрадованный и наэлектризованный Бяша: — Тоха, это просто чума-на, я так рад, — он обнял Антона так, что закололо в ребрах и нечем оказалось дышать, — нам еще сказали, что после игры Павел Владимирович нас по городу пустит прогуляться. Жаль только что, сук, ни девочек, ни Володьки… — Так они же поедут, чтобы поддержать, — неуверенно ответил Антон, чуть улыбнувшись, — по крайней мере, Полина уверяла, что она попадет в этот автобус, чего бы ей это ни стоило. — Да труха это, — закатил глаза Бяша, тут же отстранившись, — мест нет даже толком, куда уж ей… Тем более, вот так просто никого не возьмут… — И то верно, — согласился Антон, испытывая небольшое разочарование. Было бы здорово, если бы девочки приехали их поддержать, — но я надеюсь, что Полина придумает что-нибудь… Ты что хомячишь-то? — А, это… — Бяша зачавкал, — это мама положила трубочки со сгущенкой. Хотел, епта, после соревов поесть, но они так на меня смотрели, что я не удержался. Антон улыбнулся, даже слегка позавидовал, потому что сам не успел навернуть ничего сладкого, а сладкого хотелось ужасно. Так как подъем был ранним, кусок в горло не лез. Антон не очень любил завтракать по утрам, потому сумел схомячить половину бутерброда с сыром и выбежать из дома впопыхах, потому что Павел Владимирович позвонил и, что было непривычно от него — попросил поторопиться, потому что автобус ждать не будет. В итоге Антон подошел к школьным воротам одним из первых. Позже подтянулись Витя с Колей и Вадим, а вот Ромки все еще не было, как и Павла Владимировича, так упорно подгонявшего их всех утром. — Тоха-на, — Бяша дернул его за рукав легкой куртки. Погода все еще капризничала, дожди шли с удвоенной силой, утром пообещали град… — я чет переживаю… То, с какой искренностью и волнением Бяша делился своими чувствами, вызывало в Антоне какое-то братское тепло. Он посмотрел на того с нескрываемым пониманием. — Я тоже, если честно, — Антон поправил рюкзак на плече. Лямка все чаще начала сползать и действовать на нервы, — слегка, — признался он, и следом тут же поделились мыслями Витя с Колей: — Ну, вам есть, о чем переживать, — шутливо начал Коля, пуляя в Витю яркий попрыгунчик, выуженный из кармана штанов, — вы ж низкие, — Бяша решился было взвиться, но Коля продолжил, указывая на Антона пальцем, — хотя, самый низкий у нас в команде Тоха, — фыркнул он, но Антону не было обидно. Да, возможно он и не обладал завидным ростом, но имел высокую выносливость и прекрасную реакцию. По крайней мере, в кольцо он попадал часто, а между теми, кто выше — умело маневрировал. — Тоха, хотя бы, как Витька мяча не боится-на, — не остался в долгу Бяша, — и он приносит нам трехочковые и с таким ростом. И че вы доебались! Хороший у него рост. Магси Богзу, например, вообще рост не мешал, а он поменьше Тохи на сантиметров пятнадцать будет! — Да мы же шутим, Бяш! — хохотнул Коля, оглядывая Антона с нескрываемым интересом, как будто и сам только сейчас заметил, что тот недостаточно высок для игры в баскетбол. Однако Антон не считал себя низким. Сто семьдесят пять сантиметров уж точно не поставят крест на нем. — Просто скучно, мы все собрались, а Ромыча и Павла Владимировича все нет и нет… — И вы решили на Тохе оторваться, — прервал его Бяша, на что Антон, рассмеявшись, легонько его боднул: — Спокойно, я не в обиде, что ты разошелся… — он послал ему улыбку, после чего Бяшин пыл немного поутих, — Зато я на палку длинную не похож, ты посмотри на них… И с таким ликованием наблюдал за тем, как Витя с Колей в унисон кричат свое обиженное: «Эй!». Ровно в тот же момент к воротам подъехал автомобиль, и из него, злые и всклокоченные, вывалились Павел Владимирович вместе с Ромкой. — Я тебе сказал, — твердым тоном, почти осуждающим, пытался учить Павел Владимирович, — «возьми наколенники, ты себе все отобьешь», а ты что сделал? — Да взял я их! — закатил глаза Ромка, неохотно семеня в сторону ребят, — Я об этом сказал уже раз в пятый, а вы мне мозги продолжаете выносить… Павел Владимирович, явно пребывающий не в самом лучшем расположении духа, тут же шлифанул гневом: — Выносить будешь ты своей подружке, а с тобой я по-человечески разговариваю, а ты меня, негодник, не слышишь! — он вдруг оторвался от упреков и быстро поздоровался со всеми — Здравствуйте, ребят. Мы еще никуда не поехали, а я уже плакать готов. — Мужики не плачут, — фыркнул Коля, крутя в пальцах свои наручные часы, уворачиваясь от полетевшего в него попрыгунчика, кинутого, собственно, Витей, — не бойтесь, Павел Владимирович, мы их всех в фарш превратим! — А вот этого вот не надо, — он качнул головой, — я слышал, что играть вы будете с довольно сильными ребятами. Более опытными. И я также слышал, что они достаточно, эм… — Короче, говнари они, — сплюнул Ромка, оказываясь напротив в ряд вставших ребят. Антон смотрел на него и хотел взвыть от стыда, который едва удалось отогнать ночью. Он понимал, что, так или иначе, что бы он ни натворил, чуть позже ему это сильно аукнется, однако он не желал смотреть Ромке в глаза после всего. А пришлось, — подлянки, поди, устраивать будут, но это только по словам других команд. Главное, не расслабляйтесь. — Ой, сразу как капитан заговорил, — фыркнул Вадим, — так и надо. — Ой, Вадь, — махнул рукой Ромка, — я че это все втолковываю-то… — Ромка с Антоном стояли визави, и это заставляло испытывать дичайшую неловкость. Тот всякий раз пытался заглянуть Антону в глаза, смотрел на него так, будто хотел свести с ним счеты. Так и читалось: «какого хера ты меня в щеку поцеловал, долбоеб?», — Просто одного пацана так увозили на скорой, ушибли ему ногу. А пацану с той команды даже за нарушение ничего не предъявили. — Ну… — Бяша пожал плечами, — Мы будем аккуратны, но если эти говнюки мне чет сделать попытаются, я им… — Так, — предостерегающе проговорил Павел Владимирович, и все вытянулись по струнке, — вы на проблемы там не нарывайтесь, молодежь. — он даже подбоченился для пущей убедительности, — Я там за вами подчищать потом не стану… — он вдруг обратился к Ромке, и тон его был не очень добрый, — В особенности это к тебе относится. — Да че я-то… — начал было Ромка. — Именно ты нам все и портишь, — встрял в разговор Коля. Антон всякий раз переживал, когда он открывал рот, потому что Коля не особо фильтровал речь и говорил все, что взбредет в голову, — То пасовать не хочешь, то пробежку делаешь… Ромка хлестнул его взглядом: — Это я-то все порчу? Да ты один такой, кто в кольцо попасть не может с таким ростом. Шпала, нахуй. С таким настроем им точно не выиграть. Антон уже предвидел худший исход событий. Их команда неслаженна, они ругаются, все на нервах, и даже эти улыбки, посланные друг другу, выглядели слегка натянутыми. Возможно, искренне радовался только Бяша, а Антон сидел на иголках после недавнего инцидента, и хотел сгореть от стыда за свой глупый импульс. — Так, все, — Павел Владимирович поспешил их разнять, чтобы склоки не перетекли в настоящую ругань, — вы тут поссорьтесь мне еще, и я вам, — он показал кулак, — таких люлей вставлю, мало не покажется. Ромкин пыл поутих после этих слов. Его лицо даже разгладилось немного, но вместе с тем на нем отразилась грусть вкупе с неловкостью. Возможно, он и сам только что понял, что с таким напряжением, образовавшимся между ними, — их сокомандниками, — им просто не выиграть.

***

В автобусе было хорошо. По крайней мере, Антон с нескрываемым интересом наблюдал за тем, как ветхие, низенькие дома и потрескавшиеся от времени гаражи сменяются магазинами, яркими вывесками, многоэтажками… Ему пришлось сесть с Вадимом, потому что Ромка, ожидаемо, плюхнулся на сиденье рядом с Бяшей, а Витя с Колей и без того были неразлучны, как сиамские близнецы. Вадим был молчаливым, потому половину пути Антон провел в полной тишине, но ему и не хотелось разговаривать особо. Он прокручивал в голове тот поцелуй в щеку и жмурился до боли, потому что соприкоснулся с Ромкой, с его кожей, потому что устыдился своего порыва, потому что не хотел так, но выбрал заведомо проигрышный вариант, потому что Ромка просек его план, и теперь нельзя было отвертеться. От его слов в груди образовывалось пекло, хотелось себя остудить. Ромка что, правда с ума сошел? Он ведь буквально брал Антона на слабо! Антон даже вознамерился подойти к нему и спросить, без шуток: «Рома, может, к врачу?». Но понимал, что в ответ получит только язвительный тон, и слова в духе: «Больной ты, а к врачу должен я идти?». И окажется прав. Они оба друг друга стоили. В какой-то момент Антон прикрыл глаза и вслушался в голоса на фоне, и немного напрягся, когда заслышал среди них Ромку с Бяшей. — Ромыч-на, тебе собраться надо… — Бях, не надо. Я и так не в духе. — Ромка звучал очень… Устало, — Я ничего не успеваю в последнее время, как белка в колесе кручусь. — Может, отдохнуть тебе надо… — осторожно подводил Бяша. — Нет, — в тот момент Антон буквально ощутил взгляд, направленный ему в спину. Он прожигал, и даже спинка сиденья совершенно не спасала положение, — просто кое-кто мне нервы мотает. У Антона, по впечатлениям, к херам загорелось лицо. Ему даже думать особо не нужно было, чтобы понять, о ком именно идет речь. От того, как измученно Ромка говорил о нем, становилось жарко и невыносимо. Антон никогда прежде не думал, что сможет стать предметом Ромкиных дум и страданий. Блять. Он постарался отвернуться так, чтобы рядом сидящий Вадим не заметил, насколько горит его лицо и уши. — Тоха, — заговорил он за все время поездки, и Антон обреченно прикрыл глаза, когда Вадим продолжил, — у тебя все лицо красное. Мне кажется, что тебе плохо, может Павла Владимировича попросить остановить, и ты воздухом подышишь. Антон с силой закусил щеку. — Нет… — он едва заговорил. Ему хотелось просто провалиться, а лучше — вылететь из автобуса, желательно через окно и на всех скоростях, — Все хорошо, тут просто жарко. — Точно? — не унимался Вадим, — Просто у тебя даже уши… — Вадим, — не выдержав, заговорил Антон с нажимом и безумно заулыбался, проговаривая с паузами между словами сквозь зубы, — Мне. Просто. Жарко. — Ну ладно… — растерялся немного Вадим, а затем, видимо, решив все к хуям угробить, обратился к Ромке, — Ромыч, у тебя вода есть? Тут Тохе жарко… — он запнулся, лишь завидя угрожающее выражение лица Антона. Его буквально колотило от того, что его будто целенаправленно хотели утопить в плесу стыда, — Ой. А еще он, кажется, очень… — Да заткни ты… — начал было Антон атаку, как сквозь рокот двигателя, шорох курток и шум дороги, раздался голос Ромки с другого конца автобуса: — Вода есть, если хочет — пускай подходит и берет. — слова вылетели, как шершень в банку. Со стуком. И Антон ощутил, как все тело наливается этим тягучим нежеланием. Ему хотелось сказать: «не надо, у меня есть своя», но он не сказал. Возможно, из упрямства, из-за того, что хотел что-то доказать, но что доказывать? Он уже давно варится в дерьме. Он встал. Пластмассовый пол дрожал под подошвами. Проход до Ромки казался узким, как горлышко бутылки, и даже показался длиннее всей дороги, по которой они ехали. Тот с особой внимательностью наблюдал за тем, как Антон плетется к нему с черепашьей скоростью, и не отводил глаз, как если пытался прощупать, что там у него в голове. А когда Антон встал напротив, их взгляды встретились. Ромка ведь просто вредничал из принципа. Он протянул бутылку без слов, Антон протянул ладонь тоже… Но руки, всё же, встретились. Пальцы скользнули по пальцам. Это было… Замедление. Остановка времени в пределах одной секунды. В глазах Ромки не было злобы, но и мягкости тоже не прослеживалось. Было что-то тяжёлое, зацементированное, будто он сам не мог разобраться, зачем он это сказал и почему ждал, что Антон подойдёт. — Спасибо, — поблагодарил Антон довольно сухо. Ромка смолчал, не сказал ничего, только откинулся на свое сиденье и уткнулся в окно. Возможно, он просто хотел убедиться в том, что все с Антоном в порядке, и потому приказал подойти самому, чтобы хорошенько рассмотреть его лицо, тон кожи… Эти мысли расшатали Антона. Он не хотел продолжать фантазировать, надумывать. Это было крайне глупо. Он вернулся на свое место, пребывая в смешанных чувствах.

***

— Каждый тайм будет длиться десять минут, — спокойно объяснял Ромка, когда они зашли в раздевалку, — будет, в целом, четыре тайма. Если счет будет равный, назначается овертайм в пять минут, и так до победного… — Да мы все это знаем, не кипишуй-на, — махнул рукой Бяша, зашнуровывая кроссовки сидя на лавочке. До начала соревнований осталось двадцать минут. За это время Павел Владимирович наказал хорошенько размяться и морально подготовиться. Антон ощущал волнение, и оно не было легким. Он давно никуда не ездил, а на соревнования — тем более. Последний раз был в девятом классе, — но чет… Мне пацаны те не нравятся, мутные какие-то, глазели на нас. — Да мы тоже на них тырили, так-то, — Коля казался куда более расслабленным. Он стоял в углу уже одетый в форму с номером девять, красующимся на спине, — изучают просто, я с Витьком тоже не смог не смотреть, любопытно было. Бля, у них еще форма черная, — как-то даже разочарованно пробубнил он, — а у нас эта блевота. — Нормальный цвет, — не сдержался Антон, а затем ощутил, как стремительно вспыхивают щеки, стоило всем перевести взгляд на него, — мне нравится, не вижу проблемы. Да и он заметный, по крайней мере. От взгляда Ромки хотелось спрятаться. Антон чувствовал, как он испещряет его. Однако стоять и терпеть недовольства по поводу его любимого цвета он не мог… Но каково было его удивление, когда Ромка, натянув на запястье напульсник, проговорил как-то даже безучастно: — Согласен, не вижу проблемы. Сердце Антона ухнуло в пятки. Собственное лицо не поддалось контролю и не смогло скрыть удивления. Не видит проблемы. От того, что Ромка вступился, Антон совершенно запутался. Он ведь знает значение этого цвета, знает… — Ой-ой, — фыркнул Вадим, а затем, осмотрев свою форму в зеркале, проговорил сомнительно, но довольно, — в принципе… Да мне вроде идет. — Ага, — съязвил Витя, — прекрасно прям смотрится, прямо… — он попытался подобрать подходящие слова, — Как камуфляж. — Ну, если провалим соревнования, можно будет спрятаться в ближайших кустах, чтобы не позориться, — не сдержавшись, шутливо встрял Антон, а то их команда относилась ко всему с заметным скептицизмом. Хотелось чего-то более благоприятного, — идеальный же план. Сокомандники рассмеялись. Коля вдруг сделался серьезным и проговорил голосом строгого тренера, попытавшись выглядеть шире в плечах: — Технический за шесть игроков на поле! Витя тут же подобрался: — А где вы шестого-то нашли, сударь? Коля не растерялся и команду пробило на смех: — Вон там, — он ткнул пальцем в воздух, — в кустах, снайпером притворяется. — Слава Богу, что я в запаске, — рассмеялся Витька, — мне так влом за вами было бы подчищать. — Ну, — Ромка заговорил строго, — ты все равно хвост трубой держи, кто знает, че будет. Ладно, — он попытался нивелировать сказанное, — давайте выйдем, нужно пару кругов намотать, да и… Немного в кольца покидать, чтобы разогреться.

***

Зал гудел от мячей, разрозненных голосов команд и эхом отдающихся шагов. Разогрев шёл привычно: броски в кольцо, передачи, короткие рывки. Все были заняты делом. Почти все. Антон отрабатывал броски в паре с Вадимом. Он был сосредоточен. Опять же. Почти. Пока не заметил, что Ромка, какого-то черта, отвлёкся. Антон даже не совсем понял, когда и как это произошло. Просто произошло и все. К Ромке подошла какая-то девочка и у них завязался крайне оживленный диалог. Девочка была облачена в чужую форму, с собранными тёмными волосами. Высокая, с уверенной осанкой, худая. Ромка стоял к ней чуть боком, с мячом под мышкой. Антон понять не мог, что происходит вообще. Они же только вышли на разогрев, подтянулись пару раз, отрабатывали пасы… Антон так сильно был сосредоточен, что не заметил, как кинул мимо. Вадим не смог словить мяч, отскочивший от пола. — Все хорошо? — тот поинтересовался будто не для галочки, а как если правда беспокоился. Антону на секунду даже стыдно стало, но он просто не мог не концентрироваться на Ромке и этой… — Это Ира, кажется, — пробормотал Вадим, проследив за его взглядом. — Из сборной. Она в защите сильная. — он вдруг расплылся в улыбке, и Антон даже испугался, что его раскрыли, однако его параноидальные мысли оказались беспочвенными, — Чего засматриваешься? Понравилась? Антон не растерялся. — Ага, симпатичная, — он старался сосредоточиться на предстоящей игре. Ему нельзя было расслабляться, отвлекаться на всякие неприятности, но тупая, по-детски глупая ревность его так душила, что проще было просто увести Ромку, схватив за руку. Значит, взял меня на слабо, а сам уже хвост распушил с девчонкой. Ира что-то показывала Ромке руками, смеялась коротко. Он кивнул, спросил что-то, и слушал так внимательно, не пассивно, не лениво, как обычно, а с таким неприкрытым интересом, что это приводило в бешенство. Он даже улыбнулся, как улыбается, когда цепляет тема. Какого хера. То Саша, то Ира какая-то. Ромка такими темпами всех девчонок в себя повлюбляет? Раздражает. Выматывает пиздец. Он знал, что Ромка любил играть жёстко, с умом. Что ценил, когда ему говорили не «молодец», а «нормально, но…». Ира именно так и говорила. Кивала, поправляла ему стойку. Что-то чертила на ладони, сравнивала с предыдущим матчем. — Смотри, если корпус чуть левее, ты не дашь ему пространства. — Думаешь? — Ромка вслушивался очень серьезно. — Ну, у нас это работает. Попробуй. Антон всё это слышал издалека. Через гул зала. Но каждое слово врезалось и накипью оседало. «Я тоже это знаю», — подумал он гневно и обиженно единовременно. Я говорил ему это. Все эти наставления, эти советы… Я… Он отступил на шаг, уронил мяч, потом подхватил обратно с резкостью в движениях. В груди жгло. От крошечной злости. На себя, на них. На то, что Ира сказала всё то, что он бы сказал и сам. Но почему-то это сработало, только когда сказала она. Ну почему Ромка всегда смотрит на других, даже чужих, прислушивается к ним, а Антон за бортом остается? Это же на него Ромка равняется, разве нет… Антон стоял в нескольких метрах, с мячом в руках, делая броски почти на автомате, и всё, что его тело совершало — это пыталось придерживаться собственного ритма, пока внутри уже выбивалась музыка совсем иного рода. Он смотрел не на кольцо, а в чужую спину. На угол плеча Ромки, который чуть подался вперёд, когда она показала рукой, как, по её мнению, он должен разворачивать корпус перед броском. Рома хмыкнул, что-то ответил. Он даже был удивлён, был… Увлечен. Он слушал её, как будто она умнее. Или… Важнее. Как будто это не мелочь, как будто она и впрямь что-то дельное сказала, и от этого весь запал от предстоящих соревнований заглушился. Антон теперь думал только о том, как бы отвлечь, как забрать это внимание, и понимал, насколько же это дико смешно и несуразно. Потому что только недавно попросил. Сам. Отречься. Но Ромка будто надежду дал, швырнул ему в ноги, и заставил вариться в этом, словно у них и правда могло что-то быть. И Антон просто изнывал от этого. От того, что Ромка не оказывает сопротивление, что терпит его выходки, берет на слабо и высмеивает, называя его действия детскими. Да как он… Как он вообще может так… Антон сглупил. Не смог просто затолкнуть этот надоедливый язык. — Ром, — он произнес имя таким тоном, будто его предали, и от этого стало еще гаже. В какой момент он стал таким жадным — он не знал. Ромка сразу обратил на него свое внимание, — давай отработаем пасы, мне сложновато с Вадимом, да и ему со мной неохота, походу. Ромка посмотрел на него с усталым скепсисом на лице. Потому что прекрасно знал ведь, что Антону ничего отрабатывать не надо, он разбирается в игре даже лучше, чем сам Ромка, являющийся капитаном. Но несмотря на пышущий скепсис, все равно сказал что-то Ире, попрощался с улыбкой и подошел. Антону не было стыдно, Вадим уже увлеченно кидал мяч в кольцо вместе с Колей, так что совестно за этот секундный порыв не было. Да и он не притупился вовсе, Антон не успокоился. Ира уже увлеченно общалась со своими сокомандниками, звонко смеялась и шутила, хорошенько сгребая подругу в объятия. И ясно же было, что ничего не случилось, но Антону просто уже все осточертело. — Ты ж пасуешь хорошо, — проговорил Ромка, скользнув подошвой кроссовка по полу, воспроизводя неприятный скрип, — а Вадька где… А, — он нашел Вадима взглядом и, вновь вернув внимание Антону, пожал плечами, — давай уж, раз один. Как же все нелепо. И уже не впервые. Антон даже не сразу понял, что именно в этом лёгком повороте головы, в прищуре, и почти небрежной улыбке, его что-то кольнуло. Ромка говорил с ней легко, не задумываясь. У девочки голос был чуть хрипловатый от беготни. Ромка радостно отвечал на ее вопросы, подыгрывал, слушал, кивал, и делал это с таким видом, будто они знакомы не первую тренировку. Антон ненавидел то, как беззаботно Ромка смеётся, и в то же время это любил. То, как внимательно слушает. То, что в этот момент Ромка был совсем другим. Легче, свободнее. Не настороженный, не закрытый, не взвинченный, как часто с ним. Он презирал себя за это чувство. Оно было несправедливым, неуместным, нелепым, как жалоба ребёнка на то, что с его игрушкой играет кто-то ещё. Но от этого оно не становилось слабее. Напротив — усиливалось, именно потому что не имело права на существование. Да кто я вообще, чтобы ревновать? Но все равно ревную. И злюсь, что ты опять на меня не смотришь. Хватит принимать все, хватит сносить мои поступки. Я тебя даже поцеловал, пускай и через маску! В конечном итоге мы оба обожжемся. Антон подхватил мяч с пола и, не предупредив, едва не запульнул в Ромку с избытком, но тот, со своей безупречной реакцией, тут же словил его и, нахмурившись, сделал ответный пас, но куда более мягкий и дающий послабление. Ромкино настроение оставалось на уровне, нормальным, но поменявшееся поведение Антона явно вызывало у него вопросы. Первые две передачи были обычные, ровные, довольно чистые. Антон еще не играл в полную силу, старался стерпеть, хоть его и сжирало изнутри. Это было тяжело, но он попытался сделать так, чтобы Ромка не заметил, хотя отчаянно желал оказаться пойманным на этом. Чтобы Ромка понял… На третьем пасе Антон швырнул мяч чуть быстрее, чем нужно. Ни секунды на приём. Ромка посмотрел на него уже грозно, с прищуром, хоть мяч и удалось словить без проблем. Сейчас точно… — Тебя парит что-то? — все-таки, Антон добился того, чтобы Ромка спросил. Хотя, скорее всего, его упавший дух он подметил практически сразу, но не хотел нарываться. Однако подустал терпеть такое поведение и решил все в лоб сказать. Антон не станет отвечать так сразу. — С чего бы? — Антон снова принял мяч и швырнул в ответ еще сильнее. Во взгляде Ромки начала прослеживаться глухая злоба. Конечно же он мог принять любую передачу, но игнорировать изменения в его настроении точно бы не стал. — Пасишь, как будто в меня вложиться хочешь. — произнес он охрипшим голосом, вновь словив мяч в воздухе. И снова кинул обратно, все так же осторожно. — Скажешь, что я не прав? — Тренируемся же. — хмыкнул Антон не очень весело. Он вел себя просто по-детски, но не мог себя усмирить. Хотелось, наконец, едко, чтобы Ромке подгадить, — Или только Ира тебе дельные советы может давать? Блять, он бы с радостью прикусил себе язык, да не вышло. Похер, на этот раз Антон не собирается утаивать свою, и без того очевидную ревность. Это все кажется нечестным. Отношение Ромки к Антону больше схоже с издевательством. Отпускать не хочет, но и отвечать на чувства — тоже. Ромка вдруг замер и мяч отлетел в сторону. В его выражении колыхалось осознание. Он прищурился, оглядывая Антона так, будто пытался понять, кто перед ним. Может, самозванец… — А вот мы и пришли. — проговорил он коротко и ни разу непонятно, скрестив руки на груди. — К чему? — застопорился Антон. — К сути. — А что? — не стал себя пресекать Антон. Раньше — да, он себя всячески останавливал, призывал к благоразумию, но теперь бесполезно было прятать это, — С Ирой интереснее было? Было приятно оголять это мерзкое чувство хотя бы раз. Ромка смотрел на него долго. Спокойно и без злости, как будто давно заметил уже, что с Антоном было что-то не так. — Ты это сейчас серьёзно? — вскинул он брови удивленно. Антон пожал плечами, отвёл глаза. Боже, он уж точно не был готов к серьезному разговору. Хотел только показать, что ревнует, и дальше действовать по старому сценарию: наблюдать за тем, как Ромка закрывается и игнорирует неловкие фразы, которые тот извергает из себя. Смелость, потихоньку, начинала улетучиваться, потому что не то Антон планировал. Не думал, что Ромка ответит, завяжет разговор, и даже взгляда не отведет. Ему должно было стать неловко и стыдно, но теперь Антон ощущал, что проигрывает сам. От интенсивного чувства, вбрасывающего кровь в щеки, все ощущалось остро. — Спроси у себя. Ромка бы хотел усмехнуться, но явно сдержался, и было в этом что-то… И от слов, вылетевших дальше, Антон едва на месте не качнулся, как если нанесли удар под дых: — Я, вообще-то, думал, что ты не из тех, кто за вниманием гонится. Антон оскорбился. Это же очевидно брошенный камень в его огород. Ромка же насмехается над ним. По-доброму, не для того, чтобы задеть. Но все равно немного обидно стало, потому что Антон не хотел признавать, что и правда гонится. За Ромкиным вниманием. Хотя пообещал себе не лезть. И он не лез до того момента, пока Ромка не взял его на слабо. — А я и не гонюсь. — огрызнулся Антон, не решаясь мусолить все дальше. Ромка приоткрыл губы, как будто хотел что-то сказать, но не мог заставить себя произнести ввиду некоторых причин. Возможно, фраза, которую он планировал, показалась ему дикой, или неуместной. Или просто не хотел, чтобы ее поняли превратно. Но когда он задержал взгляд на Антоне, пышущем недовольством, он, все же, осмелился произнести. И реплика действительно оказалась слишком уж кричащей, абсолютно нехарактерной Ромке, и точно застигнувшей Антона врасплох. Она будто эхом раздалась в спортзале: — Тогда с чего ты швыряешь мяч так, будто я тебе изменил? Антона накрыло жаром не сразу, а как бывает с ударом в грудь, когда сначала не понимаешь, что это было, а потом дыхание сбивается, и ты ощущаешь, как кожа вспыхивает, будто изнутри расплескали что-то раскаленное до предела. Это было слишком. Обычно он уходил от таких тем. Отмалчивался, отшучивался, хмурился, прятал правду под резкими фразами и вечной усталостью. А тут не было щита. Дистанция сократилась. Это было совсем не к месту. Его поведение усугубляло и без того ощутимое напряжение в воздухе. Сокомандникам и так было несладко, а теперь он еще своим поведением выводит Ромку из себя. Ему было стыдно, но вместе с тем он чувствовал ликование от Ромкиной прямоты, честности. Раньше он сторонился подобных фраз, боялся, а тут вот аж… Изменил. И понятно, что Ромка не всерьез, но все же… Сколько же в нем мужества оказалось ляпнуть это. Антон попытался что-то сказать, но дыхание сперло, не вылепив ни слова, и он только судорожно выдохнул, словно пытался выровнять что-то в себе, но оставался перекошен внутри. — Ты ревнуешь, или что? — спросил Ромка следом очень тихо, шагнув к нему несмело. Антон едва уловил суть этих слов. Он отступил на шаг, не ожидавший такого напора. Прямолинейность поражала. Ромка сказал это вроде бы с лёгкостью, но в голосе был тихий нажим, в нём не было шутки, только пристальный интерес. Но Антон не собирался убегать. Он посмотрел на Ромку с вызовом. Его взгляд был почти дерзким, почти вызывающим, словно он вызвал того на поединок, но при этом сам не был до конца готов. Глаза щурились от напряжения, уголок рта чуть дрогнул. В этом взгляде угадывалось всё сразу: злость, тревожная обнажённость. Та, что не умеет прятаться под взрослой иронией. Он думал, что Антон испугается, отступит, не станет признавать. Но Антон не собирался уступать ему вожжи. Он попрет тараном, потому что в эту игру могут играть и двое. Антон набрал воздуха в легкие, пальцы начали заметно подрагивать от того, как он занервничал. Нужно произнести четко, чтоб язык не заплетался. — Это должен быть не вопрос, а констатация факта. — сказал он тихо, с трудом, будто каждое слово приходилось вытаскивать насильно из какого-то внутреннего плена. В горле пересохло. Плечи чуть дрогнули. Он не хотел, чтобы это звучало так откровенно, но по-другому не получилось. Ромка, кажется, не ожидал такой честности. Он смотрел на него молча, брови чуть взметнулись, будто кто-то переписал сценарий чужой жизни прямо у него на глазах. Он не отступил, и не улыбнулся, не усмехнулся, не стал отвечать в шуточной форме. Не высмеял, не попытался сгладить шероховатость слов, однако продолжал молчать. И от этого Антону стало ещё хуже. Еще немного, и он полностью окрасится в красный. Гул свистка чуть встряхнул, притушил это смущение, эту интимность момента. Антон внутренне обрадовался своему спасению. — Собирайтесь, — скомандовал Павел Владимирович, уходя куда-то в сторону, когда подошел судья. Антон был напряжен до предела. В нем играло какое-то буйство, какое-то… Упрямство, нежелание быть послушным, глотать все, что дают и смиренно слушать Ромку, кивая на все его наставления. Ромка заметил его враждебный настрой, когда шел вместе с ним к остальным. — Пыл поумерь пока. — прошептал он, но Антон все замечательно расслышал. — Я спокоен, — ответил Антон не очень убедительно. Раздражение так и звенело в голосе. Либо с ним сегодня бесстыдно играют, чтобы отомстить за все хорошее, либо Ромка совсем страх потерял спрашивать, ревнует ли Антон. Причем спросил сам! Сам начал! — Тут ничего такого нет, чтобы ты так парился. Не нагнетай, — с нажимом проговорил Ромка, и это злило. Антон на секунду замер, заглянул в его глаза, — Спектакль не устраивай из-за того, что мы с ней парой слов перекинулись. Ох, блять. Что вообще происходит… Ромка ведь ничего ему не должен. Не было никаких обещаний, разговоров о любви, не было клятв, говоривших о том, что Ромка обязан перед ним оправдываться. И стоило бы прекратить так себя вести, пока Антон не начал забывать, что их, вообще-то, ничего не связывает. Теперь уж точно — ничего. Он указал на это, когда поцеловал через маску, потом в щеку… А Ромка, как камень, блять, непрошибаем. — А чего тогда с таким интересом слушал? — огрызнулся Антон. Он уже не мог выносить это все. Будто сорвался с крючка, все стало неконтролируемым. Хотелось, наконец, вести себя, как говно, потому что вымотал этот показной лоск, он уже и так Ромке всю свою мерзкую натуру вывалил, — Когда я тебе это все говорил, ты ничего не запоминал. Мы не один раз обсуждали эти темы, я все слышал… Ромка и сам обозлился. — Я тебе сказал: успокойся, — он говорил без тени улыбки, будто ему это надоело, но вместе с тем очень хотел дать заверение, чтобы Антон лишний раз не волновался. Но Антон переживал ужасно, и не важно, есть там что-то, или нет. Ему хотелось, чтобы его наконец оттолкнули, либо подумали о нем хотя бы чуть-чуть, самую малость, но Ромка и такое поведение стерпел. Он даже защитил цвет формы в раздевалке. Антон полностью перестал его понимать. Его просто запутали, — это был обычный треп, тебя от этого так колбасить не должно. Соберись, нам играть надо, а то все по одному месту пойдет… Не заводись. Антон сглотнул ком. Ромка был прав, но… Хотелось, чтобы его слова были последними, лишающими дара речи. Он сжал руки в кулаки, прежде чем прошептать: — Ты сам сказал, что я по-детски действую. — Антон ощущал, как все пылает от смущения, — Вот я и показываю, что серьезен. — а затем, посмотрев в Ромкин шокированный взгляд, проговорил нервно, — Я ревную. И спешно прошел вперед, прежде чем Ромка решит добавить что-то еще. Сердце колотилось ненормально. Еще чуть-чуть, и у него начнется тахикардия, ему нет спасения. В этом зале, перед лицами чужой команды, которые явно были настроены на победу куда больше, чем он. Все они оказались рослые, широкоплечие, сильные и подготовленные ко всему. Один из них лениво скользнул по Антону взглядом, затем прошептал что-то своему сокоманднику. От этого почему-то стало совершенно не по себе. Антон осматривал их, пытался изучить, но, проведя анализ и более-менее предугадав характеристики, он понял, что в сравнении с черной командой, он выглядит куда ниже и слабее. Антон щедро втянул воздух ртом. Он на секунду выпал из пространства, позабыл, где находится. В ушах стоял гул из Ромкиных слов, его вопросов, которые жалили, и ощущались слишком уж остро, давая щекотливую надежду на что-то еще. Зачем он спросил? Ты ревнуешь? Антон был совершенно рассредоточен, потому не расслышал раскатистый звук свистка. Перед лицом выросла Колина спина. Все подскочили, оторвавшись от пола, потянулись к крутящемуся рыжему мячу. Ромка коснулся его и щедро ударил. Мяч отлетел в сторону и он стремглав унесся за ним, а все остальные, в бешеном запале, следом… Антон сморгнул, пришел в себя. Он затормозил, и Павел Владимирович, пересекшись с ним взглядом, неодобрительно покачал головой. Блять. Ноги были ватные, дыхание сбивалось не от усталости, а от какого-то тревожного жара под кожей. Антон унесся вперед. Ромка уже разыгрывал мяч, его дриблинг был хорош и выточен до идеала. Мяч, как размытое пятно, рассекало воздух. В его руках он казался абсолютно невидимым. — Сюда! — крикнул Коля, когда Ромку обступили двое под номером пятнадцать и тридцать три. Ромка среагировал молниеносно — сделал передачу, которую Коля принял и, двинувшись к кольцу сопернической стороны, увернулся от рук атакующего. Плохо. Антону казалось, что его подбрасывает вверх. Он стоял на краю площадки, и всё, что должно было быть знакомым, привычным, отработанным — кольцо, линии разметки, шум мячей — вдруг обрушилось на него, как будто кто-то щёлкнул пальцами, и всё ускорилось вдвое. Пространство сжалось, звуки стали гуще, громче, пол — липким, и каждый выкрик тренера или судьи отдавался в груди, как мощный удар. Он понимал, что не должен был сосредотачиваться на Ромке, на собственных чувствах, но он это сделал и упустил мяч, да и за игрой не уследил… Мяч летал между игроками с бешеной скоростью. Тела мелькали, уползали от его внимания. Коля, едва защитив мяч, сделал пас, и Вадим, подпрыгнув, словил его в воздухе. Тот стоял аккурат рядом с кольцом чужой команды, потому не стал мешкать — оторвался от пола со скрипом, как умел: высоко и пружинисто, отправляя мяч в корзину… Который тут же оказался отбит рукой парня под номером восемьдесят пять, тем самым защищая свое кольцо и не позволяя набрать их команде первые очки. Плохо дело. Антон чувствовал себя не игроком, а тем, кого случайно вытащили с трибун и бросили в центр, с криком «играй». Каждое движение требовало усилия. Каждое решение запаздывало на долю секунды. Он оглянулся на Ромку. Тот выглядел спокойно, сосредоточенно. Вернул мяч, давал пас, перекрывал Бяшу, жестом звал на подстраховку: уверенный, собранный, напряженный и знающий, что делать. И это, почему-то, только усилило тревогу. Потому что на его фоне Антон чувствовал себя ещё более неуместным. Словно он кто-то чужой в форме, которая ему не по размеру. — Тоха, блять, — заслышал он сквозь грохот крови в ушах. Его захлестнула волна адреналина, — не зевай! — орал Ромка. И от иррационального гнева, звучащего в его голосе, Антон будто очнулся в момент. Мяч летел к нему по прямой: быстрый, чёткий пас от Ромки. Антон резко шагнул навстречу, вытянул руки, всё было правильно, но ладони чуть запоздали, и в следующее мгновение мяч глухо ударился о пальцы и отлетел в сторону. Всего на полметра, но достаточно, чтобы кто-то из соперников подхватил его и тут же помчался к кольцу. Снова парень под номером восемьдесят пять. Блять! — Назад! — рявкнул Павел Владимирович. За ту долю секунды Антон успел запечатлеть Ромкино осуждающее и огорченное лицо, и ему точно пощечину дали. Он оторвался от пола и помчался вслед за мячом, стараясь не сбиться с дыхания, уже пытаясь просчитать, как закрыть зону под кольцом. Досада горела под кожей, но не парализовала — наоборот, он весь собрался в один сплошной узел, сжатый, целенаправленный. Он не был в растерянности. Он был в ярости прежде всего на себя. Но он бы просто физически не смог нагнать. Ромка попытался, конечно, перехватить мяч, но парень в черном сделал финт и бросился вперед. Какой же ужас. Антон все херит. Он все портит! Соперник, конечно же, закинул. Ему не смогли помешать ни Вадим, ни Бяша, а Коля находился далековато, чтобы успеть встать на пути. Он был самым высоким в команде, потому, возможно, смог бы воспрепятствовать этому парню. Антон дышал порывисто, его колошматило, в горле уже иссохло, а это только первая четверть. И он уже налажал. Когда он поднял взгляд, то понял, что его репутация в команде значительно ухудшилась за столь короткий промежуток времени. И, хуже всего то, что соперники однозначно повесили на него ярлык неудачника. На него уже смотрели те парни, обсуждали, анализировали активно, явно назвали слабым звеном зеленой команды, и от этого тошно было. Потому что Антон совершенно не был включен в игру. Однако взгляды своих пронизывали куда сильнее, чем чужих, но они не находили времени на то, чтобы Антона укорить за рассеянность. Они уже разыгрывали мяч. Но выражение Коли, пышущее недовольством, Бяши, переполненное досадой, и усталые глаза Ромки — погребли Антона в омуте стыда. — Петров! — проорал Павел Владимирович, — Будешь так играть — на скамейку отправишься, понял? Антон утер уже влажное от пота лицо и кивнул. Не было смысла обижаться, это он облажался, и все имеют полное право журить его за это. Когда мяч снова вернулся к ним, Антон уже был на месте. Дышал тяжело, но ровно. По крайней мере, мир под ногами больше не качался. Он больше не думал о Ромке, о его словах и взгляде. Было тяжело всецело отдаваться соревнованиям, но он, вроде как, немного вошел в кураж. Когда Бяша перехватил мяч и ринулся к кольцу, Коля поспешил за ним, и Антон не стал тоже больше стоять в стороне. Нужно прикрыть Бяшу, чтобы его не достали. Рядом появился Ромка, он поравнялся с ним. И только потом, на бегу, вполголоса, поинтересовался хмуро: — Соскользнул, да? Было горько. От того, как вкрадчиво Ромка спрашивал об этом, чтобы не задеть и не дать Антону загнаться. — Да, — отозвался Антон неохотно, пытаясь выровнять дыхание. — Не врубился немного. Бывает. Ромка ничего не ответил. Только кивнул едва заметно, как будто этого хватило, чтобы всё понять. Он не стал ни упрекать, ни подначивать, и в этом молчании было даже больше, чем в язвительных фразах. Как будто он ждал, что Антон сам всё поправит. Сам всё выровняет. Дальше они играли куда слаженнее, но осадок, все-таки, остался сильный. И вполне ощутимый, судя по тому, как ребята косились на него и реже начали пасовать. Это удручало, хоть Антон и понимал, что это его косяк, что он и сам бы себе не доверился после такого, но все равно было обидно. И злостно от себя. Было так тупо терять мяч таким образом. Он ведь его даже не словил! Первый тайм кончился не очень удачно. Счет составлял 6:9. Соперники ведут на три очка. — Перерыв на две минуты, — объявил судья, и Антон засеменил в сторону скамьи, падая на нее мертвым грузом, тут же встречаясь с недовольством, которое окатило его сразу, не давая времени на подготовку. Все были потные, злые, тяжело дышащие. В спортзале пахло пыльной резиной и напряжением, как перед дракой. Антон приготовился к тому, что его сейчас жестко начнут отчитывать. — Ты издеваешься, Антон? — Коля падает на скамью, утирая лоб. У него был буйный нрав. Все же, кабардинец, с ним шутки были плохи, и когда он выходил из себя, приходилось глотать его слова молча, — Ты два раза накосячил за тайм. Чего ты там ловишь, воздух? Антон сглатывает, не поднимая головы. Он чувствует, как пульс отдаётся в висках, но старается не дергаться лишний раз, не злиться. Все же, говорили по существу, но он не думал, что на него нападут так сразу. — Нормально, просто мяч скользнул, — бурчит он, пытаясь отбиться. — Скользнул? — Вадим сморщился. — Он от тебя, блин, отлетел, как будто ты впервые его видишь. Ты что, забыл, как пас ловить? — Да я сказал, что нормально всё, — чуть резче, чем нужно, ответил он, игнорируя хмурые взгляды ребят. — я так не хотел, но смысл сейчас так гавкаться… — Парни, заткнулись все, — жёстко кидает Павел Владимирович. И вот тогда совсем не по себе становится, — Особенно ты, Антон. Хватит мямлить. Ты ведёшь игру — ты! А сейчас что? Вас по счёту жмут, а ты мяч теряешь, как на физре. Если в облаках витаешь — садись на скамью. Антон сжимает кулаки на коленях. Дышит через нос, не хочет отвечать, не хочет оправдываться. Он и так это все понимал. Но и не мог винить всех за импульсивность. По крайней мере, с ним обращались не так жестоко, но и не жеманничал никто. — Я разберусь, — выдыхает Антон, — на следующей четверти точно сделаю. Я просто ступил, нормально сейчас сыграю. — Было бы хорошо, — отвечает Ромка без наезда. — я и так понял, что ты не собран, но ты хоть постарайся, хорошо? — его тон был хоть и твердым, но нисколько не враждебным. Скорее, Ромка просто хотел его поддержать, — Ты будто… Не здесь нихера. — Так, все, харэ его гасить-на, — вступился Бяша, и от его мягкого голоса в глазах начало позорно жечь. Антон не был нюней, но сейчас на него снова накатывало слишком много неприятных эмоций, и он не мог дать им выхода, — ну налажал немного, потом исправится. Че теперь, хуями его крыть… — Петров, — Павел Владимирович заговорил уже осторожнее, проигнорировав слова Бяши. Он протянул бутылку воды, которую Антон принял с большой охотой. Только первая четверть, а мышцы уже напряжены до предела, — ты же хороший игрок, я тебя не просто так из всех отобрал, ты же это понимаешь? — Антон кивнул не очень уверенно. Честно говоря, он не понимал, почему все настолько вкладываются в игру. Это ведь не чемпионат. Но, чуть приглядевшись к ним, понял, что с таким настроем, как у него, лучше уж вообще нигде не участвовать. Либо выкладываешься на все сто, либо сидишь на скамье и не мешаешь, — Ну так иди и надери задницы этим паршивцам. — Антон едва рот не раскрыл. Павел Владимирович, несмотря на изредка проскальзывающую грубость в речи, не выражался раньше настолько прямо, — Они, вон, просекли, что ты ниже и невнимательнее. Им это на руку. Антон это осознавал. По их взглядам. По тому, как смотрят на него сверху вниз, как не воспринимают всерьез, как будто в соперники Антон им и не годился вовсе. Это не злило, Антон и сам не стал бы переживать и рассматривать себя в качестве угрозы, потому лишь был очень огорчен тем, что позволил себе вольности и послабления. Он не в спортзале своей школы, не на физкультуре… — Хорошо, я дальше… — он отпил холодной воды, и это взбодрило, — Я не буду им тогда спуску давать. — Так-то лучше, — одобрительно кивнул Коля, — мы же знаем, что ты хорош, потому не филонь больше. А мы прикроем.

***

Свисток возвестил о вбрасывании, и мяч оказался у Ромки. Он принял его у центральной линии, и защитник с сопернической стороны сразу навалился плотно, почти касаясь спины. Вместо того, чтобы рвануть, Ромка начал вязко тянуть дриблинг, двигаясь так медленно, что его неторопливые движения начали нервировать парня под номером тридцать три. Ромка двигался обманчиво. Он игрался с нервами, не только с мячом. Выводил из себя, делал вид, что подбрасывает, собирается совершить пас… Два коротких шага вперёд, нарочито быстрый взгляд вверх, притворный замах на бросок. Защитник дёрнулся, подался в прыжок, и в ту же секунду Ромка бросил мяч в сторону о паркет и ушёл за ним по диагонали, скользнув мимо опешившего соперника. Антон, стоявший чуть дальше, видел это так ясно, что почти ощущал: Ромка не выигрывал за счёт скорости или грубой силы. Он вёл игру, как партию в шахматы, терпеливо и хладнокровно дожидаясь, пока фигуры сами встанут, куда нужно. И от этого Антона переполняла досада, замешанная с восхищением — он знал, что сам так пока не умеет. Но все равно не уступал. Ромку старались зажать, однако он ловко отдал мяч Бяше, который, в свою очередь, тут же передал его Коле, который, сорвавшись с места, понесся, кажется, к Антону… — Тоха! — внезапно сделал передачу Коля, и Антон больше не стоял с разинутым ртом. Он принял мяч и, обрадованный тем, что словил его в воздухе безо всяких конфузов, ринулся вперед. Но слегка опешил, когда два парня выросли перед ним, решившись забрать у него мяч, но Антон постарался не нервничать. Важна была концентрация, хорошая реакция, и его выносливость. В скорости Антон еще никому не уступал. Он был легким, и оттого резким в движениях, потому маневрировал между соперниками, как мяч в руках опытного жонглера. Он сделал резкий рывок вперёд, почти врезаясь в одного из них, и, почувствовав сопротивление, резко сменил направление, уходя влево. Второй соперник попытался перекрыть, но Антон толкнул мяч чуть вперёд, шагнул мимо него и оказался в «чистом коридоре». Если бы хотя бы Бяша оказался рядом, Антон бы сделал передачу, чтобы так не рисковать, но все происходило слишком быстро. Сейчас нужно выложиться и не оплошать, принести хотя бы два очка команде… Он так накосячил в первой четверти, что хотелось просто напросто отстреляться на второй, лишь бы никого не разочаровывать. Антон, поглощенный тем, что между ними с Ромкой происходит, совершенно забылся, начиная халтурить на соревнованиях. Мало того, что опозорился, так еще и успел напороться на гнев сокомандников. Он ведь знал, как для того же Коли важен успех. И Бяша, который прикрывал его… Это было глупо. Но Антон не хотел колебаться. Он понимал, что его сейчас зажмут с двух сторон, и это не будет засчитываться за фол, потому что соперники действовали аккуратно, тянули свои загребущие руки к мячу и перехватывали с такой удивительной резкостью, что можно было проморгать этот момент. В толпе высоких фигур Антон выглядел почти несерьёзно: тонкие плечи, рост, теряющийся на фоне чужих спин, но именно это и было его оружием. Там, где другие грузно топчут паркет, он скользил, как капля воды, находя щели между телами. Его движения были резкими, почти хищными: шаг, рывок, резкий разворот, и надзиратель в лице сопернической команды уже не понимает, куда смотреть. Мяч у него ходил низко, почти вровень с коленями, и чужие руки, опускавшиеся сверху, всегда запаздывали. Пока длинноногий защитник тянулся за перехватом, Антон уже уводил мяч в сторону, заставляя соперника дернуться впустую. Противники смотрели на него свысока и расплачивались за это. Он нырял под руки, проскальзывал мимо, как тень, и был у кольца раньше, чем они понимали, что происходит. И, может, он не мог забить сверху, но в этом и не было нужды — его броски были быстрыми, точными, такими, что сетка только поощрительно шуршала в ответ. И он это знал. Все это знали. Низкий рост не порок. Он дает огромное преимущество. Он вспомнил, как Ромка учил его брать трехочковые, как показывал, что линию нельзя пересекать… Думать времени совершенно не было. Он только пропустил дрожащий выдох, и, замерев на секунду у трехочковой линии, мгновенно отправил мяч в свободный полет. Траектория была красивой, чистой, и на миг ему показалось, что попадание неизбежно. Но мяч ударился об обод, звонко лязгнул, отскочил высоко. Антон успел взмокнуть под своей формой, успел пожалеть, что вообще попробовал. Как в зону под кольцом влетел Коля. Он поднялся так резко, практически взлетел, что соперник не успел поднять руки, выдернул мяч прямо из воздуха, как из воды, и, едва коснувшись пола, резко закинул его обратно в кольцо. Из Антона словно выбили все волнение. Коля развернулся к нему с улыбкой, крикнул одобрительное: — Красава, — и подбежал к нему, как только судья объявил перерыв в десять минут. — вот сейчас прям хорошо было. Антон вздрогнул, когда команда почти рефлекторно сбилась в кучу. Его кто-то обхватил руками сзади, кто-то — сбоку, а Коля навалился спереди. Паркет под ногами скользил, воздух был густой, тяжёлый от пота и перегретого зала. Антон ещё не успел отдышаться, как Рома с размаху хлопнул его по спине и затянул в общий захват. — Ай хоро-о-ош, — протянул с восторгом Ромка, и Антон точно расплавился от его голоса, пышущего энтузиазмом, — ай-да Тоха, теперь получше было, сразу бы так. Похвала: искренняя и не беззаботно сказанная, зацепила глубже, чем могла бы любая длинная тирада. Словно этими словами Ромка смыл остаток горечи недавнего разговора. И в этом касании: тёплом, крепком, без намёка на дистанцию — было что-то большее, чем просто командный жест. Антон поймал себя на том, что не хочет отпускать этот миг. Он жадно вбирал в себя тепло рук, мягкость голоса, даже его взгляд, адресованный Антону, чтобы потом, когда снова накроет неловкость, можно было достать из памяти именно тот момент, когда Ромка был рядом. По-настоящему. И пусть за спиной всё ещё гремели шаги и мяч бился о пол, Антон впервые за долгое время позволил себе почувствовать простое, неприкрытое счастье: Ромка его обнимал и хвалил искренне, с жаром. — Да ваще-на, — рассмеялся Бяша, грубо ероша волосы Антона. Он не мог уследить за движениями остальных, Коля полностью закрыл обзор, — видали да! Может, когда захочет. Я ж говорил, что он ща как сделает… — Так я же не попал… — пробормотал в грудь Коли Антон, не совсем понимая всеобщей радости и торжества, — Коля два очка принес, а я три хотел, но косякнул… — Ой, да замолчи ты, — бодро рассмеялся Коля, слегка встряхнув его двумя руками, наконец отстранившись, — если б не ты, я б этот мяч не закинул, а ты прям дистанцию сократил, когда я под кольцом стоял… — он говорил восторженно, как будто Антон принес им медаль, — Они ж думали, что ты дальше бежать будешь, а ты их с носом оставил… Антон не очень понимал, за что его хвалят, ведь те два очка — полностью Колина заслуга, но ему в моменте стало так хорошо, что он позволил себе утонуть в этих грубоватых, неосторожных, по-братскому крепких объятиях. — Хорошо, что проснулся, — фыркнул Вадим, подошедший секундой позже, — я уж боялся, что тебя два тайма точно придется тормошить, а ты, молоток, сам в себя пришел. Антон неловко улыбнулся, а затем взвыл, когда и Вадим, прилипнув к ним, сжал их еще крепче: — Все, пустите, от вас потом разит! Сначала, несомненно, Антон хотел ответить что-то хорошее, но вместо этого едва не закашлялся. Запах был просто убийственный. Ромка с Бяшей странно переглянулись. — Н-да? — протянул Ромка, выгнув бровь и улыбнувшись уголком губ, — Бях, он говорит, что мы воняем. Что мы делаем в таких случаях? — Купаемся-на? — туповато ответил Бяша, и Антон прыснул со смеху. — Это победа так пахнет, — нашелся с ответом Коля. — Победа? — Антон фыркнул и деланно удивился. — Если она так пахнет, я за поражение обеими руками. Коля согнулся от смеха, и остальные тоже заразились: — Главное, что враги от нас шарахаются. — Ага, — Антон наконец вырвался из захвата, — и я вместе с ними. — Короче, мы молодцы, почти в отрыв идем. — Ромка внезапно включил капитана, — Осталось в таком же темпе последние две четверти перетерпеть и можно открывать пивасик. — Даже не мечтай, — вырос из-за спины Ромки Павел Владимирович, и все тут же напряглись, — максимум — яблочный сок, или квас… — Тогда нафига я так жопу рву? Чтоб потом квасом давиться… — Да завали ты, на, — закатил глаза Бяша, — квас — заебись идея. Что ж. Вроде, все относительно было уже неплохо. Счет 14:16 не в их пользу, нужно вырваться вперед, пока есть возможность. Первая четверть прошла куда более насыщенно. Их команда приносила очки и с легкостью разыгрывала мяч, хоть Антон больше походил на бесполезный реквизит в самом начале. Вторая же прошла чуть пассивнее. Нужно поднажать на следующих двух. Антон постарался собраться как следует. По крайней мере, теперь он чувствовал некий сопернический дух, и в нем наконец затрепыхалось искомое желание принести победу. Особенно сильно его начала раздражать команда, играющая против. Они все чаще целились на Антона, пытались задавить, запугать своим ростом. Их руки, как клешни, пару раз чуть не вцепились в мяч, желая разок толкнуть Антона, но, видимо, во избежание технического фола, они не стали действовать так глупо. Нужно что-то придумать, иначе его просто сожрут на этой площадке. Антону претило выделяться среди своих своей слабостью. Это ужасно било по самооценке. Но не сказать, что он был слабым, вовсе нет. Но сегодня он определенно находился не в своей тарелке, поэтому порадовал противников, показав себя с подобной, весьма неудачной стороны. Но, возможно, это может сыграть на руку… Антон эти десять минут решил развалиться на лавочке и урвать от этого перерыва все, чтобы отдохнуть в полной мере. Но, судя по всему, не стоило давать себе послабление, он тут же ощутил усталость, в чем он явно нуждался сейчас меньше всего. После перерыва команды поменяются сторонами площадки и нужно будет играть уже в полную силу. — Тоха! — Антону сначала показалось, что он ослышался, но когда его снова окликнули, он невольно начал оглядываться по сторонам, и, завидя источник звука, расплылся в такой широкой улыбке, что мгновенно весь наэлектризовался, — Тоха, брата-а-а-ан, — заголосил Денис на весь спортзал, вваливаясь внутрь румяный, с распахнутой курткой. Он как можно шире развел руки по обе стороны от себя, устремляясь прямиком к Антону, который, рассмеявшись, встал, направляясь к нему на чуть подрагивающих ногах, в то время как сокомандники, смеясь, комментировали: «бля, опять этот утырок чудной». Антон согласен с тем, что Денис чудной. На фоне стресса, в этой напряженной атмосфере, увидеть его оказалось слишком приятной неожиданностью. Антон очень надеялся на то, что все они смогут приехать, чтобы поддержать, поэтому не мог скрыть своей радости. Денис вдруг замер и заорал: — Епт твою мать! — Антон непонимающе выгнул бровь, а Денис, зажав нос пальцами и помахав рукой, будто пытаясь отогнать назойливую мошку, проговорил гнусаво, — От тебя потом разит, мама не горюй! — Антон закатил глаза, — Ты хоть, это самое, пшикай подмыхи, елы-палы. — Денис, — страшно заулыбался Антон, — у нас тут соревнования, мы все потные и вонючие! — Значит, все пшикаться должны, — заявил Денис с серьезным видом, — не, братан, после душа свидимся, а я пока сяду… Антон шутливо возмутился: — То есть, раз воняю, то все? Не братан? — Да. Но я тебя все равно люблю, честно, — невозмутимо ответил Денис, и Антон тут же начал метать угрозы: — Я сейчас подмышки об тебя вытру, чтоб ты так не борзел, — когда Денис скривил лицо, Антон рассмеялся, — будешь вонять вместе со мной. — Ни за что, — махнул он рукой, и, прежде чем Антон скажет что-то еще, Денис помахал Ромке, и в спортзал ввалились Полина, Катя и Володя. Их уж точно Антон не ожидал увидеть, он едва рот не открыл от изумления. — Вы чего это… — он нервно хохотнул, параллельно показывая средний палец уходящему на скамейки Денису, — Вы что, как вы вообще сюда… Полина рассмеялась. — А как мы могли не прийти! — она, в отличие от Дениса, подошла к Антону с лучезарной улыбкой на лице, — Поддержать хотели. Только поздновато, конечно, собрались… Какая там уже четверть? — Через пару минут третья начнется, — чуть задумавшись, ответил Антон, улыбнувшись поравнявшемуся рядом Володе, — и ты пришел, я смотрю. А говорил, что ни за что не сунешься сюда. Володя пожал плечами, а Полька, фыркнув, двинулась к Ромке, который тут же ойкнул, когда та хорошенько ударила его в грудь кулаком. — Если самому не играть — терпимо, — улыбнулся Володя, — но от тебя ужасно разит вонючими носками, — решил напоследок добавить он, — серьезно, Антон, у меня глаза аж заслезились. — Вали, — закатил глаза Антон, кивая в сторону скамеек, — два сапога пара. Володя стушевался. — Иди играй, не прохлаждайся. — Да-да, — рассмеялся Антон, наблюдая за тем, как Володя нехотя семенит в сторону скамеек, и как Денис, не дав тому отсесть подальше, тянет его за руку и усаживает рядом с собой под шокированный взгляд Володи, — дураки какие… — Анто-о-о-он, — пролепетала Катя, и Антон, не ожидав совершенно от нее подобных действий, почувствовал, как та обвивает его двумя руками, сжимает покрепче, и добавляет обрадованно: — как ты тут? Выдохся? Антон неловко покачнулся на пятках, приобнимая ее. — Да уж точно, — улыбнулся он, едва не растаяв от мысли, что хоть она, не побрезговав, как следует обняла его, — я потный, Кать… Катя не смутилась, но отстранилась аккуратно: — Ничего страшного, мне не мешает! Она расплылась в добродушной улыбке. Очень нежной и несвойственной ей, и Антон, чувствуя гремучую нежность в груди, вдруг ощутил, как на него кто-то… Смотрит. И взгляд этот цепкий, намертво прикованный. Как будто этот «кто-то» пытался вчитаться в эмоцию, в него. Антон попытался отыскать его, а затем, охнув, всё-таки, наткнулся: Ромка, отвлекшись от диалога с Полиной, почему-то задержал на нем свой взор, и от прищура этих глаз, ставших острее и внимательнее, стало чуть теснее в груди. Антон почувствовал, как в нем зарождается все больше вопросов. Сегодняшний день и так проходил чрезмерно активно, так ещё и Ромка, внезапно начавший оправдываться перед ним, вместо того, чтобы сказать исчерпывающее: «не твое дело», — смущал Антона своим поведением. Почему он смотрит? Хочет что-то сказать? Голова уже от Ромки болела нещадно. Едва Антон подумал об этом, как судья дунул в свисток, оповещая о том, что начинается третья четверть. Он чуть не взвыл, как же быстро закончился перерыв. — Мне пора, Кать, — улыбнулся Антон, но сердце почему-то грохотало в глотке. Он осторожно отстранился, ощущая, как мокнет под формой куда сильнее, чем когда носился по спортзалу, как бешеный, — третья четверть началась. Сядь с остальными. Катя кивнула и побежала вместе с Полиной на скамейку, а Антон, выдохнув, двинулся в сторону выстроившейся в линию команды. Он встал рядом с Ромкой, поравнявшись плечами. И кожу мурашками усеяло, стоило заслышать краем уха очень тихое, перекрываемое чужими шепотками и громкими разговорами: — Тох… — прошептал Ромка, и у Антона отчего-то затрепетало внутри. Ромка мялся и разговаривал так, словно этот вопрос нес в себе что-то тяжелое, — Тебе она нравится? Антон будто не до конца понял, о чем его спрашивают. Он ответил глупо: — Кто… — Катька. — проговорил Ромка, даже не поворачивая к нему головы. И добавил с нажимом, — Нравится? Антон едва сдержал в себе желание закатить глаза. Вроде, Ромка дураком не был, но иногда умудрялся ляпнуть такое, от чего хотелось хорошенько треснуть его по голове. Злости не было, только безумная усталость, сопровождаемая легким раздражением. Антон уже перестал скрываться за фразами, которые смогут завуалировать его честность как-то по-другому. Смягчить, так сказать, чтобы не шокировать. Раньше он и правда старался быть тактичнее, перекраивал предложения, чтобы те звучали не так ужасающе. Для Ромки. Сейчас же Антону откровенно насрать. Его больше волнует, как именно Ромка пришел к такому выводу. Вроде Антон повода не давал, не относился как-то по-особенному, не смотрел на нее так, как смотрел на того же Ромку. — Нет… — рассеянно вымолвил Антон, — Не нравится. Но Ромка, закивав задумчиво, проговорил неловкое: — Просто вы, бля… — он запнулся, — Хорошо смотритесь, типа. — он делал паузы между фразами, и на этих коротких передышках Антон успевал преисполниться гнева как следует, — С Катькой. Что вообще на него нашло… Антон повернул к нему голову, глянул в профиль, бесстыдно блуждая глазами по полюбившимся чертам лица. Ромка не смог проигнорировать такое повышенное внимание к себе, потому, не сдержавшись, посмотрел на него в ответ. И Антон расплылся в своей любимой, страшной улыбочке, которая не угрожает, но предупреждает. — Если ты сейчас не закроешь рот… — он склонился к нему немного, сделал голос чуть тише, когда в спортзале на секунду повисло молчание, — То я сам тебе его закрою. Вышло чуть грубее, чем хотелось бы, но Антон показал серьезность своих намерений, и уже не собирался жеманничать, обрабатывать слова, прежде чем их выпускать. Он всецело отдавался своим чувствам, был честен, стал развязнее. Так, как хотел. Неловкости, конечно, не убавилось, даже прибавилось в разы. Но если уж и сгорать от стыда, то полностью. Ромка даже поначалу не понял, что он имеет в виду. Смотрел на него глуповато, хлопал глазами… А потом ка-а-ак дошло. Так, что аж оторопел. И Антон был доволен произведенным результатом. Ромкина реакция стала благодатью для его глаз. Пиршеством для взора. Антон никогда не был настолько игрив на своей памяти. Он же откровенно… Он же, блять, флиртовал практически. Весь сегодняшний день. Когда он осознал это, захотелось в срочном порядке прикрыть лицо ладонями, но он не стал. Если уж позориться, то до конца. И, возможно, хоть это и маловероятно, подобное поведение: прямое и двусмысленное одновременно — заставит Ромку запутаться. И Ромка точно чувствовал себя поколебленным. Не было того напускного спокойствия, он больше не держался равнодушно, и реагировал на каждое слово и каждый жест, имеющий подтекст, довольно ярко. Он поджал губы, и резче, чем нужно, отвернулся. И от того, что слова Антона воспринимали всерьез, стало чертовски приятно. Вот так. Чтобы лишний раз фигню не нёс. Чтоб помнил. Я не дам тебе выдохнуть. Больше нет. Это раньше Антон терпел, старался быть милосердным. Видимо, стоит сменить тактику. Теперь, раз Ромка позволил, то он возьмется за него как следует. Он ведь такой смелый, все терпит, не кривится даже толком. Это потому что Антон не хочет его шокировать? Потому что не желает больно делать? А Ромке, судя по всему, нифига и не больно. Азартный. Жадный. И ужасно упрямый баран. Естественно Антон не собирался вестись на его провокации. В нем ещё живет та кроха здравого смысла, чтобы отринуть все свои принципы и дать волю своим желаниям. Хоть и хотелось их притупить. Но ставить на место, чтобы Ромка не зарывался… Вызывало пламенный восторг. Игра началась внезапно. С первым же свистком Антон оторвался от пола и как следует потянулся к мячу, но, ожидаемо, не смог даже с ним соприкоснуться ввиду своего роста. Парень, судя по всему, капитан чужой команды, перехватил мяч в воздухе и ринулся вперед, но надолго его не хватило. Ромка был достаточно упрямым и всегда пер тараном, поэтому разыграть мяч сопернической стороне он толком не дал. Он сразу же пустил его в дриблинг. Ладонь упруго давила на оранжевый шар, ритм отдавался в пол и в ноги. Ромка шёл вперёд, не торопясь, как дирижёр, задающий темп всей атаки. Перед ним вырос защитник, тот выставил руки по обе стороны от себя, попытался создать препятствие, но Ромка, понимающий, что у него сейчас отберут мяч, резко сместился влево, затем еще пару раз ударил о паркет, на мгновение замедлился и отпустил мяч в сторону. Там, где был открыт Коля. Так… Будет хорошо, если Антон начнет перемещаться по залу уже сейчас, чтобы пробить путь к кольцу. Коля подхватил передачу на ходу, резко сменил направление и, скрипнув кроссовком, проскочил мимо соперника не очень ловко, но все равно сумел избежать чужих рук. Воздух звенел от напряжения, паркет вибрировал. Антон нервничал и пытался отследить мяч, но все, как и ранее, происходило слишком быстро. Парни с сопернической стороны не теряли времени зря, постарались преградить путь, пытались зажать, но Коля был высоким, с длинными руками, потому без видимых проблем и уворачивался. Он не стал ломиться напролом, качнул корпусом, будто собираясь уйти в сторону, и в последнюю секунду отправил мяч дальше. — Бяха, хватит ворон считать! — заорал Коля, и Бяша, немедля, немного нервно и рассеянно, принял мяч, окинув Антона заговорщицким взглядом. Антон и без того понимал, что нужно делать, однако устроившийся под кольцом парень с номером шестьдесят шесть на майке, уж точно не собирался отдавать им очки. Антон с досадой обратил внимание на то, что команда уже начала выдыхаться. Ромка тяжело втягивал воздух, его грудь ходила ходуном. Лицо налилось красным, пот скатывался по вискам и попадал на майку тёмными пятнами. Коля ещё рвался вперёд, но его шаги стали резче и короче, удары по паркету потеряли былую лёгкость. Каждый рывок давался ему как через вязкую воду. Вадим больше не играл в свою ленивую игру — он реально устал, плечи опустились, руки словно налились свинцом, движения стали тяжёлыми. Даже Бяша, всегда рубящийся до конца, дышал рвано, с сипом, будто загнанный зверь. В этом гуле и давлении Антон чувствовал, насколько сильно его мышцы натянуты: бедра будто горят, поясница ломит от постоянных наклонов. Плечи налились тяжестью, будто он таскал на них гири. Но, что хоть немного радовало, так это то, что их соперники тоже не выглядели такими свежими, как на первой и второй четверти. И Антон с облегчением отметил, что у них получилось вымотать их весьма успешно. Бяша уже рвался вперёд. Он принял мяч и сразу же вдавил его в паркет. Удары были тяжёлые, как молот, но быстрые. Он защищал мяч, разворачивался к сопернику спиной, локтем отвоёвывая себе пространство. Антон бы хотел восхититься его полной отдачей, но банально не успевал мыслить: мозг будто обрубило, и сконцентрировалось только на мяче. Антон, подобно надзирателю, следил за ним, жадно стараясь урвать. У Антона по телу дрожь пробежала, когда Бяша, сделав финт, внезапно крикнул, отдавая ему пас: — Тоха, давай! Мяч в руках Антона оказался даже неожиданно для него самого. Каждый раз, когда ему пасовали, Антон ощущал какую-то сильную ответственность. Нельзя подвести, нельзя оплошать, иначе в нем разочаруются. И от этого давления он лишь сильнее разнервничался. Он передвигался, как мог. Да, находился ближе всех к кольцу, но ведь недостаточно. Разрыв между ним и кольцом был приличный. И, естественно, стоило ему начать дриблинг, как перед ним, будто учуявшие его слабость гиены, выросли два парня. Те же самые, что и вначале. Они просто не давали ему никакого послабления, впились намертво. И, что самое паршивое — целились в него с большим энтузиазмом. Потому что мелкий. Потому что, блять, легче с двух сторон зажать и дело в шляпе. Верно, он ближе к полу, а значит — быстрее. Но толку от скорости, когда на тебя все кидаются, и все, что ты можешь — это паниковать. Антон увернулся от длинных рук, но перед глазами все будто размывалось. Он пару раз покрутился на месте, попытался вырваться из выстроенной баррикады, но все было бестолку, его просто не выпускали, стараясь давить количеством. — Невысокий ты что-то, — вдруг заговорил через рваные выдохи, судя по всему, их капитан, склонившись и расставив ноги пошире, как сраный забор, перекрывая путь к кольцу, пока Антон, выдохшийся и полностью выжатый, старался в том же темпе делать дриблинг. Мяч в руках надолго оставлять было нельзя — это нарушение. Поэтому ему приходилось в этом бешеном темпе уклоняться то в одну сторону, то в другую, чтобы защитить мяч, — кто тебя вообще сюда пустил… Позади Антона согласно фыркнули, и внутри взметнулась какая-то глухая злоба, которая, как некстати, смешалась со стыдом. Он понимал, что его не воспринимают в принципе, но услышать это вот так… Его подкосило. Сука. Его просто сомкнули, как воду в плотине. Спереди — руки соперника, словно створки железных ворот, сзади — тяжесть чужого корпуса. В груди копилась тревога, дыхание стало рваным, как будто он захлебывался в тесном пространстве. И чужая насмешка совсем уж сбила какую-либо уверенность на то, что он справится. — Блять, — Антон заслышал голос Ромки, и он понял, что тот пришел и заслонил его собой, не позволяя второму парню, вставшему спереди, дорваться до Антона. И как же отрадно было завидеть в тот момент его спину с желанной цифрой «шесть». От этого жеста что-то в груди затеплилось. Он ведь не один на этой площадке, и Ромка, защитивший его, это хорошо показал, — вы б на него еще навалились. Такими темпами технический отхватите. — выплюнул он язвительное, продолжая упрямо перекрывать собой Антона, пока соперник пытался его обойти. А затем быстро проговорил из-за плеча: — иди уже, я прикрою. Антона словно прорвало. Он вдохнул полной грудью впервые за долгие секунды, и этот глоток воздуха был сладким, почти обжигающим. Внутри всё вспыхнуло разом: облегчение, радость, благодарность такая сильная, что хотелось обернуться и встретиться глазами хотя бы на миг. Сердце забилось чаще от того, что Ромка рядом, и он его прикрыл. От этой мысли по телу прошёл жар. Это было то, что нужно. Ноги снова ожили, мышцы наполнились силой. Всё, что секунду назад казалось безвыходным, перестало его тяготить. И этого хватило. Антон вырвался вперед, постарался ускорить темп. Парень под номером тридцать три тут же пришел препятствовать: тянулся руками, двигался за ним, отслеживал движения, не пропускал вперед. Но он, в отличие от своих сокомандников, имел чуть более запоздалую реакцию. Его дриблинг был медленным, броски — резкими и не очень точными. Он частенько пускал мяч мимо кольца. Кажется, именно он являлся слабым звеном этой команды. Антон это подметил, когда играл со всеми и пытался запомнить стиль каждого игрока. И раз уж его реакция настолько плоха, то Антону следует воспользоваться этим. Рывок вправо — короткий, резкий. Тело соперника двинулось следом за ним. Еще рывок, снова обман. Тот хмурился, выставлял руки по обе стороны от себя, но этого было мало. Так, раз Антон невысок, то ему не стоит действовать сверху, не стоит пытаться прыгнуть выше головы, отправлять мяч в полет… Что, если он, хоть это и было слегка рискованно… Он сделал глубокий вдох. Но можно ведь попробовать. Парень под номером тридцать три постарался перехватить мяч, но Антон не позволил, отправляя его в другую руку. Так, сейчас… Тот снова протянул ладонь, едва не коснулся рук Антона. Вот сейчас! Антон, не теряя времени, толкнул мяч чуть сильнее, направляя его под ноги противника. Низкая, выверенная траектория: оранжевое пятно проскользнуло по паркету практически незаметно, отчего противник потерял его из виду на долю секунды. Он просто не успел отследить и понять, что именно Антон сделал. Сердце Антона тарабанило в ребрах. Левая ступня врезалась в пол, плечо повело за собой тело, нога оттолкнулась со скрипом. Он ощущал, как лопатки скользят под кожей, как жилы на шее натягиваются. На короткое мгновение он потерял мяч из виду, и это была та еще нервотрепка. Но вот ладонь снова нашла шершавую поверхность. Мяч под рукой — значит, всё под его контролем. Соперник развернулся слишком поздно. Кольцо было открыто, и Антон не стал тормозить. Он, конечно, слышал, как позади кто-то разгоняется, чтобы нагнать и помешать ему, но он не колебался. Прыгнул, как следует. Его тело вытянулось в воздухе. Он выпустил мяч и тот полетел по идеальной дуге, вращаясь, будто сам выбирал дорогу… И аккурат попал в кольцо. Это было очень хорошо. И, что Антон довольно редко ощущал, играя в баскетбол — потрясающе. Ему в моменте захотелось возопить на весь мир, настолько это было… Он не мог подобрать точных слов, которые охарактеризовали бы это пламенное, жгучее чувство восторга. Как будто не он сейчас принес очки команде, не он использовал на пять с плюсом обманный маневр, рискуя потерять мяч. И, судя по всему, ребята из команды тоже разделяли его эмоции: Антона тут же облепили со всех сторон. В этот раз свои чувства они выражали куда более рьяно и пылко, тот даже не успел толком понять, что происходит. — Это было… — начал было Вадим, как Коля заголосил: — Охуенно! — Очень круто, Тоха-на, ты где этому приему научился ваще?! — с жаром прижимался к нему Бяша со спины. А Ромка, чувствуя непомерную гордость, изрекал искренне: — Молодец-молодец. — улыбнулся он так мягко, что Антону впору было распластаться прямо здесь, счастливый и довольный. — последняя четверть осталась. — он снова включил капитана, — Нужно будет выложиться нормально, сейчас как раз оторвались. Антон это понимал, потому не стал расслабляться. Сейчас уж точно нельзя. — Это уж точно, — отвечает Антон, преисполнившись сил, и немного застопорился, когда Коля протянул ему кулак, — давай лучше мизинцами обменяемся, — фыркнул Антон, оттопыривая мизинец. Коля озадаченно замер. — Ты, как обычно, с приветом, Антон, — немного пободался он, и, окончательно сдавшись, сжал мизинец Антона своим, — иногда мне тебя не понять, — фыркнул он. — А со мной-на? От того, как это тихо и робко прозвучало, Антон едва сдержал в себе хохот. Бяша стоял с оттопыренным мизинцем, и вид его был такой, будто он действительно ждет ответных действий. Антон не стал его долго томить: подошел и сжал его мизинец тоже. И после этого понял, что и Вадим захотел поучаствовать в этой авантюре, поэтому пришлось и с ним разменяться этим жестом. Ромка стоял, как вкопанный, и явно не горел желанием повторять за ними, но наблюдал он с таким странным выражением лица, немного чуждым для этого момента, что Антона в момент оплело волнение. — Что такое? — он шагнул к Ромке, — Ты какой-то… Ты как-то раскис, что ли. Может, ты расстроен чем-то… Ромка внимательно вглядывался в его лицо. От пристальности этого взгляда в груди слегка защекотало, но Антон умело скрыл это чувство за маской непринужденности. — Все нормально, — отозвался Ромка не очень охотно. Это странно. Минутой ранее он выглядел посвежее, а сейчас вдруг переменилось что-то, испортило ему настроение, — просто чет вымотался бегать. Ног не чувствую. Вот как. Значит, Ромка просто устал. Хорошо, если так, потому что Антон успел себя немного накрутить, подумал, что мог сделать что-то не так. — Понимаю, у меня, по ощущениям, все горит. — фыркнул он, пытаясь размять плечи, и Ромка слегка улыбнулся, — Может, тогда тоже присоединишься? — Антон улыбнулся, протягивая мизинец, хоть и знал, что Ромка не любитель подобных действий. Но ведь всегда соглашался, даже если не хотел. Но Ромка только глянул на его руку с напряженностью на лице, и, вздохнув, проговорил: — Не, я откажусь. Не хочется что-то. — он качнул головой, — Да и это как-то… Несерьезно. Антон замер в непонимании. Почему не хочется… — В смысле… — нервно улыбнулся Антон. Они же всегда этим занимались, разменивались мизинцами, смеялись, шутили по этому поводу. Ромка повёл себя как-то странно. Обычно он без колебаний брал мизинец Антона в свой, словно это была их маленькая привычка, некий ритуал. А тут вдруг отказался — не протянул руку, как всегда. Если все обмозговать и уйти в дебри, это можно было как-то трактовать и найти объяснение. Их привычка сцеплять мизинцы была не просто детской забавой, а маленьким знаком дружбы. И теперь, когда Ромка отказался протянуть руку, стало ясно — всё изменилось. Этот жест потерял свой смысл, потому что они больше не друзья. И все бы ничего, Антон не против, он очень даже за, потому что того он и добивался. Но взгляд Ромки оказался странно мягким, почти нежным. В нём не было ни привычного веселья, ни раздражительности — только что-то новое, туманное, неуловимое. Будто Ромка держал при себе тайну, которую Антон ещё не мог разгадать. Отказ Ромки от привычного жеста ранил, но мягкое, почти ласковое выражение только сильнее сбило с толку. Если бы в глазах сквозил холод, или пренебрежение, всё было бы куда проще. Но в них жило что-то другое, чужое и вместе с тем близкое. Он окончательно этим запутал. — Перерыв! — орет Павел Владимирович, и команда тут же плетется в сторону лавочек, где преподаватель, лишь завидя Антона, не упускает возможности для похвалы: — Вот такого я от тебя и ждал, Антон. Это ж как ты ухитрился… Антон смущенно улыбнулся. Все же, он редко получал такую искрометную похвалу. А тут вот Павел Владимирович не скупился эмоциями: выражал их так, что Антона аж проняло. Он преисполнился такой отрады, что хотелось обнять всех на этой площадке. Он еще раз окинул взглядом Ромку, который, сказав что-то Коле, плюхнулся на лавочку. Вопросов стало только больше. — Все, попейте воды и марш на площадку, — скомандовал Павел Владимирович, и ребята, фыркнув, преисполнились энтузиазма, — дожимайте и поедем квас пить. Счет 24:21 в их пользу.

***

Последняя четверть шла ровно. Команда исправно присылала очки, даже Коля смог выбить разок трехочковый. Хоть все еще и ощущался разрыв между ними и сопернической стороной, все же, они тоже оказались не из робкого десятка, и не уступали, выгрызая себе путь к победе всеми силами. Ромка вел команду, как истинный капитан, и при каждой допущенной ошибке слегка журил, но никогда не сбивал мотивацию, наоборот — прибавлял. На площадке стало ужасно душно, Антону жутко хотелось пить. Все играли так, будто от этого зависела жизнь, а жить хотели все без исключения. Антон был в восторге от зелёной формы. На фоне соперников в чёрном они выглядели ярким пятном, живым и заметным. Даже бегать становилось легче, будто этот цвет придавал им дополнительную энергию. Чёрная форма противников казалась тяжёлой, поглощающей свет, а их зелёная наоборот, светилась, как знак единства и силы. Глаза сами цеплялись за знакомые силуэты, и от этого появлялась удивительная уверенность: своих не потеряешь, своих видно сразу. Он перехватывал мяч, маневрировал, делал финты, замедлял дриблинг, и все эти действия на пару с неустанным бегом вымотали Антона настолько, что уже не хватало сил ни на что, однако останавливаться никто не собирался. Мышцы задубели, пальцы подрагивали от каждого удара по мячу. Пару раз Антону прилетело по лицу, и пришлось, все-таки, после долгих уговоров снять очки и отдать Павлу Владимировичу, пока тот надрывал горло, повторяя осуждающее: «лупы сними, пока они еще целые!». Антон старался поспевать за диким темпом уже к середине четверти. Соперническая сторона стремительно набирала очки. Их капитан — Дима зовут, Антон запомнил, когда пацаненок из их команды позвал его по имени, — был хорошим советчиком, и все просчитывал до мельчайших деталей. Антон хотел увернуться, когда дошел до трехочковой полосы, но его снова попытались задавить, и пришлось отдать пас открывшемуся и бегущему к кольцу Бяше. Тот закинул, хоть и вышло немного криво, мяч покрутился по дужке и ввалился в кольцо. Антону казалось, что он уже задыхается. Перед глазами все плыло, скрип паркета вызывал раздражение, и постоянное мельтешение людей начало надоедать. Он думал о победе, но запал начал стихать довольно стремительно, хотелось просто лечь спать, но еще не время. Да и общий настрой на площадке резко ухудшился. И если вначале все были воодушевлены и стремились к победе, то сейчас все это как-то… Стухло. Коля орал на всю площадку, когда что-то шло не по его тщательно продуманному сценарию. Вадим старался мыслить позитивно, Бяша двигался так, будто не знал усталости, а Ромка, явно выдохшийся, наезжал каждый раз, когда у них отбирали мяч. И это показалось Антону странным. Перед четвертой четвертью все было в порядке, настроение казалось приподнятым, да и Ромка пылал азартом, словно хотел выйти на площадку, закончить игру на пять с плюсом и уйти домой. Но что-то пошло не так. — Вы с разинутым ртом не стойте! — на грани злости повторял Ромка, почему-то бешеный и как будто на грани, — Мы ж херим все. Антон понимал, почему он так раздражен, но и сам был зол не меньше. А когда на площадке начала происходить сплошная суматоха, и Ромка, почему-то, сцепился с парнем из другой команды, судья в сторонке стоять уже не стал. Свист заставил воздух содрогнуться, и Антон, скрипя зубами, чуть ли не взашей поволок Ромку в сторону раздевалки, пожертвовав своим пятиминутным отдыхом, который судья учтиво выделил им, подметив общий настрой на площадке. «Чтобы пыл свой поумерили и вернулись» — пригрозил Павел Владимирович. Главное, что никого с поля не удалили, остальное мелочи. В раздевалке было попрохладнее и тише. А еще достаточно темно, чтобы скрыться в тени и обговорить все с глазу на глаз. Ромка как с цепи сорвался, и произошло это, на самом деле, очень неожиданно, учитывая, что в самом начале и в середине он был собран и действовал головой, а не эмоциями, так сильно сейчас подкашивающими ситуацию. Ведь если капитан находится в таком подвешенном состоянии, то и команда подхватит от него те же импульсы. — Что ты делаешь? — спросил Антон, грозно расправив плечи, как если хотел казаться внушительнее, стоило прикрыть дверь и дернуть Ромку вглубь помещения, — Ты на всех уже срываться начал. На Бяше лица нет… Как с таким настроем играть будем… Ромке явно не прельщало положение, в котором ему приходится смиренно стоять и ловить каждое слово, пока его отчитывают, но Антон не мог находиться в стороне, когда именно Ромка и тянул сейчас всех на дно своими необдуманными действиями и агрессией с пустого места. Что ж такое, только ведь оторвались от соперников по счету. — Тох. — с нажимом проговорил Ромка. На его лице угадывалось раздражение, и это ощущалось довольно явственно. Однако ругаться с ним сейчас не хотелось абсолютно. Его нужно в чувство привести, — Я просто пиздец заебался уже. Ты, бля, видел, как Коля сейчас играет? Или Бяха с Вадимом… — он шумно выдохнул через нос, — Да и ты… Антон тут же взвился. Он не понимал, что не так с игрой Бяши, Вадима и Коли. По его мнению, они как раз и выкладывались на все сто, как и в самом начале, никто не терялся, играли слаженно, даже прикопаться особо не к чему, только если не быть слишком дотошным. Ничего не изменилось, это Ромка начал требовать от них большего, гнать на всех без устали. Он не вел себя так даже в особенно стрессовых ситуациях. Явно что-то случилось и Антон намерен узнать. — А что я-то? Я уже очки принес, и стараюсь… — Значит, недостаточно стараешься. — резанул Ромка словами. Антон поджал губы, сделался хмурым, и это не ушло от Ромкиного внимания, который стушевался сразу же, — Бля, извини, Тох, — тут же протрезвел Ромка, — я так не хотел говорить. Но мы все на взводе, и ты тоже… — Да это все понятно, — через силу ответил Антон. Ему, честно говоря, не хотелось разбираться с чужими тараканами. В команде важна собранность, — но пока ты как собака на всех лаешь, никто тебе за это спасибо не скажет, — плеснул Антон горячим, — и уж точно лучше играть не начнут. Ромкины глаза при таком освещении казались совсем уж черными. Он смотрел не мигая, накрепко сжав губы, словно хотел чем-то парировать, но не мог придумать, чем. Потому что Антон был прав. Никому не нужны его тирады неустанные, его упреки. Всем важна поддержка. Особенно сейчас, на последней четверти, когда мышцы уже горят, и кажется, будто силы на исходе. Антон тоже выдохся, но старался этого лишний раз не показывать. — Я просто не понимаю, что случилось, — тише продолжил Антон. В раздевалку не попадали посторонние звуки с площадки, и в этой тишине он мог слышать только собственное дыхание вместе с осипшим голосом, ставшим таким от неустанного бега, — на первой четверти, да и на второй, третьей… Ты спокоен был, а сейчас не знаю, что творится. — Ничего, — напряженно ответил Ромка. В нем будто всколыхнулось что-то невыносимое. Что-то, что нельзя снести. Он отвел глаза, и Антону под тусклым светом лампы удалось запечатлеть заигравшие желваки на скулах. Как если он… Сдерживался от чего-то, — просто неспокойно мне как-то. — Почему? — не понял Антон, продолжая напирать аккуратно, — Ты просто скажи, я пойму. — Ты не поймешь, — пресек Ромка сразу же его попытку на корню, — я и сам понять не могу. Просто настроение в говно. Не хотелось, чтобы сегодняшний день заканчивался на плохой ноте, поэтому Антон постарался быть мягче, потому что и сам понимал, насколько резок он был, когда притащил Ромку сюда, не считаясь с его хотелками. Нужно показать, что он важен, что команде нужно его хладнокровие и умение держаться в сложных ситуациях. Антон не мог понять, что вообще так сильно повлияло на его настроение. Он выдохнул, едва соприкоснувшись с его ладонью, мягко накрывая и стараясь заверить, что он здесь, рядом. И хотя этот жест был простым, но для Антона он был нечто большим и значительным. Ромка снова обратил на Антона свое внимание, и что-то в тот момент между ними изменилось, но Антон не мог понять, что именно. Просто все стало… Странным, неустойчивым, ненадежным. — Я постараюсь понять, просто скажи. — Антон сжал его руку в своей, чувствуя, как сухо становится в горле от того, как нервничает, — Я помогу чем смогу. И выслушаю… Ты же знаешь, что мне важно это. — он выдохнул едва слышно, стараясь не сбиваться, — Я хочу, чтобы все у тебя было хорошо… Ромка, поначалу, ничего не ответил, и не сдвинулся тоже. Не выдернул руку, не стал вытирать ее о форму, а просто… Долго и топко смотрел на Антона. И в этом молчании жило столько невысказанного, столько… Трепетного и важного. Они ведь только сейчас смогли оказаться визави. В тишине, одни. И от этого грудь наполнялась чем-то воздушным, и Антону хотелось о многом сказать. Он думал о том, что тогда Ромка спросил… По поводу Кати. Не понимал, зачем, да и Ромка на тот момент выглядел таким безрадостным и тоскливым, что Антон совершенно перестал улавливать смысл, заложенный в тех словах. Он занервничал, ладонь начала потеть, и ему в срочном порядке захотелось убрать ее, чтобы не смутить и не покоробить Ромку. — Скажи… — Антон снова заговорил первым, чувствуя, как набатом бьется сердце, как от одних лишь мыслей его мажет, но он не мог не спрашивать, — По поводу Кати… — Ромка тихо выдохнул, и Антон продолжил несмело, — Почему ты спросил меня тогда? Я правда… Тебя не понимаю. Почему спросил, нравится ли мне она? — Я не знаю, — отвечает Ромка тем же тоном: уже успокоившимся, остывшим, — просто захотелось. Захотелось. Этот расплывчатый ответ совершенно ничего не объяснял. Антон стоял, будто в капкане собственных мыслей, и чувствовал, как воздух в раздевалке сгущается между ним и Ромкой. Лампы над головой жужжали, перерыв потихоньку близился к концу, и в скором времени нужно было возвращаться на площадку. Он почти не дышал, боясь нарушить хрупкость момента. Ладонь Ромки лежала в его руке. Она была тёплой. Каждый изгиб пальцев ощущался явственно. Антон не отводил взгляда, всматриваясь в Ромку, словно хотел запомнить каждую черту, каждое движение ресниц. И от этой простоты — ладонь в ладони, глаза в глаза — внутри рождалось чувство, такое острое и глубокое, что казалось: ещё миг, и он не выдержит. — Не бывает такого, — Антон слегка качнул головой, сжал Ромкину ладонь посильнее, как если хотел найти в этом успокоение, — чтоб что-то просто так… В горле точно образовалась наждачка, сглатывать стало больно. Антон смотрел на Ромку с искрометным обожанием, и совершенно не пытался этого скрывать. Больше не пытался. Да и не было смысла. Он подавлял так долго, стараясь не стеснять Ромку своими чувствами, и вот сейчас решил неприкрыто их показать: выражением лица, дрожью в теле, гулом в ребрах. Антон готов был возопить о своей любви, и не страшно было. В нем укоренилось принятие. То самое, от которого становится легче, когда не стыдно за то, что ощущаешь. — Ром… — прошептал Антон, по новой взмокнув под собственной формой. Уголок губ дернулся в нервном тике, — Я очень хочу быть рядом… Антону стоило немалых усилий, чтобы произнести это. Он был слаб, когда дело касалось Ромки, этой глупой влюбленности… Он готов был вытерпеть все, и в то же время не мог позволить продолжать пользоваться собой в угоду Ромки, его желаний. Страх был сильный, от него темнело в глазах, мошки летали перед взором. На секунду показалось, что он слегка качнулся на месте. Он взглянул на Ромку, потому что молчание чуть затянулось, и совсем утонул. Чужой взгляд изменился мгновенно, словно кто-то иной на миг выглянул из глубин его глаз. Привычная сдержанность растворилась, уступая место чему-то резкому, необузданному. Внутри Антона всё переплелось в невозможный узор, словно тысячи струн натянулись разом и каждая звучала своим тоном. Первое прикосновение к щеке стало тихим аккордом нежности, от которого сердце дрогнуло, будто застигнутое врасплох. Антон задержал дыхание, не находя себе место. Прикосновение было мягким, неровным. Пальцы скользнули по коже несмело, будто запоминали её рельеф, изгиб скулы, тепло под поверхностью… Ромка трогал так, будто желал запечатлеть этот момент как следует, и от этого сердце билось слишком часто, кровь приливала к лицу, дыхание становилось прерывистым. Его тело реагировало на момент, как на сильнейший эмоциональный стимул: симпатическая нервная система запустила целую цепочку многочисленных реакций. Антон шумно сглотнул, растеряв всякую волю, заглядывая в глаза Ромки с томительным ожиданием: — Ром?.. Движение последовало почти сразу. Ромкина рука, твёрдая и решительная, легла на его шею, и от этого прикосновения к горячей коже, где Антона ранее не касались так трепетно и развязно, будто пробуя на вкус, его окончательно повело. Каждая клеточка тела напряглась от восторга. Он не совсем понимал, что происходит, но то, как трогал Ромка, ощущалось намного, намного иначе, и от того — куда острее, куда ближе, давая простор и без того неудержимой фантазии. Антона слегка потряхивало — настолько желанны были все эти знаки внимания: этот трепет во взгляде, эти касания к уязвимым участкам кожи, это дыхание, ставшее учащенным. Ему хотелось что-то сказать, но Антон жутко боялся испортить интимность момента, замечтался, расслабился и растворился всецело. Он понимал, что все это — ненормально. Что это бред — надеяться на то самое, на то, что он не решался произносить вслух. И даже в самых смелых мечтах себе представить не мог подобного. Антон потерял себя, когда Ромка, не сдерживаясь, надавил на шею и рванул к себе так, что тому пришлось уронить рваный выдох, глаза непроизвольно прикрылись, и Антон склонил голову набок, как если и правда… Как если прямо сейчас. Пространство между ними сомкнулось, воздух стал вязким и густым, а расстояние — крошечным. В эту секунду Антона пронзило целое созвездие чувств: смятение, восторг, тревога, жгучее ожидание. Всё смешалось, превращаясь в оглушающий внутренний гул, который был одновременно мучителен и невыносимо желанен. Пожалуйста. Пожалуйста… Всё это хлестало одновременно, превращая тело в резонатор чужого прикосновения. А потом… Антон не понял, что случилось. То ли замечтался, то ли обнаглел совсем, но его оборвали в моменте, и от этого жеста все внутри наполнилось едким протестом. Ладонь Ромки в последний момент мягко накрыла его рот, и тело Антона взмокло, а разочарование, скопившееся комками, застряло в горле, не имея шанса вырваться наружу. Ромкины глаза заметались, будто он только пришел в себя, его дыхание было неровным, шумным. Его взгляд кишел непониманием, досадой, разочарованием и потрясением в том числе. Как если он не планировал, как если не понял, что хотел сделать сейчас. Антона будто огрели. Что происходит? Он будто находился в гипнагогии, путая сон с реальностью. Он ощущал теплоту чужой ладони, мягко накрывшей губы, и не мог выровнять дыхание. Сердце колотилось в бешеном ритме, и уже не от вопиющего восторга. Блять. Как он мог позволить разуму обмануться столь нелепым образом? Ладонь Ромки всё ещё касалась его, и каждое прикосновение казалось одновременно реальным и эфемерным. В груди рождался странный трепет — болезненный и сладкий, тревожный и пленительный, — и он не мог понять, каким образом позволил себе послабление, заставив себя поверить в подобный исход: абсолютно нелогичный и не имеющий никакого смысла. Он еще в себя толком не пришел, только отшатнулся слегка, оторвавшись от Ромкиной прилипшей ладони. Забегал глазами по помещению раздевалки: лавочки, стены и чужие рюкзаки словно начали таять и растворяться. Он с досадой, вкупе с тошнотворным разочарованием ощутил, как предательски жжет в глазах. Он почувствовал себя униженным. Замечтался, болван. — Тох, погоди, послушай… — Ромка заговорил голосом охрипшим, слегка рассеянным, — Я не знаю, что сейчас сделать хотел. — Антон шлифанул его взглядом, неясно каким. Но Ромка занервничал еще больше, — Не смотри ты на меня так… — Объяснись. — Антон разговаривал сипло, боясь, что он просто сейчас расплачется в конце концов, потому что это невыносимо, и если Ромка прямо сейчас не объяснит, с чем связано его поведение и ради чего он так поступает, Антон просто сорвется. Потому что это, сука, неправильно. Это по-скотски и совершенно Ромку не оправдает. Тут вот вообще никак. Все сводилось к одному определенному действию. К поцелую. И вот так вот дать надежду и отнять ее… Антон не уверен, что сможет простить. Или это была месть за тот раз, через маску? — Ты издеваешься… Ты издеваешься надо мной, да? У него даже не было сил на возмущение. Голос ослаб. — Нет, Тох, послушай… — Ромка и сам будто отойти пытался, не понимал, что произошло, — Я не знаю, что это было. — он поднял взгляд на Антона: растерянный и оторопевший. Даже под тусклым освещением Антон завидел бледность лица, — Что я пытался сделать — тоже не понимаю, блять. — от обескураженности вкупе с испугом Ромка тут же начал раздражаться, — Да успокойся ты, я и сам, блять, не в восторге. Антон плотно сомкнул губы. Все, чего хотелось сейчас — просто сдержаться от позорных слез. Ему хотелось наорать, кинуть что-нибудь едкое, но впервые в жизни не мог найти в себе никаких моральных сил. Будто сердце вырвали и с грубой неуклюжестью вставили обратно. Он не хотел слышать Ромкин треп, его оправдания, которые не имели никакого смысла. — Не в восторге? — гневно ответил Антон, — А нахер тогда полез?! Я тебя надоумил, что ли, так делать? — Ромка всмотрелся в его лицо, и от его стылого взгляда Антона пробрало мурашками. Он продолжил, страшно расширив глаза и вскинув подбородок, — Что? Что еще ты мне скажешь? — Я тебе, блять, сказал, что не знаю я! Что ты от меня хочешь? — Ромка окончательно вышел из себя. — Я этого не хотел! Толку от твоего «не знаю». — Ясности хочу, блять. — голос позорно сорвался на фальцет, — Думаешь, со мной можно так? Не лезь ко мне, раз ничего не хочешь! Ромка протянул руку, словно пытаясь дорваться до его сознания: — Тох, я, правда… Ну правда, блять, не хотел так… Антон отступил, хлестанув по ладони: — Не трогай меня, — вышло ни капельки не твердое. Антон часто заморгал, вдохнул полной грудью, — я понимаю, что поступил подло, — выдавил из себя с особым усердием. Голос жалко дрогнул. — но я не думал, что ты мстить будешь… Ромка непонимающе сморгнул, чуть отошел и, заметно занервничав, проговорил, не совсем понимая, что имеет в виду Антон: — Ты о чем вообще… Какая, нахер, месть? — За тот раз расплачиваюсь, да? — переспросил Антон, чувствуя, как гнев скапливается в нем, — За то, что через маску… — он на секунду задержал дыхание, попытался успокоить дрожь в теле, — Поцеловал. Ромка решил было опровергнуть: — У меня даже мысли не было. — рассеянно выдохнул он, — Я бы никогда так… — Тогда как ты это объяснишь? — прошептал Антон. Он уже забыл, где находится. Что пять минут перерыва заканчиваются, что ему нужно скоро возвращаться на площадку в подобном состоянии… — Что ты хотел сделать? — Я не знаю, — прошелестел Ромка, будто сам себя не узнавал, — Я будто отключился, и как-то… Что за бред. Антон едва не заскрежетал зубами от злости. — Что ты, блять, несешь! — его голос сорвался, и он толкнул Ромку двумя руками. И почему он вообще осторожничает? Это его чувства растоптали в очередной раз. Ему сделали больно, — Ты же хотел меня… — Антон сглотнул, — Поцеловать. Ромке будто залепили пощечину. Он хотел было открыть рот и вывалить еще одну порцию бессвязного бреда, но ему помешали. Когда дверь в раздевалку распахнулась и Антон зажмурился от яркого света, просочившегося в помещение с коридора, они вздрогнули от взволнованного голоса Бяши: — Пацаны, нам пора возвращаться уже, на, — сообщил он немного растерянно, явно подметив, что что-то не так, судя по их лицам, — Павел Владимирович там всех на уши поставил и спрашивает, где вас носит… Антон ничего не смог сказать. И Ромку даже взглядом не удостоил. Молча поплелся к выходу, проходя мимо Бяши, освободившего ему проход. — Тоха-на… — заговорил он встревоженно, и Антон испугался, что он мог заметить, — Что-то случилось? Антон постарался говорить ровно, но он загнусавил, тем самым выдавая, что находится на грани слез: — Нет, Бяш, — он снова выдохнул, постарался взять себя в руки, но жжение в груди продолжало нарастать, — просто спорили, уже закончили. — он не мог найти в себе смелости оглянуться на Ромку, все еще стоящего в раздевалке, все еще растерянного и обескураженного, — Думаю, не стоит дальше задерживать игру. Вернемся. Не важно, какой мотив преследовал Ромка, играясь таким подлым образом с чувствами Антона. Но Антон знал точно: он больше к себе такого отношения не потерпит. И не позволит так с собой поступать.

***

Стоило ступить обратно на площадку, как Антон понял, что он совершенно не может взять себя в руки. Злость кипела в нем неистовой магмой, а боль, с которой он кое-как расправился, продолжала зудеть внутри, не давая простора сознанию. Его колотило, он не мог сосредоточиться на игре, не мог в полной мере сыграть как следует. До конца четверти осталось всего ничего. Четыре минуты — и все закончится. Павел Владимирович что-то орал безостановочно. Пару раз сделал замечание, огрел осуждающими фразами и хлесткой поддержкой, которая должна была взбодрить, но в случае с Антоном это оказалось бесполезным и ни разу не мотивирующим действием. Он просто не слышал, что ему пытаются донести. Лажал ужасно, но все еще был способен на передачи, четкие броски и на дриблинг, который стал тянуться по-глупому медленно, тормозя игру на последних решающих минутах. Он слышал, как Денис что-то насвистывает ему, кричит что-то в знак поддержки, голос надрывает, совершенно не стыдясь, что на него смотрят, а Володя с девочками, судя по их обеспокоенным лицам, понимали, что что-то случилось. И оно было неудивительно. Ромка стал играть куда хуже. Намного хуже Антона. Держаться так в разгар игры будучи капитаном — катастрофа. Ромка не мог словить мяч, находился в прострации, иногда умудрялся делать такие неудачные передачи, что ребята из их команды возмущенно разводили руками и протягивали звонкое: «Рома, блять». А Ромка был сбит с толку, и в колею никак не хотел возвращаться. Движения — резкие, но неточные. Бросал, лишь бы бросить. Реакция — заторможенная. И, самое худшее, что могло быть — он полностью перестал работать в команде. Будто для себя решил, что будет отдуваться за всех один, потому действовал по своей витиеватой, находящейся в полном беспорядке инструкции. В какой-то момент игра начала напоминать какофонию. Антон пытался нивелировать Ромкины ошибки, перехватывал мяч, который соскакивал с дужки и забрасывал еще раз, чтобы принести очки, которые Ромка по своей глупости умудрялся потерять. Он просто разрушал все их труды. И если Антон более-менее влился в игру уже через минуту, то Ромка падал все ниже и ниже. — Рома! — орал Павел Владимирович гневно, — хватит этот мяч держать! Пасуй! — и, понимая, что Ромка совершенно не прислушивается к его наставлениям, жмурился от досады и устало потирал веки. Это было по-своему дико. На сердце Антона стояла сумятица. Он из принципа не хотел вливаться в игру. Точнее, брать пасы Ромки, но он все равно наплевал на свою гордость и шел напролом, в сторону кольца, которую уже вовсю защищала соперническая сторона. — Рома, блять! — гневался Коля. А с его буйным нравом шутить было нельзя. Он огибал противников и несся к Ромке стрелой, размахивая руками, и Ромка в какой-то момент даже сделал передачу, хоть и кривую, но Коля смог ее словить и попасть в кольцо, — В себя приди! Что случилось-то… — попытался наладить все Коля, хлопая загнанно дышащего Ромку по спине довольно ощутимо, будто хотел выбить из него весь внутренний беспорядок. На разговоры не оставалось времени, и команда снова вошла в кураж, стоило парню из черной команды забить трехочковый. И ни Коля с его длинными руками, ни вертлявый Бяша, ни остальные, не смогли отбить этот мяч, оттолкнувшись от земли и протянув руки. Павел Владимирович старался не терять надежды. Все еще что-то кричал, пытался взбодрить, но никто уже не работал слаженно. Хаос поглотил абсолютно всю команду, и на площадке начала твориться полная неразбериха. Когда Бяша сделал передачу Ромке, и тот прорвался вперед, кое-как выровняв дриблинг, Антон понесся за ним, понимая, что Ромке просто перекроют путь к кольцу. Если действовать по плану, можно будет кинуть Антону мяч и он с легкостью принесет два очка, но с Ромкиным упрямством и желанием вести игру одному, это будет сложновато провернуть, учитывая, что Антона он будто… Избегает больше всех. И это злит. Пиздец как. Потому что это он совершил ошибку, он в очередной раз дал надежду, и он оттолкнул. Да как ты смеешь сейчас характер показывать, блять… Это ты меня обманул. Ты решил отомстить. Ты поигрался и оттолкнул. Я все могу понять и стерпеть, но тут… Ты поступил, как гнида. Антон был вне себя от ярости. Невозможно проконтролировать эмоции, они глушат все существующее в нем. Обычно, даже несмотря на боль, он все равно старался относиться ко всему проще, но не в этот раз. В этот раз здравый смысл решил его покинуть. Под подошвами скрипел пол, перед глазами все налилось красным. Зеленого там и в помине не было. Антон превратился в озлобленное нечто. Ему хотелось отыграться, но он все еще имел остатки совести. Потому что он здесь не один. Он умел разделять игру и личную жизнь. А Ромке будто башню сорвало. Антон перестал его узнавать. Где сплоченность, хладнокровие и умение держаться на площадке? Ромка походил на загнанную лошадь, будто боялся чего-то, или хотел себя усмирить, но никак не выходило. Антон ловко обогнул соперника и прорвался вперед, поравнявшись с Ромкой, не прекращая бежать. Он гаркнул требовательно, когда Ромку просто зажали два парня: — Рома, пасуй мне! Ромка глянул на него искоса, но будто не слышал, однако невозможно было не расслышать. Антон бежал нога в ногу, находясь примерно в двух метрах от него. Не делать передачу Ромка мог только в одном случае: он просто не хотел. И от этого предположения кровь вскипела в жилах куда сильнее. Антон откровенно хотел как следует окатить его яростной тирадой, но только повторил, пока еще можно все исправить: — Рома, мне пасуй, говорю, блять! — он выдохся, не чувствовал ни ног, ни рук, и все это огромным пластом навалилось на него с особенной силой, — Мы же все похерим из-за тебя! Ромка игнорировал его. Он шел напролом, не слушал даже Павла Владимировича, советующего сделать передачу Антону. Все же, с его ловкостью, прыткостью и не очень высоким ростом на фоне остальных, он бы смог принести решающие очки команде. Но Ромке было похер на это. Когда он оторвался от пола и попытался закинуть мяч, капитан из другой команды взлетел, подобно птице, и воспрепятствовал этому, отбивая шар сильной рукой. И… Все. Финальный свисток оповещает о том, что игра подошла к концу. Окончательный счет озвучивается судьей, а Антон его даже не слышит. Счет 31:32 не в их пользу. Отстали всего на одно очко. Какой позор. Соперническая команда сбивается в кучу, обнимается, следом идут восторженные выкрики, гул ребят из чужой школы, которые пришли их поддержать. Антон не решается взглянуть на своих. Он просто уверен, какое выражение сейчас красуется на чужих вымотанных лицах. В груди колотит, все в совокупности бьет по нему с утроенной силой. Дышит часто, гнев подступает необратимый, его невозможно заткнуть, подавить, усмирить и потушить… Он даже не понимает, как так выходит. Он никогда еще не шел на поводу чувств настолько преданно, творя все, что вздумается. Антон не успевает понять, что делает, как сокращает расстояние и оказывается возле Ромки с удивительной резкостью. Пальцы цепляются за ворот формы и тянут на себя изо всех сил, продолжая дышать загнанно, понимая, что слова сейчас сорвутся, и они уж точно не будут ни капли дружественными, или успокаивающими. Антон бросался фразами безжалостно: — Ты охренел? — выплюнул он срывающимся, хриплым голосом, — Какого хуя ты не пасуешь! Из-за тебя проиграли! Он не понимал, что происходит между ними. Что вообще случилось, почему они так себя ведут? Будто в какой-то непонятный момент их просто, блять, подменили. Ромка вообще какую-то херню творил, и за свои поступки сегодня не отвечал абсолютно. Вел себя странно, никак нельзя было найти этому оправдание. Но его растерянность Антон уловил сразу же. И уловил еще раз, когда Ромка толкнул его. Не сильно, но так, чтобы отпустил. Антон отступил на два шага, и Ромка, не жалея слов, ответил тише, но так ядовито, что Антона это просто убило в момент: — Мы проиграли, потому что ты херово играешь, — ответил он, ткнув Антона в грудь, и будто в моменте сам удивился сказанному. Будто пожалел, но слова вернуть назад было нельзя. — Ромка-на, полегче… — Бяша постарался заставить его прислушаться к голосу разума, положил руку на его плечо и потрепал слегка, но Ромка его будто и не слышал. Все его внимание было полностью обращено Антону. — На первой же четверти все и так коту под хвост пошло. — небрежно пробормотал Ромка, намекая на рассеянность Антона. Антон вспыхнул так, словно внутри него мгновенно загорелась буря. Слова Ромы, метко брошенные и словно ему не принадлежащие, ударили по сердцу не хуже раскалённого железа. Лицо его налилось кровью, жилы на висках вздулись, руки дрожали, будто в них билась не кровь, а огонь. Гнев колотил его изнутри, как кузнечный молот по наковальне — каждое слово, каждое дыхание отдавалось гулом ярости в груди. В глазах Антона мелькнула такая молния, что воздух вокруг него будто стал гуще и тяжелее. Он не хотел этого говорить. Никогда, ни при каких обстоятельствах, даже находясь на грани, даже если бы его пытали. Но рот непроизвольно открылся и он совершил огромную ошибку: — Нет, это ты херово играешь, — вышло из него глухое. Ромка выгнул бровь. Антон был на грани. И вся его фигура, — от стиснутых кулаков до напряжённых плеч, — воплощала собой олицетворение гнева, который невозможно ни укротить, ни спрятать. Последнее вышло почти что с криком: — ты тогда херово играешь, потому что это ты меня учил! И тут же закрыл себе рот дрожащей ладонью. Паника оплела Антона, как ядовитый плющ, мгновенно лишая его свободы и дыхания. Едва из уст его сорвались неосторожные, роковые слова, как пространство вокруг обернулось враждебным амфитеатром — каждый взгляд стал остриём копья, каждая тень — глумливым свидетелем его оплошности. Сердце в груди затрепетало не просто учащённо — оно превратилось в птицу, бьющуюся в клетке рёбер. Воздух, ещё мгновение назад прозрачный, обернулся густым и вязким, словно смола: вдох становился мукой, выдох — предательством. Мысли метались, как искры в урагане: бессвязные, обжигающие, обессиливающие. Антон ощущал, что его собственные слова, произнесённые в минуту безрассудства, стали гирями, прикованными к его имени, к его лицу, к самому существу. Он горел от стыда, но это пламя не очищало, а пожирало его, превращая в живой факел смятения. Ромка стоял ошарашенный, глаза его расширились, зрачки сжались до точек. Взгляд, наполненный изумлением и растерянностью, пронзил Антона насквозь: он почувствовал, как шок Ромы вторгается в его собственное сознание, сталкиваясь с горечью осознания собственной оплошности. Мир потерял привычные очертания: шум толпы превратился в гул, движение вокруг растянулось в тягучую медь, а слова, только что произнесённые, отозвались эхом в собственной голове. Он все рассказал. То, что скрывал месяцами. То, что не стоило. То, что могло его сгубить. Только болван не поймет, что именно он имел в виду. Ведь Ромка… Этот Ромка — никогда его не учил. Антон пришел в эту школу уже умея играть. И его наставником был другой. Другой Ромка. Ноги резко потеряли силу, ослабли. Он понимал, что сейчас просто опустится на землю от паники. Антон осознавал, что это глупо, что ничего этим не решит, но лишь трусливо отвернулся и метнулся вперед, стремглав сбегая с площадки под удивленные взоры присутствующих. Ему казалось, что все они поняли. Что все, в том числе и Ромка, догадались, в чем дело. Но то была лишь паранойя… — Петров! Антон! — услышал он последнее, вываливаясь наружу, желая глотнуть хоть немного живительного воздуха. Блять. Блять. Блять. Ему хотелось оказаться погребенным под толщей земли. Как он мог так облажаться? Не до такой же степени терять контроль, чтобы вывалить все, что он копил в себе все эти месяцы. Нельзя было позволять себе так распыляться, но было поздно о чем-то сожалеть. И Ромка… Его взгляд. Он точно что-то понял, сложил нужные цифры, собрал все в кучу, и в его мозгу определенно что-то щелкнуло. Этого Антон и боялся. Он бездумно сбежал, насколько бы нелепо это ни звучало. Действия детские, импульсивные, но ему не хватило времени подумать, унять панику, придумать, что ответить, чтобы сгладить углы. Антон всегда творил какую-то херню, будучи подверженным эмоциями. Эта черта его самого просто вымораживала. Было глупо полагать, что его оставят в покое: Ромка, вылетев за ним, громко хлопая дверью, нагнал Антона и перехватил его руку в воздухе, сжимая жестко, с силой: — Тоха, стой! — он звучал хрипло, полностью вымотавшийся, но явно не собирался отступать, и это была действительно патовая ситуация. Как Антону оправдаться… Антон попытался рвануться: — Пусти меня! — он даже не знал, что стоит сказать, чем парировать. Все его аргументы разобьются о факты, указывающие на все странности. — Нет! — гаркнул Ромка, дернув на себя, — Ты мне лучше объясни, что это значит! — Пошел ты, — как-то жалко вышло из Антона, все еще обиженного на произошедшее в раздевалке, а теперь еще и глупого, мечущегося в ужасе, — я с тобой вообще разговаривать не хочу! — А придется, — не собирался сдавать позиций Ромка, — покумекать нам. Какого хуя, вот скажи мне, — он развернул к себе Антона резко, попутно кладя руки на его плечи, — ты не в первый раз говоришь так… — он вдруг успокоился, прищурился, серьезно вглядываясь Антону в глаза, и протянул медленно, растягивая, — Нет, ты всегда, блять, говоришь так, будто давно меня знаешь. Антон ощутил, как обильно потеют собственные ладони. Все сводилось к тому самому. К тому, что его прямо сейчас разоблачат. Антон попытался выровнять голос, отшутиться. Да хоть ляпнуть что-то нелепое, чтобы Ромка поверил и отстал. — Ты же понимаешь, что это глупости… Как я могу тебя давно знать? — ни разу не убедительно. — сам подумай, как это звучит. Его лепет только усугубил ситуацию и вызвал больше подозрений. Ромка переменился в одно мгновение. С лица его исчезла всякая лёгкость, привычная живость погасла, и на её месте проступила суровая, тяжёлая сосредоточенность. Взгляд стал прямым и твёрдым, без тени шутки или сомнения, словно он внезапно облачился в невидимую мантию судьи. И об эту мерзлоту Антон едва не обжегся. — Ты всегда себя странно вел… — он закивал, прикусив губу. Вокруг не было ни души — все поголовно находились в школе. Антону не за что было цепляться, взгляду нечего цепануть. Ему приходилось лишь уязвимо и опасливо сносить Ромкины вопросы, к которым он точно не был готов. И уж точно не ожидал такого резкого поворота событий. Остается импровизировать, но получится ли, — Даже когда только к нам перевелся, блять, — Антон растерянно замер, шокированный тем, что Ромка помнит этот день, а тот продолжил, — первым, о чем ты у меня спросил, было: не помню ли я тебя. Вмиг все стало непривычно мягким, неустойчивым. Губы сомкнулись в тонкую линию, брови сдвинулись, и вся фигура словно обрела неподвижную власть. Он больше не был просто собеседником, не был другом, которого Антон любит. Ромка стал воплощением серьёзности, человеком, готовым вынести приговор. И стало не на шутку страшно, когда Ромка начал наступать, продолжая тем же тоном. Тоном милиционера: хладнокровного, высокого, знающего свое дело: — Откуда ты узнал, когда у меня день рождение? — Ромка заговорил с такой сосредоточенностью, что Антону стало не по себе. Вопросы сыпались один за другим, быстрые, цепкие, лишённые мягкости, — И как зовут мою маму. Антон промямлил заученное оправдание, отступая назад. Такое нелепое и неподходящее: — Я же говорил: Бяша рассказал. Ромка прищурился, и этот взгляд резанул Антона сильнее любых слов. В глазах застыл холодный, испытующий огонь: не ярость, не обида, а именно подозрительность, смешанная с осуждением. Как будто он уже всё понял, уже сложил в голове картину, и теперь лишь смотрит, проверяя, хватит ли у Антона смелости признаться. — Я тебя просил не пиздеть, — он не кричал, не повышал голоса, но в его интонации чувствовался холодный нажим, — нихера тебе Бяха не рассказывал. Я у него спрашивал. И, на всякий случай, остальных тоже расспросил. Антон сглотнул вязкий ком паники, попытался еще раз высвободить руку, но Ромка просто не позволял, вцепился намертво. — Когда? — грохот крови в ушах перекрывал шум на фоне. Антон не мог совладать с собой. — Давно. Антону чудилось, что он стоит не напротив Ромки, а словно под светом лампы, где каждое движение, каждый ответ взвешивают и записывают. Как если его допрашивают. Ромка ведь не мог все знать… Не мог ведь на Антона… Он пытался сохранить трезвость рассудка, но общее состояние явно выдавало все, что таилось у него в голове. И это замечалось Ромкиным внимательным прищуром. Ничто не могло сейчас ускользнуть от него. Антон впервые оказался под таким давлением, пойманным, без шанса оправдаться. Ромка снова шагнул в его сторону, не выпуская запястье из намертво стиснутой ладони, и Антон, растерявшись, слегка качнулся назад, пытаясь отступить. — И то, как ты трепался о своем друге, который тебя и научил играть в баскетбол, — волосы зашевелились на затылке, дыхание стало учащенным, резким. Антон поддался панике, — и то, что его Ромой звали… — Ромка выдохнул тихо, но твердо, увереннее некуда, — А сегодня сказал, что это я. — Антон ощутил, как сердце заходится сильнее. Он еще раз попытался рвануться, но Ромка держал цепко, не позволяя сбегать, — Я тебя учил. — повторил он хрипло, и огрел последним, — Ты как это объяснять собираешься? Антону внезапно стало жутко ясно: всё это время Ромка не просто слушал его болтовню, не просто был рядом. Он проверял, сопоставлял, искал подтверждение. Шаг за шагом складывал все воедино, пока сам Антон, ослеплённый мнимым доверием, сидел рядом и расплывался в беззаботной улыбке. Как идиот. Мысль ударила, как обухом: Ромка наводил справки. Тихо, терпеливо, с той холодной методичностью, которую Антон даже не заподозрил. И теперь то, с какой легкостью он позволял себе откровенничать, вдруг обернулось нелепым саморазоблачением. Внутри разлилось мерзкое чувство, будто он всё это время жил под наблюдением, не имея ни малейшего представления. Антон ощутил себя глупо и беззащитно, словно сам распахнул двери и впустил в дом чужого, доверив ему ключи от всех комнат. Антон медленно поднял растерянные, пощипывающие глаза. — Ты никогда мне не верил, — прошептал Антон с горькой досадой. — а говорил, что веришь. Что хочешь мне верить… Антону казалось, что он всё это время жил в иллюзии: верил в прочный фундамент, а на деле стоял на зыбкой почве. От этого открывалась особая, жгучая боль от осознания, что его в подлинном виде никогда и не было. Всё, чем Антон делился, всё, что рассказывал — оказалось монологом в пустоту, где собеседник лишь изображал веру, а на деле возводил стены, улыбался и ловил каждое выходящее слово из его уст, чтобы чуть позже взвалить на него одним огромным комком. Ромку, кажется, подкосили его слова. — Так я верил, я и хотел… — Ромка внезапно начал оправдываться, роняя свое забрало, — Но, пойми же, блять… Ты вел себя странно. — И потому ты решил на меня справки наводить? — голос Антона слегка надломился. Он просто не мог в полной мере осознать, что Ромка все это время собирал какие-то доказательства, которые позже обратятся против него. Как будто их дружба, и все то, что они пережили, было ненастоящим, — Как давно ты этим занимаешься? Антон не хотел спрашивать, но слова сами вылетали. Он не желал разочаровываться, ломать доверие. — Тох… — Отвечай. Ромка выдохнул, хмуро отводя взгляд: — Два месяца. Антон едва сдержал в себе едкий хохот. Блять, его ведь давно дурили, втирались в доверие, собирали на него доказательства, чтобы в один момент просто взять и скинуть на него это все. Два месяца. Два месяца Ромка запоминал, подозревал, подмечал странности. — Просто ответь на вопрос, — Ромка продолжал с напором, не собирался останавливаться или делать передышки. Он решил пойти до конца. Не важно, как себя при этом чувствует Антон. Ему нужна правда и он не отступится, — Твой альбом… — он нахмурился, — В нем рисунок есть. Ты нарисовал меня, но без шрама. Антон едва не гаркнул, у него просто начали сдавать нервы: — Ну забыл я, бывает, что с того! — Ты бы не забыл, — медленно покачал головой Ромка, продолжая лорнировать испытующим взглядом, — никогда не забывал. Везде каждую детальку выделил, а тут вот… Не все было учтено. Даже карандаш не тот использовал. — Ты херню несешь, — нервно хмыкнул Антон, уголки губ задергались в нервном тике. — Тебя послушаешь, и можно будет в дурку сдавать. — А может, не меня надо? — спросил Ромка небрежно, и все, чего боялся Антон, просто всколыхнулось, лишая его здравого смысла. — А тебя. Он откровенно испугался. Ромка еще раз вперил в него взгляд. — Отвечай, — с нажимом проговорил он, заставив Антона вздрогнуть, — Ты знал меня задолго до того, как перевелся? — Ты мне не поверишь, — замотал головой Антон. Его колотило от страха, ноги не слушались, — ты мне не поверишь, даже если я правду скажу. — А ты попробуй. — Ромкин тон стал мягче. Должно быть, загнанное и опустошенное выражение Антона повлияло на него весьма благотворно. Он даже хватку разжал, и Антон, часто заморгав, постарался прийти в себя, — Тох, я правда попытаюсь понять. Мне только правда нужна, я ничего плохого тебе не скажу и не сделаю. Просто сам подумай: как мне все это понимать? Я нихера не вдупляю, я так свихнусь скоро. — он судорожно выдохнул, — просто расскажи мне, а там уже будем думать. Внутри всё горело тревогой. Если он откроется, если скажет правду, может случиться всё, чего он боялся — запрут, не поверят, сочтут безумцем. И эта мысль делала его тело предательски тяжёлым, каждое движение давалось с усилием, каждое дыхание рвалось в груди. — Ты не поймешь… — проговаривал Антон, пытаясь унять дрожь в теле. Ромкина мягкость была напускной, Антон перестал ей верить. Кто знает, чего на самом деле он добивается, — Ты подумаешь, что я псих… Ему же никто не поверит. И Ромка тоже… — Я много раз так думал, — фыркнул Ромка, иронизируя, чтобы убрать напряжение в воздухе. Его взгляд стал ясным, — и это переварю. — Ты не понимаешь, о чем говоришь, — Антон слегка повысил голос, — я сам в это не до конца верю. Ромка сморгнул, задумался плотно, а потом посмотрел тем же взглядом, который красовался на его лице перед четвертой четвертью: ласковым, надежным, достойным доверия, и располагающим к себе. Как если он и правда не собирался как-либо использовать информацию, которая просочится, а просто желал узнать и все. Без злого умысла. — Я просто помочь хочу, — вкрадчиво проговорил Ромка, шагнув к Антону, — Тох, тебя ж давно эта херня беспокоит, я не слепой! — он перевел дыхание, — Вечно больной, в облаках витаешь, в обмороки падаешь, — он устало потер веки. А Антон размышлял о том, что и эти странности не ушли от Ромкиных глаз, — я не знаю, с чем это связано, но я, блять, переживаю. Я думаю, что пойму, если ты мне просто скажешь. Не поймет. Ромка ищет логику, а логики здесь и в помине нет. Что бы Антон ни сказал — все обернется против. Он и сам не до конца разобрался, а если рассказать неподготовленному к такой теме собеседнику, его просто отправят в дурку, как Ромка и сказал. Антону просто нет смысла так рисковать. Но что, если Ромка поймет? Мысль абсурдная, ни капельки не реалистичная, но в нее отчаянно хотелось поверить. Антон устал бегать, вымотался разгадывать все один, топтаться на месте и ни к чему не приходить. За три месяца он так и не сдвинулся с мертвой точки, страдал и не мог ни с кем обсудить, хотя бы выплакаться как следует. И сейчас, глядя на Ромку, уверенного и спокойного, готового протянуть ему руку помощи, Антон ослабил свою лорику, желая согреться в чужой поддержке, плюнув на всю свою установку, которой преданно следовал до сих пор. Он нуждался в этом особенно сильно. Хотелось просто оказаться понятым, получить поддержку, и чтобы после минуты откровений от него не отворачивались, окрестив сумасшедшим. И всё же, несмотря на этот ужас, несмотря на то, что он мог ошибиться в своем выборе — его душа рвалась. Он хотел рассказать. Ему некуда было выплеснуть истину, она почти болезненно тянулась к единственному человеку, который, возможно, сможет его принять. И Ромкин взгляд подталкивал. Среди всего этого хаоса он ощущался единственным источником в центре пустыни. В нём не было осуждения, не было сомнения, только спокойная, непреклонная готовность принять всю правду, какой бы тяжёлой она ни была. Антон видел в этом взгляде пристанище, где можно сбросить тяжесть страха, не опасаясь, что эта тайна сгубит его. Ромка поймет. Ромка и так уже близок к правде. — Только, пожалуйста, — прошелестел Антон, чувствуя, как его пробивает тремор, — поверь мне, даже если тебе покажется, что я с ума схожу. Я скажу правду, но она… Она непростая, очень. Возможно, она тебя напугает. Пожалуйста. Хотя бы ты мне поверь. Мне больше некому открываться, поэтому хотя бы ты… Ромка напрягся, но сопротивляться не стал, хоть и на слове «напугает» слегка нахмурился. — Не напугает, — уверенно ответил Ромка, не понимая, на что подписывается. Антону нечего терять. Антону хочется поделиться этим хотя бы с кем-нибудь. Он больше не хочет быть один, ему нужна поддержка. — Ты сам на это подписался, — выдохнул Антон, — тебя никто не заставлял. — Я знаю. Уверенность в тоне заставляла Антона поверить в лучшее. От этого было спокойнее, словно Ромка готов был принять все что угодно. Губы его чуть дрогнули, слова готовы были сорваться, раскрыть тайну, что он не отсюда, что он пришёл из иной Вселенной, чужой и необъятной. И на миг показалось, что ничего уже не удержит его, что мир склонится перед силой признания. — Да, я знал. — Ромкин взгляд чуть прояснился, и Антон приготовился вывалить все. Все, что знал, все, что копил в себе все эти месяцы, — Я… И что-то пошло не так. В ту же секунду сама Вселенная, словно ревнивая хранительница своих тайн, восстала против него. Невидимой рукой она сомкнула горло, полоснула грудь, скрутила тело изнутри. Зрачки его расширяются, в глазах начинает мерцать нестерпимый свет, как если бы кто-то проецировал в голову вспышки далёких сверхновых. Он пытается вдохнуть клочок воздуха, и чувствует, что тело не слушается: мышцы будто наполняются невидимой тяжестью. Кожа покрывается морозным инеем, хотя вокруг стоял теплый весенний день. Антон едва не захлебывается собственным вдохом. Его колотит, ощущения новые, яростные, будто вынужденно пробудившиеся, как если он вышел за грань, как если посмел решиться на то, что было запрещено. И если раньше ему просто отключали свет, то сейчас на него обрушилось нечто могучее. В зрачках вспыхивают крошечные галактики, вращающиеся вихри света, и каждое движение губ даётся с чудовищным усилием. Приступ обрушился внезапно: резкий, беспощадный, как удар молнии. Боль вспыхнула в каждой клетке тела, в дыхании. И слова, готовые сорваться, утонули в судорожной тишине. Антон просто начал хрипеть, как если растерял возможность разговаривать. — Я… Я… — он сжал кулаки от режущей внутренней боли, язык будто опух. Глаза непроизвольно налились слезами, глотка будто деформировалась. Взгляд его оставался решительным, но тело предательски подгибалось под тяжестью этой неведомой кары. Правда рвалась наружу, но ей просто не позволяли оказаться услышанной. Антону хотелось рассмеяться от несправедливости. От того, что даже здесь… Ему нельзя, ему не позволят. Он не понимал, почему так происходит, но был убежден в одном наверняка: он никогда не сможет рассказать правду. — Я не могу, — просипел он, облегченно выдыхая в тот момент, когда горло, наконец, освободилось от чужих оков. Он дышал загнанно, даже закашлял с надрывом, испуганно ощупывая шею, как будто на ней секундой ранее легли чужие ладони и стиснули с силой. Это жутко. Куда более жутко, чем было раньше. От ужаса, смешанного с фантомной болью, — которая исчезла так же стремительно, как и появилась, — Антона лихорадило. Он не изменился в лице, не ссутулился, не выдал никак то, что с ним сейчас случилось. — Я не могу рассказать, Ром… Ромкины глаза, полные ясности и понимания, вмиг потемнели. — Почему? — спросил он после короткой паузы, и Антон пристыженно отвел глаза, — Ты не хочешь… — Я просто не могу! — сорвался Антон, не желая больше так рисковать. Он едва жизнь не отдал, лишь попытавшись, — Я хочу, но не могу, Ром. — он развел руками, — Мне нельзя. И не могу объяснить, почему нельзя. Ромка, конечно же, не понимал, почему нельзя, кто вообще Антону может запретить говорить, но напирать больше не стал, как будто выражение напротив сказало ему куда больше, чем любые объяснительные фразы. Антон чувствовал, как побочные эффекты дают о себе знать. Глаза застилала пелена, тело заторможенно стало подавать сигналы: что было больно, что это шокировало, пошатнуло психику, потрясло слишком сильно. — Тогда я сам узнаю. — проговорил Ромка уверенным, почти что пренебрежительным тоном. — Попробуй, — ответил Антон, чувствуя, как застывшие в глазах слезы лезут наружу. Это было адски больно. От страха закружилась голова. Ему казалось, что он умрет, если попробует еще раз, еще хотя бы раз. С каждой попыткой боль в груди усиливалась, а горло сдавливало с удвоенной мощью. Антон вновь положил руку на горло. И ощутил, как на затылке шевелятся волосы от одной лишь мысли: «Я могу просто перестать существовать». Тошнота подступила к горлу, он задышал резко, с шумом, стараясь не поддаваться панике. Он и дальше все будет сносить один? Ромка смотрел в его лицо, хотя его собственное мгновенно наполнилось тревогой. — Я узнаю, — заверил Ромка, и больше к этой теме не прикасался, как если понял, что Антону стало в момент паршиво. Ну еще бы, блять. Слезы выходили сами по себе, он их просто не контролировал. Организм реагировал на инородные, непонятные вещи. И, наверное, именно сейчас Антон осознал, насколько опасно и шатко его существование. Все будто может оборваться в один миг, и его просто сотрут с лица Земли, — давай вернемся, — произнес он уже мягче, беря его руку в свою, — ты прости. — он вздохнул, искренне сожалея. Антон шел за ним, едва не спотыкаясь о собственные ноги, — Я не буду спрашивать, правда узнаю сам, если тебе сложно говорить. — он не звучал рассерженным, скорее, его это даже немного воодушевило, как офицера, которому было поручено любопытное дело, — Я и до этого, блять, все перелопачивал сам. Сложно ли… Скорее, просто невозможно. От понимания и полного осознания, в каком положении находится Антон — нахлынул страх вкупе с обреченностью. Он так и будет справляться со всем в полном одиночестве. Поплатился за то, что попросил дать ему еще один шанс, что хотел вернуться к жизни. А если он и правда просто в какой-то симуляции, и на самом деле нет этого всего? Фантазия все выдумала, и его сознание подкидывает весьма реалистичные картинки. Он боялся этого даже больше смерти. Что все, может быть, окажется ненастоящим. Дорожки слез ощущались неприятно, Антон семенил за Ромкой, выкручивая мысли, уходя в такую темень, где не видно было ни зги. Ромка, подметив это, проговорил с напускной насмешливостью: — Шевели ходулями, а то тащишься как черепаха. Это был второй раз, когда Антон эгоистично и отчаянно воспользовался своей слабостью. Нуждался в Ромке, в его поддержке, в том, что его поймут и не оттолкнут. Поэтому за эту вольность, которую позволил себе сейчас, он осудит себя чуть позже. Антон сократил расстояние, высвободив руку из чужой ладони, и обвил Ромку руками со спины, утыкаясь мокрым от слез носом в чужое плечо. Его крупно затрясло. Такое всегда бывало, когда ему напоминали, что он всего лишь нежеланный гость в этом неизвестном мире. Когда делали больно, и это нельзя было вылечить никакой таблеткой, когда лишали зрения, когда выворачивали содержимое желудка, когда бросали в морозный холод, когда перекрывали кислород. Когда не позволяли спокойно жить. То, что произошло в раздевалке, даже слегка забылось. Не было обид, не было рвения выбить из Ромки объяснение. Он просто хотел найти в нем успокоение. Он тихонько всхлипнул. В другой момент устыдился бы, но сейчас такого не было. Да и какой тут стыд, когда ты теряешь контроль над сознанием, над телом. Насрать на все. Как же на все… Насрать. Ромкино мерное дыхание успокаивало. — Что случилось? — едва он спросил, как Антону стало хуже. — Мне страшно, Ром. — честно признался Антон в своей слабости. Он всхлипнул еще раз, попытался насытить кровь кислородом, вдохнув жадно, полной грудью, — Я не знаю, что мне делать. Но такое чувство, что я… — он просипел, осторожно подбирая слова, как если его снова заткнут, стоит произнести что-то еще, — Я умру, если скажу. — он сжал Ромку крепче. — Тише, Тох. — Ромка тут же развернулся, обнял его в ответ как следует, пригладил волосы, как в тот раз, когда Антон позвонил и Ромка приехал. Антон прикрыл глаза, позволяя себе все это, — Что ж, блять, это за ерунда такая, что тебя так шманает… — Я не знаю, не знаю, — повторял Антон испуганно. Он всего лишь школьник. Он не выдержит подобных испытаний. ему просто хочется свободы, стать обычным, никому не должным. — я так не могу больше, я не выдержу здесь. Ромка не знал, как успокоить, но, что не ушло от глаз Антона: он трогал его сам, без страха. Трепетно и смело. И тон его лица оставался здоровым, в отличие от Антона, явно выглядевшего хуже, чем сама смерть. — Все, успокойся. — вкрадчиво повторял Ромка, — Спокуха, Тох… Ничего не случилось. Слова из Антона вылетали неизбежно и прямо. Не было больше попыток скрывать, никаких «я не буду никого беспокоить своими чувствами». Он хотел беспокоить. Желал этого. Ведь так, возможно, Ромка запутается… Подумает о нем хотя бы капельку? — Я люблю тебя. — вырвался шепот. Антон вцепился в Ромку, как в собственного спасителя, желая заграбастать все, что только сможет. Он устал от этих непоняток, он уже обозначил, чего хочет, так почему Ромка так безжалостно играется с ним? Что в автобусе, что на площадке, что в раздевалке, блять. Ромкины слова и действия несли в себе экивоки, и Антон в этот раз себе ничего не навоображал. Он с каменной уверенностью мог сказать, что Ромка мечется, но произносить вслух подобное казалось диким. Оставалось только повторять, пока его не услышат. Напомнить о поставленном ультиматуме. Ведь даже сейчас Ромка трогает его слишком ласково, совершенно недружественно. Какой друг с такой бережностью будет гладить по голове? — Я очень тебя люблю. — Ромкины глаза изучали его лицо, он терялся под натиском слов. Антон и хотел, чтобы он терялся. — Подумай обо мне, пожалуйста, хоть немного. «О нас». Он понимал, что звучит жалко. Что просить заполнить голову мыслями о нем — эгоистично и невозможно. Потому что никто его не полюбит просто потому что он попросил. Антон был словно на грани: измученный, опустошённый, загнанный в угол собственными чувствами. Его любовь, долго тянувшаяся без ответа, жгла и изматывала, превращая каждую встречу с Ромкой в испытание. В отчаянии он хотел попросить — не о взаимности даже, а хотя бы о крохе внимания, о том, чтобы Ромка иногда думал о нём, хотя бы недолго. Он видел, как Ромка опустил взгляд, потом снова поднял, будто пытался подобрать слова, которые не рождались легко. Его пальцы едва заметно дрогнули, плечи напряглись — в этом движении сквозила внутренняя борьба. Скулы будто застыли, но в них ощущалось напряжение. Его глаза не были пустыми — они были непрозрачными, в них угадывался внутренний жар. Словно он что-то взвешивал, перекатывал на языке невысказанное. Скажи хоть что-то. Пожалуйста, только не говори мне «нет». Он уже не умолял, не взывал — его взгляд был чистой настойчивостью, обнажённой потребностью услышать ответ. И Ромка, возможно, понимал, что Антон больше не собирался терпеть его, не собирался возвращаться, и от дружбы уже давно отказался. Антон знал, чего хотел, и ничто уже не могло сбить его с намеченной цели. Фраза короткая, лишённая украшений, но она выбила из Антона весь воздух, лишила почвы под ногами, усилила пульс, разогрела грохочущую в ушах кровь: — Я обещаю, что подумаю, — хрипло и твердо проговорил Ромка, глядя Антону в глаза, не испытывая ни страха, ни отвращения. Да, были колебания, но от того, что он решился, что пообещал подумать… Антона поразило и пробудило триаду чувств, состоящих из переживаний, крохотной надежды и неверия. Ромка говорил мягко, совершенно ему не присуще в подобные моменты. Он не закрывался, не пытался перевести тему. Он сказал. Прямо, упорно вглядываясь в чужое лицо, — хорошо? В этих словах не было никаких обещаний быть вместе, никакой четкости — только допущение, возможность, тонкая трещина в монолите. Но именно эта трещина оказалась для Антона сокровищем. Ромка подумает. Подумает. О нем. От неверия Антона словно оглушило. Из него вышло практически наивное, глупое, неприкрытое: — Правда? Ты не врешь? Ромка вздохнул. Даже боль, едва не сгубившая Антона ранее, перестала тяготить. — Не вру. — Ромка сжал его плечи, и Антон начал ловить каждое слово, каждый выдох, выходящий из Ромки, желая поглотить взахлеб, — А сейчас успокойся, нам вернуться надо… — он говорил медленно, с расстановкой. И впервые был необычайно осторожен. А Антон все никак не мог отойти: — Ты правда… — его голос дрогнул. Он понимал, что может раздражать своей настойчивостью, но он просто хотел подтверждения, хотел убедиться, что понял все правильно, — Правда подумаешь? — Да, — Ромка прикрыл глаза, — сказал же… От страха, что он передумает, Антон тут же сделался послушным и тихим. Перестал допытывать вопросами, донимать своим вниманием. Тем, как ненормально и отчаянно хватался за него. Но и из жалости тоже получать внимание не хотел. Любовь, рожденная из жалости, не тянет к сердцу, она лишь тянет к тяжести. Настоящее чувство нельзя просить, его можно только заслужить взаимностью. Он испытывал стыд, но сильнее всего — исступленное счастье. Ромка подумает. Ромка подумает. Ромка ПОДУМАЕТ. — Если ты из жалости, то я так не хочу… — пробормотал Антон, приготовившись закрыться. Сейчас ему все казалось сном, будто он страдал сомнамбулизмом. Верно. Не таким путем. — Я бы никогда из жалости ничего делать не стал, — припечатал Ромка, потянув его за руку, — если я сказал, что подумаю — значит, подумаю. — от его серьезного тона в груди опасно нагрелось, и Антон мало помалу начал осознавать весь масштаб Ромкиного «подумаю». Это не те слова, брошенные неосторожно и беспечно, о них не забудут, не кинут в дальний угол, не оставят на потом. Они имели большой вес и значение. Ромке стоило огромных усилий, чтобы пообещать. Он дал слово, а значит, выполнит его, — И, насчет того, что случилось в раздевалке… — он занервничал, — Я пока не знаю, что сказать. Но это не месть была, мне делать нехуй, что ли? — Антон поджал губы, но выпытывать из него больше ничего не стал. Это бессмысленно, раз уж Ромка и сам разобраться не мог в том, что случилось. Значит, расспросит чуть позже, сил на разборки больше нет, он выпотрошен полностью, — Ты лучше в порядок себя приведи и придумай, как перед Павлом Владимировичем и пацанами оправдываться будешь. Антону было очень стыдно за свой импульсивный поступок. Выбежал, толком не закончив игру, не пожав руки сопернической стороне, не поговорив с командой, не поддержав ребят… Наверняка Денис с Володей и девочками волнуются, нужно будет перед ними объяснится, хоть будет и несколько непросто. Он больше ни о чем не думал. Ни о том, как его штормило несколько минут назад, ни о соревнованиях. Голова была пуста, и среди всей этой глуши едва ощутимо и незаметно просачивались мысли о Ромке. О Ромке, который дал обещание. Ветер мягко гулял по двору чужой школы, цепляясь за верхушки деревьев и едва начавшие зеленеть кусты. Он поднимал лёгкую пыль с асфальтных дорожек и играл с волосами Антона — то растрепывал их, то прижимал ко лбу. — Хорошо… Антон все еще был в баскетбольной форме: майка болталась на нем, ноги в кроссовках чуть запаздывали за шагами Ромки. Ромка шёл впереди, уверенно и нетерпеливо, и держал его за руку так, что Антона слегка тянуло вперёд. Школьный двор был чужим, непривычным: высокие серые стены, широкие ступени, окна, в которых отражалось апрельское небо. Где-то на клумбах пробивалась свежая трава, а за оградой слышались звуки улицы: редкие машины, лай собаки, звонкие голоса прохожих. Антон всмотрелся в чужую спину, и чувства: теплые и нерушимые, захлестнули его. Ты решительный. Ты уверен в себе. Ты умеешь вести за собой. Ты внимателен к деталям. У тебя поразительная выдержка. Ты справедливый. Ты настойчивый. Ты умеешь слушать и выбивать из людей правду. Ты ответственный. Ты всегда готов защищать других. Из тебя выйдет прекрасный милиционер, Ром. Антон шагнул за порог школы, и тяжелые двери закрылись за ними, отрезав шум ветра и запах апрельской земли. Он ещё чувствовал тепло Ромкиной ладони и силу его движений. В груди стало спокойнее, но не пусто — там поселилось новое, крепкое чувство. Ромка пообещал подумать обо мне, — возносил в мыслях, как молитвенный стих. И этого оказалось достаточно, чтобы впереди мелькнуло зеленое пятно, и в груди родился опасный трепет. Глава закончилась, но для Антона всё только начиналось.