Back time

Эта неделя вскружила Антону голову своей событийностью. Едва он разбирался с одной конкретной задачей, как всплывала следом ещё одна, не менее энергозатратная. Вставать сегодня было особенно тяжело. Виной тому были мысли, которые преследовали Антона последние два дня уж точно. Он думал, как стоит всё нивелировать, и не понимал, как облегчить трудности, которые так неожиданно глупо навалились на него огромным грузным балластом. Ромка слишком сильно приблизился к разгадке. Он никогда и не расслаблялся. Вынюхивал, запоминал и подозревал, когда Антон, ослабляя бдительность, глупо разбалтывал то, чего не следовало. Это было действительно страшно. В тот момент, когда подозрения вскрылись и их взгляды пересеклись, Антон мгновенно покрылся холодным потом. И даже если Ромка пока не понимает, в чём именно дело, то он всё равно знает, что что-то тут нечисто. Однако сам никогда к правде не приблизится без Антоновой помощи. Потому что Антон никогда не проболтается о том, что он из другой вселенной. Другого мира. Что он, блять, умер и переродился здесь. В том же месте. Ему не позволят, хочет он того или нет. Это ощущалось до того странно и по-прежнему не верилось до конца… Антон бы хотел забыть об этом, но ему не позволяли. Если бы можно было стереть себе память — он бы, не колеблясь, стёр, но… Как же Ромка? О нём Антон совершенно не хотел забывать. Ни о своих родителях в том месте, ни о Бяше с Полиной, ни об Оле… И то, что случилось в раздевалке… Антон не может об этом забыть. То, как Ромка без стеснения гладил его по щеке, клал руку на шею, приближал… Как будто и впрямь решился на поцелуй, но в последний момент почему-то передумал. Они оба понимали, что сложного разговора избежать никак нельзя. Что рано или поздно они к этому вернутся. В школе они, что было не очень предсказуемо, не общались совсем. Ни Ромка не приближался к Антону, ни Антон к Ромке. Между ними установилось молчание, и никто не мог его нарушить. Когда Ромка здоровался, Антон, как болван, игнорировал приветствие, ретируясь спешно, чтобы не начинать диалог, который, скорее всего, окажется допросом. Антон не желал участвовать в Ромкиных детективных играх, и, наверное, тот это уловил практически сразу и не стал лезть. Ребята из команды на его побег отреагировали спокойно, хотя по их лицам можно было сказать, что вопросов было уйма, но ввиду того, что они утомились, и завидели, что Антон не в духе, никто не решился допытывать его. Зато Павел Владимирович, как следует, отчихвостил. За дело, конечно, но уши Антона после всего горели всю дорогу до дома очень интенсивно. Из всех хорошее настроение выкачали полностью. Антон и сам не был в восторге от того, что они проиграли, но Павел Владимирович всё равно сжалился над ними и угостил квасом, как и обещал. Пускай без победы, пускай выпотрошенные и злые, но все общались, размениваясь колкими фразами, обвинениями, что кто-то лажал на площадке слишком часто, потому всё и пошло коту под хвост. После долгих запальчивых баталий, звенящая огнём атмосфера поугасла, и команда, запивая квасом булки с маком, поуспокоилась, и диалог стал куда более дружественным и оживлённым. Все со скрипом смирились с поражением, и, пожав друг другу руки, разошлись по домам. Антон собирался в полном раздрае, ощущая какой-то перегруз. Будто взвалил на себя слишком много за последние дни. То баскетбольные соревнования, которые накрылись медным тазом, то вот сейчас… Конкурс рисования. Он не особо был подготовлен, мало тренировался. Иногда, конечно, старался компенсировать свои малопродуктивные дни недолгим времяпрепровождением в классе кружка, где Виктор, наставляя, направлял его мысли в нужное русло и просветлял, но и без того приходило понимание, что этого совершенно недостаточно. Он не был готов. И вряд ли сможет занять хоть какое-то место. Всего нужно будет выполнить три задачи, и если с двумя он справится безо всяких проблем, то с третьей придётся немного туго. Тему, которую подобрали каждому индивидуально, огласили ещё давно, а Антон о ней узнал только несколькими днями ранее, потому что до предложения Виктора он даже не задумывался об участии в подобных соревнованиях, а его, оказывается, уже занесли в список. И занесла, судя по всему, Вика. «Дом, в который я хотел бы вернуться». Идея показалась Антону любопытной и в какой-то степени простой, но в голову, как назло, ничего интересного и необычного не приходило. Всё же в подобных конкурсах ценилась сообразительность, идейность, фантазия… А Антон огорчился тем, что не мог придумать ничего путного. Все мысли казались банальными, а их реализация — неудачной. Антон совершенно не умел работать с гуашью, но конкретно в этом случае он обязан был использовать исключительно её. Вечерами он сидел над плотной бумагой, предназначенной для красок, которую для него, не пожалев денег, с радостью купил папа. Антон иногда забывал, что папа именно здесь, в этом месте, разделял и поддерживал его любовь к искусству. И от этого было очень тепло на сердце. Будто кто-то соорудил для него прочный фундамент и позволил взобраться, чтобы облегчить его стезю. И от этой беззаветной поддержки Антону и правда становилось намного проще. Он мало боялся, почти не переживал. В особенности когда мама с папой, заходя к нему в комнату, интересовались тем, что он делает, разглядывали рисунки с восхищением в глазах, и ему приходилось только смущённо благодарить за похвалу, которую ему, к сожалению, раньше не удавалось получать в таких больших количествах. — Ого, — проговаривал папа, отпивая чай из своей кружки, которую он занёс, ввалившись к Антону в комнату, — так красиво ты это делаешь, — он чуть улыбнулся. — Можно посмотреть поближе? — Пап, — фыркнул Антон, — ты когда спрашивал вообще? Просто возьми и посмотри. — Да раньше, когда я без спроса брал, ты постоянно ругался, — с деланным огорчением произнёс папа, качнув головой. — Вон, месяца два назад… — Это было один раз, — Антон протянул ему листок со своим неудачным творением, на что папа, улыбнувшись ещё шире, с блеском в глазах принял его и поднес ближе к себе, начиная рассматривать мазки с огромным интересом. — Просто я тогда не очень хотел делиться… Ты прости, если я тебя огорчил. — Ой, Антон, — папа хохотнул, не отрывая взгляда от рисунка, — меня, старика, и расстроить? Не было такого никогда. Антон рассмеялся. — Пап, тебе Оля в комнату заходить как запретила, так ты сразу надулся, — не смог сдержаться Антон, прыснув следом. — Тут то же самое. Папа сконфуженно кашлянул. — Ты не понимаешь, — Антон посмотрел на него исподлобья, сидя за своим столом, на что папа, рассмеявшись, слегка потрепал его по волосам. — Не паясничай давай, я никогда не обижался. Просто Олька наша растёт на дрожжах будто, и мне немного грустно, что ей, как она там называет… — он обхватил подбородок ладонью, задумавшись, а затем выдал со смешком: — Личное пространство ей нужно, вот. — Это уж точно, — с грустью согласился Антон. — Она всё реже с нами время проводит, всё время с подружками своими. — Ты это подожди ещё, — махнул рукой папа, возвращая листок с рисунком на место, — главное, чтобы до мальчиков не дошло. Подружки — это ничего ещё. Не критично. — Никаких ей мальчиков вплоть до восемнадцати… Нет, двадцати пяти лет, — поправился Антон спешно, на что папа едва не крякнул: — Даже я не настолько строг, — удивился он, присаживаясь на кровать. — Ты с ней полегче будь, в этом возрасте дети особенно невыносимые. — Пап, — Антон окунул кисть в стеклянный стаканчик с помутневшей водой, — а я тоже в тринадцать лет так себя вёл? Я вообще не помню. Он понимал, что, скорее всего, речь сейчас зайдёт не совсем о нём. А о другом Антоне. Но ему было очень интересно узнать, каким «он» был, будучи совсем уж юным. Папа немного углубился в свои воспоминания. Он будто переживал те моменты повторно и почему-то не мог сдержать улыбки: — Ты был очень тихим, — спокойно начал он, глядя в одну точку, — если сравнивать с Олей, она более буйная, громкая и капризная, а ты вот… Наоборот молчал, ни с кем говорить не хотел, но когда ругался… — он прижал руку ко лбу, будто у него закружилась голова. За этим было потешно наблюдать. — Так нам мозг выносил, просто сил не было. Антон рассмеялся. — А почему так… — Да потому что ты копил свои обиды постоянно, а потом, как уставал, начинал отрываться на всех, напоминать, кто и где тебе насолил, — Антон с удивлением вслушивался в это всё. Он и впрямь не помнил себя в эти годы. Был ли он таким всегда? В любом месте, в любой вселенной. — Мы с мамой иногда задумывались о том, что ты куда-то всё это записываешь, чтобы мы потом парировать ничем не смогли. — И что, я мог вас переспорить? — поинтересовался Антон, убирая карандаши в коробочку. — Нет, конечно, нос-то не дорос, — рассмеялся папа, и Антон тоже не смог сдержать свой смех. — Да и с мамой твоей… Так не получалось, она как ногой топнет — считай, что проиграл уже. Так что гнали тебя в комнату едва не с вилами. — Ужас, — фыркнул Антон. — Я уж думал, что я прилежный был и никому не мешал. — Ага, щас, — закатил глаза папа, сцепив руки в замок. — Ты похуже Оли был. Она хоть и вредная, но вынести её можно, а тебя вот — нет. — Как бомба какая-то, если тебя послушать, — утёр глаза Антон, зевнув. — Так и было, что тут скажешь… — он провёл ладонью по своей щетине. — Но Олька не со зла сейчас такая, её понять нужно… Все мы в её возрасте были противные и несносные. С какой терпеливостью и трепетной любовью относился папа к Оле, когда говорил о ней, — не передать словами. — Я могу всё вытерпеть, пока она о мальчиках не думает, — строго проговорил Антон, и папа, в очередной раз рассмеявшись, запульнул в него подушку. — Успокойся, защитничек, это моя работа — за её ухажёрами следить. — А я помогаю просто, — широко заулыбался Антон, пуляя подушку обратно, на что папа, поймав ту, ответил с ехидством: — Не нужна твоя помощь, лучше закончи школу нормально, а потом уже об этом думай. Антон едва не взвыл. — Да я помню об этом, пап. — Не папкай.

***

— Антош, — канючила Вика, сидящая рядом в машине Виктории Алексеевны, которая и сидела за рулем. Он думал, что придётся снова передвигаться на автобусе, но, благо, этого не случилось и он спокойно сидел с ребятами на заднем сидении. Антона немного укачивало, и Вика учтиво предоставила ему таблетки от тошноты. — Ну давай сфотографируемся! Я что, камеру зря… — Вика, отстань от него, — скрестив руки на груди, вздохнул Виктор. Антон ощущал себя в безопасности, когда тот так легко влезал в разговоры, — а то так прижалась, и так душно. Мам, открой окно. Антон, конечно, был весьма изумлён тем фактом, что Виктория Алексеевна являлась их родной матерью. Он даже представить себе не мог подобный расклад событий, однако то, что она лично для них создала уголок, где они смогут рисовать без каких-либо сложностей, говорило о многом. Но самое смешное, что выдал Виктор, когда Антон спросил, почему у них у всех одинаковые имена, было: «Маме просто лень было думать, вот так и вышло. Одни Викторы и Виктории уродились». «Необычная семейка», — думал Антон с улыбкой. — Хорошо, только хватит вредничать, — фыркнула Виктория Алексеевна, слегка опустив окно. — Вика, ты хоть помолчи немного. Говорливая какая. — Да я просто на память хотела, — надулась Вика. — Я его вижу редко, я тоже хочу с Антоном время проводить. — Вик, — Виктор состроил страшные глаза, и Антон поспешил разбавить обстановку: — Всё хорошо, она мне не мешает, — замахал руками Антон, слегка улыбнувшись. На самом деле он и сам успел соскучиться по Вике. Каждый приход в кружок заканчивался тем, что они с Виктором оттачивали свои навыки, но с Викой никогда не получалось пересечься. То ли дни не совпадали, то ли ещё что. — Сфотографируемся попозже. — Ты мне только слово дай, — прищурилась Вика. Очень упрямая, — что мы сфотографируемся. — После конкурса — обязательно, — Антон вздохнул, откинувшись в кресле. Он сидел между Виктором и Викой, и оттого ему казалось, будто он находится меж двух огней: спокойный, рассудительный Виктор и игривая, нетерпеливая Вика. — Честно говоря, у меня голова немного болит… — У меня ещё обезболивающее есть, — заулыбалась Вика, покрепче прижавшись плечом к плечу Антона, — могу одолжить. — Нет уж, Вика, — фыркнул Антон, — от ещё одной таблетки меня точно стошнит. Я не ел ничего… И у тебя там что, своя аптека? Вика на этот вопрос только пожала плечами, шкодливо подмигнув. — У меня с собой бутерброд есть, — спокойно изрёк Виктор, начиная шариться в своём рюкзаке. — Как знал, что ты голодным придёшь. — Да не нужно, — хотел бы отказаться Антон, но урчащий живот продолжал протестовать. — Хотя можно, наверное, поесть немного. — Нужно-нужно, — настоял Виктор, вытаскивая пакетик с едой. От запаха свежего хлеба и колбасы Антон шумно сглотнул. — Задач будет три в общем… Сначала памятник, — Виктор загнул палец. — Нужно будет под палящим солнцем сидеть, потом придётся натюрморт написать, и только после — перейдём к главной теме. Он протянул ароматный бутерброд, и Антон с большой охотой принял его, откусывая кусочек следом. От того, насколько это вкусно, он зажмурился. Стало так хорошо. — Да я помню, — он немного нервничал, потому что не чувствовал себя подготовленным в полной мере. И если с первыми двумя задачами он мог расправиться без видимых неровностей, то с третьей всё обстояло посложнее. — Я боюсь оплошать где-то, — Вика с Виктором замерли с немым вопросом, а Виктория Алексеевна не упустила возможности глянуть на него через зеркало заднего вида. Антон, которого облепили взглядами, поспешил озвучить: — Просто там будут ребята намного талантливее и сильнее, вот я и… — Да расслабься, — Вика бодро его приобняла, и Антон ощутил лёгкое смущение. Она была слишком уж тактильной. Он к такому не привык, — они все только кажутся такими. На самом деле нервничают все. — И ты? — со скепсисом спросил Антон, выгнув бровь. — И я, и Вик, — пожала она плечами, ничуть не растерявшись. Зато Антона это немного выбило из колеи. — А ты что думал, что мы бесстрашные? Это не так. Я вот ужасно нервничаю, аж вспотела, и ладони ледяные, вот, потрогай… — Вика, — с нажимом проговорили в унисон Виктор и Виктория Алексеевна строго, после чего Виктор продолжил один: — Я тебе сколько раз говорил: «Не лезь к людям»! Ты что, не видишь, что ему неловко? Вика закатила глаза. — Отстань уже! — взвилась она, слегка ударив его по коленке. Лишь бы не подрались, пока между ними Антон сидит. — Я просто дружелюбная, а ты вредный, как наш дед, который до сих пор свои носки ищет. — Он их нашёл! — возмутился Виктор. — Да. Они лежали в книге в качестве закладки, — съехидничала Вика. — Ну так всё равно же нашёл! — не унимался Виктор, а затем обратился к Антону: — Ты же приноровился к гуаши? — От вас так голова болит, — фыркнула Виктория Алексеевна, а Антон постарался ответить на вопрос Виктора: — Да, думаю… Немного. Но мне с темой туго, я не понимаю, что изображать, — он замялся. — Всё слишком банально получается. Как нарисовать так, чтобы запомнилось и ощущалось ново? Виктор, явно подметив, в чём проблема, тепло заулыбался: — Антон, ты вот зря мучаешься с этой «оригинальностью». Погляди на Ван Гога: он писал подсолнухи — обычные цветы, которых тысячи, — он говорил воодушевлённо. — Но ведь он сделал их такими, что они теперь узнаваемее, чем любые экзотические растения, — он продолжил приводить примеры, в то время как Вика кивала очень активно, пока Виктория Алексеевна следила за дорогой. — Или возьми Моне: он всю жизнь рисовал один и тот же пруд с кувшинками, и никто не упрекнул его в повторе. Сила не в том, чтобы придумать что-то невиданное, а в том, чтобы увидеть привычное по-своему. Оригинальность рождается из взгляда. От слов Виктора, произносимых воодушевлённым голосом, кожу всегда усеивало мурашками. Антон сразу же ощущал лёгкий подъём, и страха, как такового, больше не было. Виктор был прав. Ему не нужно придумывать что-то новое, чтобы это оставалось «его». Никто не напишет так, как напишет картину Антон. Это его почерк, его штрихи, его линии. Это всё его. — Ты иногда так точно всё говоришь, — в сердцах произнёс Антон, утирая пощипывающие глаза. — Ты просто… Я не понимаю, как ты это делаешь. Ты просто всегда находишь слова, которые западают сильно. Вика его слегка приобняла, а затем пригладила торчащие прядки. Антон от неловкости сжался, но сопротивляться не стал. Потихоньку он привыкал к тому, что она просто очень любила проявлять внимание к тем людям, которые ей могут быть симпатичны. Вика просто очень тактильная и без ужимок. Простая и искренняя. — Ты не заплачь только на конкурсе, — рассмеялся Виктор, разок стрельнув глазами в сторону Вики, которая совершенно не обращала на него внимания. — У меня просто в семье все очень любят искусством интересоваться. Вот ты говоришь, что застрял и ничего не выходит… А я сразу вспоминаю своего деда. Он рисует каждый день. Может, у него и нет желания быть «оригинальным», но его работы всегда живые, — взгляд Виктора стал тёплым и ласковым. Он с особой любовью рассказывал про своего дедушку, и от восхищения, играющего в его глазах, Антон тоже проникался этими же чувствами. — Он мог часами писать один и тот же пейзаж, и каждый раз выходило по-новому. Знаний у него тоже море: мог рассказать и про Тициана, и про Шагала, и про тех, о ком я впервые слышал только от него, — он фыркнул.— Но при этом он никогда не гнался за эффектностью, просто садился и работал. Вот я и думаю: если уж мой дед всю жизнь так делает и в этом находит смысл, то, может, и нам с тобой не стоит так уж мучиться поиском «неповторимости»? Поэтому просто расслабься. — Да, — кивнула Вика, и Антон наконец смог немного отстраниться, — тебе и не нужно выигрывать, получать какое-то место. Это не главное. Главное знать, что ты попробовал. Ох, мальчики, у нас тут такие разговоры, что хоть в цитатник записывай. — А я вот запишу, — рассмеялся Антон, вдохновлённый и пылающий от предвкушения. Его будто хорошенько встряхнули, — буду перечитывать и напоминать себе… Мне правда легче стало. Намного. — Я очень рад, — Виктор потрепал его по плечу. — Просто не нервничай. Мы тоже в себе не очень уверены, но я видел, как ты пишешь. А пишешь ты хорошо. Намного лучше, чем многие. Возможно, именно от Виктора такое было особенно приятно услышать. Антона будто похвалил самый любимый художник и дал чуть больше уверенности в себе, чтобы не падать духом и просто продолжать творить, чтобы добиться того уровня, за которым он так отчаянно гнался. — Спасибо, — Антон улыбался так, что заболели щёки. — Раз ты так говоришь, то уже не так страшно. — Вот как, — хохотнул Виктор. — Это здорово, потому что я никогда не вру. — А я вот, значит, никого тут не вдохновила, да! — надулась Вика, и Антон рассмеялся. От лёгкости в груди становилось приятно на душе. — Я тоже могу умные вещи сказать! — Так чего не говоришь тогда? Тебе кто мешает… — закатил глаза Виктор. — Умница ты наша. — Так ты рот свой не закрываешь, — парировала Вика, и Виктория Алексеевна на них шикнула. Они подъехали к чужой школе уже через пятнадцать минут, и стало как-то… Нервно. А вдохновлённый словами Виктора Антон снова запереживал. Потому что всё было другим. И воздух, и здание, и школьники. Атмосфера ощущалась иная, как и в школе, где проходили баскетбольные соревнования. А когда они зашли внутрь, на Антона напала неуверенность иного масштаба. Антоновская школа всегда казалась ему немного усталой. Коридоры там были узкие, краска на стенах кое-где облупилась, и в углу спортзала всё ещё стояли старые козлы и мячи с потрескавшейся кожей. Окна пропускали мало света, особенно зимой, когда в классах приходилось включать тусклые лампы, отчего в помещении всё становилось желтоватым и сонным, аж болели глаза. В их кабинете рисования лежали коробки гуаши, которые давно пересохли, и карандаши, обглоданные с обеих сторон. А тут… Едва он переступил порог, как всё показалось другим. Коридоры здесь были широкие и светлые, с высокими потолками. На стенах висели аккуратные рамы с картинами учеников — не детские каракули, а настоящие работы, будто из галереи. В классе рисования стояли большие мольберты, аккуратно расставленные по кругу, на подоконниках — банки с живыми цветами, чтобы можно было писать натюрморты. На полках примостились свежие наборы акварели, масляной пастели и даже редкие, яркие маркеры, которые в его школе не встречались и которые можно было увидеть разве что в витрине дорогого магазина. Даже запах был другой. У Антона в школе пахло пылью и старым линолеумом, а здесь воздух был пропитан древесиной от мольбертов и едва уловимым ароматом растворителя. Всё дышало заботой и новизной, как будто здесь сам воздух подталкивал к творчеству. И, самое странное, ученики этой школы ходили по коридорам так, словно знали себе цену. Они обсуждали выставки, говорили про стили живописи, спорили о том, кто лучше и талантливее, кто изображает живо, а кому стоит подучиться и отточить свои навыки. Антон слушал и чувствовал себя пришельцем, у которого за спиной не аккуратный рюкзак с кистями, а сумка, где карандаши всегда теряются между тетрадками и учебниками. Ученики там обсуждали не только привычных Ван Гога или Моне. Кто-то горячо спорил, что Пабло Пикассо зря называют гением, мол, «он просто ломал форму, а не строил её заново». Девочка у окна возражала: «Да вы что! Без его кубизма половина современной живописи просто бы не появилась!». А рядом двое мальчишек листали альбом и спорили, кто выразительнее — Эдвард Мунк с его «Криком», или Сальвадор Дали, у которого часы таяли так, будто сам воздух плавился от жара. Антон слушал краем уха и чувствовал, как у него внутри что-то дрожит. В его школе имена вроде «Мунк» или «Дали» почти никогда не звучали. Ладони потели, потому что он понимал, что эта школа не обычная. Она художественная. Такая, о которой Антону можно было только мечтать и грезить ночами. Он даже вспомнил, как упрашивал папу записать его в художку, но не срослось. Точнее, ему отказали, мол, «бесполезно это, лучше учись нормально». И сейчас, глядя на общую обстановку, ему стало ужасно завидно. Антону так хотелось находиться здесь, учиться со всеми, серьёзнее отнестись к живописи, а не выводить свои каракули в альбоме, которые никому толком и не были нужны. Он вздохнул, попытался успокоиться. Виктория Алексеевна постаралась их приободрить, угостила хрустящими сладкими вафлями, потому что конкуренция и правда была высокая, но это мало помогало. Виктор казался спокоен, а Виктория то и дело нервничала, кусала губы и пыталась разрисоваться, вытащив свой альбом с карандашами. — Это ужасно! — жаловалась она. Антон впервые видел её такой не собранной и на панике. — Мы среди них кажемся такими… Несуразными. — Они просто люди, — пожимал плечами Виктор, всё ещё собранный и уверенный в своих навыках, — и, поверь уж мне, не намного талантливее нас. Просто себе на уме, и думают, что раз здесь учатся, то все пути им открыты. Это не так. — Ох, — Вика театрально прижала ладонь ко лбу, — я не переживу, если ничего не принесу. Хоть бы третье место… — А у тебя что за тема? — поинтересовался Антон, постаравшись отвлечься. Ему казалось, будто к ним было приковано слишком много внимания. Они будто отличались разительно от тех, кто здесь учится. — «Мама», — ответила Вика, вздохнув. — Нужно просто маму изобразить в моём представлении, но мне всё равно неспокойно. Тут ещё ребята такие… Аж в дрожь бросает. Глянь, как тот парень смотрит сюда, — кивнула она в сторону какой-то компании, стоящей в конце коридора. — Свысока смотрит. Я его помню, мы в прошлом году поцапались. Антон окинул того самого парня взглядом. Тот и правда смотрел на них очень внимательно, как будто изучал, пытался найти изъян. Выражение такое, словно он покорил Эверест или подбился в ученики к самому Айвазовскому. Антон не любил таких напыщенных, самопровозгласивших себя да Винчи. Потому что настоящему гению не нужно вешать на себя табличку. Гений не кричит о том, что он гений, он доказывает делом. Этим и отличаются истинные творцы от раздолбаев: первые оставляют след в истории, вторые — лишь пятна на бумаге. — Не обращай внимания, — хладнокровно посоветовал Виктор, лёгонько погладив сестру по спине. — Если будем на каждого встречного-поперечного так реагировать, то это только боком выйдет. — Так это он ко мне пристаёт постоянно, — Вика занервничала, сцепила руки в замок, а затем, что было несвойственно ей, начала нервно сдирать заусенец с большого пальца зубами. — Наверняка и сейчас колкость скажет какую-то, весь настрой собьёт. — Я тебе кучу раз говорил: он дурак. Почему ты вообще его слушаешь? — Виктор говорил спокойно, но Вике казалось, будто он пытается её в чем-то упрекнуть, бросить укор. И без того все были на взводе. — Может, потому что он тут, а я — в сельской школе? Взгляд Вики был полон тихой, но колкой несправедливости. Глаза чуть прищурились, губы сжались, будто сама судьба подвела её, поставив на ступень ниже, отправив в старую сельскую школу, тогда как её соперник, или обидчик — Антон не знал точно, — бродил по просторным коридорам художественной школы, где каждая стена, казалось, дышала возможностями. В этом взгляде читалась смесь горечи и непокорности: она знала, что мир порой жесток, но готова была бороться, даже если обстоятельства шли против неё. И, сама того не зная, озвучила те же мысли, которые Антона не отпускали с момента, как они сюда зашли. Даже в просторных классах и среди аккуратных мольбертов хорошей художественной школы на Антона давила та же тяжесть, что и на Вику. Здесь, среди сияющих стен и высоких потолков, ощущалась другая несправедливость: всё словно напоминало, что возможности распределены неравномерно, что успех одних давит на тех, кто пока лишь учится. И так горько от этого стало, что Антону просто захотелось поддержать ту. Всё же Вика, как оказалось, не была такой же непоколебимой и стойкой, как её брат. Да, она игривая, уверенная, немного взбалмошная, но и у неё есть комплексы, которые мешают раскрыться в полной мере. Наблюдая за её метаниями, Антон увидел в ней себя. — Зато тебя из деревни можно вывезти, а деревню из этого парня — никогда, — Виктор произнёс спокойно те слова, которые вертелись у Антона на языке, но он не знал, как сформулировать их в целостное предложение. — Запомни эти слова и угомонись уже. Давай, Вика, вдохни и выдохни, — Вика действительно наполнила лёгкие кислородом, — ты же сюда за местом пришла. Вика, закивав забористо, чуть расслабилась после его слов. И это было удивительным. Виктор сам — удивительный. Все волнение, все тревоги сестры он смог искоренить лишь парой фраз. И, кажется, в Антоне тоже что-то сдвинулось в этот момент, будто ранее перекрывали кислород и Виктор снова открыл ему доступ. — Иннокентий ещё с этим своим блестящим тубусом, в форме этой глаженной, — она откинула волосы за спину, скептически кивнув в сторону того парня, — а у меня папка разваливается уже, — она хлопнула по своей плотной папке. — У него даже имя такое, будто он выпендривается! — возмутилась она, вскинув подбородок. А затем, прикрыв одной рукой вторую, подняла их на уровне лица и продемонстрировала Иннокентию средний палец. — Иди ты, в… — Так, помолчи-ка, — прервал её Виктор на полуслове, когда как Антон не смог сдержать смешливой улыбки, пересёкшись взглядом с Викой, которая и сама прыснула, завидя его лицо. — Купим другую папку, когда вернёмся, — нашёлся с ответом Виктор, явно испугавшись, что Вика начнёт сквернословить. А Антон же наоборот проникся к ней большей симпатией. — Вик, — заговорила Вика чуть тише, сжав его запястье, — я в туалет хочу. Антон, не сдержавшись, расхохотался, а Виктор, покраснев, шикнул на неё: — Ну так иди, Боже! И научись уже чувству такта!

***

Когда их посадили на улице, вручив мольберт и плотную бумагу, Антон не на шутку разволновался. Ребята все сидели вереницей, рисуя памятник Ленина. Антон никак не мог успокоиться. Пальцы холодные, ладони потные, карандаш удержать невозможно, соскальзывает. Он чувствовал себя неуклюжим и немного выбитым из колеи. Разок напоролся на чей-то табурет с баночками краски и кистями, извиняясь следом сконфуженно и краснея так, что хотелось скрыться в ближайшей высокой траве. Было немного грустно, потому что никто не смог приехать его поддержать. Ни Полина, Ни Катя, ни Бяша с Володей. Даже Денису не удалось урвать немного свободного времени для него. И от этого чувство уверенности поубавилось, даже упало совсем. В прошлый раз, окружённый поддержкой, вниманием друзей и сокомандников, на соревнованиях было намного легче, и стресс так сильно на него не нападал. А сейчас, даже будучи рядом с Виктором и Викой, которые сидели чуть дальше от него, Антон продолжал переживать. Памятник он рисовал долго. Дольше, чем остальные. Им выделили на всё два часа, но Антону, не привыкшему к пленэрам и неумеющему изображать людей так детально, этого времени катастрофически не хватало. Он водил карандашом по бумаге, и линии будто не слушались его. То становились обрывистыми, то слишком тёмными и грязными, то он случайным образом умудрялся размазать грифель, и он, рвущийся сделать всё идеально, чертыхался, стирал неудачные участки рисунка и начинал заново. За всеми наблюдал высокий статный мужчина, проходящий между мольбертами. Он подолгу всматривался в чужие работы, давал совет, иногда мог похвалить. Антон мок под своей футболкой каждый раз, когда тот сокращал дистанцию и неумолимо приближался к нему. Что, если он скажет что-то нехорошее? Антон постарался выдохнуть как следует. Обратил внимание на то, как приятно ветер обволакивал его лицо, и даже несмотря на солнце, он не чувствовал каких-либо неудобств. Стул не скрипел, не раскачивался, ножка не отрывалась от земли. Мольберт стоял плотно, карандаш был наточен до идеала, остро выводил штрихи. Обстановка благоприятная. Он замер с занесенным над бумагой карандашом, когда тот самый мужчина оказался за ним и, помолчав с несколько секунд, пробормотал едва слышно: — Как тебя зовут? Антон ответил заплетающимся языком, растерявшись: — Антон. Петров… Мужчина понятливо промычал, продолжая прошивать взглядом его рисунок. — Следи за перспективой, Антон. — дал он совет, проводя указкой по бумаге, — Памятник возвышается, значит, нижние линии постамента могут быть чуть шире, а верхние — сужаться. Антон кивнул, хоть и не совсем понял, что нужно делать. — Определи еще, откуда падает свет. — продолжал тот назидательно и Антон слегка сжался, — Более тёмными штрихами подчеркни тени под руками, складки плаща или внизу постамента. Светлые места оставляй почти нетронутыми. — Хорошо… — снова кивнул Антон, мысленно и с досадой подмечая, что мужчина задержался рядом с ним куда дольше, чем с остальными ранее. — Когда «посадишь» памятник на лист и задашь объём, можно аккуратно прорисовать черты лица, складки и надписи на постаменте. — Антон не может рисовать, пока он стоит и продолжает что-то бормотать над головой, — Но здорово, что ты точно уловил пропорции памятника. Обычно новички умудряются его сломать, — фыркнул он. Антон ощутил какую-то дрожь в теле, когда после советов он заслышал эту простую, короткую, без тени осуждения похвалу. Мужчина шагнул вперед и Антону удалось завидеть его улыбающееся лицо. Его рука легла на плечо Антона, и он проговорил ласково. На его щеке проявилась едва заметная ямочка — глядишь, хороший художник из тебя получится, Петров Антон. Мужчина похлопал его по плечу и, не дожидаясь ответа, прошествовал к остальным. И он, скорее всего, даже не понял, сколько сил придала Антону его похвала. Слова преподавателя будто открыли в Антоне скрытый источник. Усталость рассеялась, и в нём поднялась тихая, но мощная волна уверенности. Карандаш в руке чуть ожил, линии зазвучали чище и решительнее, а взгляд стал цепким и сосредоточенным. Он чувствовал, что может рисовать дольше, смелее, точнее, словно сам памятник теперь помогает ему своей тяжестью и величием. И от этого волнение в груди рассеялось совсем. Антон воспользовался всеми советами, постарался работать с тенями и формами правильно. То, что находилось ближе — наполнял деталями. То, что дальше — упрощал. Антон задышал чуть чаще. Штрихи ложатся по поверхности, скользят по складкам одежды, сгущаются в глубоких тенях и рассеиваются на светлых участках, создавая игру объёма. Каждый штришок — это диалог Антона с памятником, попытка уловить его силу и монументальность. Бумага перестаёт быть плоской, на ней поднимается гранитный постамент, фигура Ленина становится устойчивой, величественной, словно отрывается от реальности и остаётся в вечности. И Антон наконец начал получать от процесса искомое удовольствие. Кожу усеивало мурашками, а плечи: напряженные и твердые, как этот памятник, опустились и расслабились. Он будто снова напомнил себе, что рисование не равно перфекционизм. Перфекционизм — враг художника. А он до сих пор, в погоне за идеальностью, как и в тот день, когда рисовал Володю, чуть не остался топтаться на одном месте. Нужно избавляться от этой навязчивой привычки.

***

Пленэр прошел гладко. Как надо, по крайней мере. Антон не сказать, что был доволен тем, что получилось, на все сто процентов, но, по крайней мере, он был явно не хуже остальных. Он понял это, присмотревшись к рисунками других участников. У кого-то линии были жесткие, темные, у кого-то — легкие и полупрозрачные. Чьи-то — витиеватые. Нашлись и ребята с весьма самобытным стилем, и это угадывалось даже несмотря на реализм, которому они старались следовать. Глядя на них, Антон с тоской рассматривал своего Ленина и все больше осознавал, что ничего отличительного в его почерке не было, и если остальные вкладывали что-то свое в работу, то Антон оказался пленником точности, вылизанной картинки. Однако, Виктор его даже успел похвалить, когда их работы собрали и сложили в стопку. — Ты молодец, — он похлопал Антона по плечу и ободрительно улыбнулся, — видел, как получилось. Очень хорошо, на самом деле. — Ну, — пожал плечами Антон, закручивая крышки на баночках краски, — место в этом я вряд ли получу, но хоть попытался. Правда… Тут ребята есть куда сильнее. Причем, знаешь, пишут они… — он защелкал пальцами, пытаясь подобрать подходящее слово. — Непривычно, да, — закивал Виктор назидательно, — как и все художники. У тебя, кстати, тоже есть свой почерк. Антон удивился. — У меня? — У тебя, — фыркнул Виктор, — ты, например, любишь выделять детали, а еще… Хм, — задумался Виктор, — я заметил, что в твоих работах часто выделяются глаза. — Антон не до конца понял, и Виктор поспешил пояснить, — Они у тебя получаются очень живыми. Иногда, честно говоря, не по себе становится, когда разглядываю твои работы с людьми. — Я не замечал даже… — рассеянно отозвался Антон, — Просто рисую, как получается. — У тебя просто насмотренность хорошая, раз ты нигде не учился, но руку быстро набил. Это очень здорово. — А это что значит… — Ну, это просто накопленный зрительный опыт. То есть ты из того, что видишь: чужие картины, фильмы, всякое разное — из всего этого формируется твой почерк, ну и люди с насмотренностью учатся куда быстрее тех, у кого ее нет. — пожал плечами он, — У нас, например, мальчик один приходит… У него нет насмотренности, потому развивается чуть медленнее, но это неплохо, просто требуется чуть больше практики и времени. — У меня тоже ее не было, — вдруг вклинилась Вика. Откуда она вообще взялась? Судя по всему, сложила свои краски обратно в сумку и не удержалась от разговора, — но я ее немного развила. Правда, у меня все еще с пониманием цветов туговато, но это поправимо. — Вот уж точно, — хмыкнул Виктор, скрестив руки на груди, — ты любитель подбирать кислотные цвета, которых не существует в природе. — Они существуют. — настояла Вика, подбоченившись и поправив на плече сумку. — Хорошо. — терпеливо кивнул Виктор. Антон чувствовал, как мало-помалу назревает очередная шуточная склока между ними, — Но трава априори не может быть ядерно-желтой. — парировал он. — Кто сказал? — перла тараном Вика, встав напротив брата, — В искусстве правил не бывает. Виктор начал загибать пальцы: — Потому ты ломаешь логику, пропорции, и искажаешь цвета. — Да. — ничуть не смутилась Вика. — Слов нет. — шокировано выдал Виктор. — Тебе и не давали. — рассмеялась Вика, и Антон, не сдержавшись, прыснул. — Замолчи, пачкунша. — махнул рукой Виктор. — Что сказал, копирка? Да уж. Они действительно обладали хорошим словарным запасом. — Нам идти пора, начинается второй заход. — у Антона начал дергаться глаз, потому он поспешил их заткнуть, начиная подталкивать обоих в спину, — Многовато болтаете. — Ну Антон! — воскликнули они в унисон, прерванные в самый разгар спора.

***

Со всеми задачами Антон справился на ура, хоть натюрморт с яблоками прошел сложновато, но явно полегче того же памятника. Одно дело — срисовывать с чего-то, другое — придумывать, поэтому на третьем задании он уже начал переживать по новой, отчего его начало слегка подташнивать. Вика успела поцапаться с тем самым Иннокентием, а Виктор, не поскупившись, навалил следом парочку уничижительных фраз, и оппонента как ветром сдуло. Антон наблюдал за ними с восхищением. Это же надо уметь так ловко апеллировать словами, чтобы на постоянке находиться с ответами. Антон бы так не сумел. Хотя, оно и неудивительно, учитывая, что их воспитанием занялась такая строгая и умная женщина, как Виктория Алексеевна. Она и опекуна Ромке нашла. Антон вдруг ощутил дрожь в груди, как только за весь день он вспомнил о его существовании. Ромка бы поддержал, если бы узнал, что у Антона сегодня конкурс. Он бы сказал пару мотивирующих фраз, которые наполнят Антона током. Но, к сожалению, находиться рядом с ним стало опасно. Антон не уверен, что сможет без страха взболтнуть лишнего, общаться с ним, он боялся боли, которая нагрянет следом. Тем более, Ромка приблизился к разгадке так сильно, что практически дышал ему в затылок. А если он попытается предоставить что-то еще, Антон просто ловко переведет тему в другое русло. Ну, или просто придумает какой-нибудь бред. Все равно Ромка так или иначе не допрет до такого несуразного и нелогичного оправдания, как вселенные. Все схвачено. Правда, даже несмотря на то, что Антон отдалился намеренно и сближаться уж точно больше не собирается, он все равно, — что было весьма предсказуемо, — очень сильно скучал. На уроках они больше не разговаривали. Ромка игнорировал, как того Антон и просил, не лез со своей дружбой и больше не нес какой-то бред о том, что все наладится. Наладилось. Потому что больше Антон не общался с ним. Он полностью отдался учебе, Володе и Денису, Бяше и Полине с Катей. И ему всего хватало. Казалось так. Но Ромки было катастрофически мало. И не в дружественном плане, а в романтическом. Как только Антон поцеловал его через маску, а затем и в щеку, он, сам того нехотя, запустил какой-то механизм. И теперь свернуть с проложенного пути было нельзя. Дальше он будет желать лишь большего, а это плохо, даже несмотря на обещание подумать. Когда голова чуть подостыла, Антон понял, что это невозможно. И будет только один исход у этой истории: Ромка скажет, что не сможет. Антон был к этому готов, был благодарен за попытку посмотреть на него в ином ключе, и заранее настроился на разговор с Ромкой. Ему часто снились сны с Ромкой. Такие яркие, что утром казалось, будто всё происходило наяву. Он вспоминал, как во сне их руки тянулись друг к другу почти невзначай, как если случайно, но в этих прикосновениях таилось слишком много смысла. Как Ромка улыбался трепетно, совсем по-другому, а потом вдруг наклонялся ближе. И в какой-то момент они уже целовались — так естественно, будто всегда должны были. Эти сны тревожили. В них они переходили границу, ту самую невидимую черту между дружбой и чем-то большим. И каждый раз, просыпаясь, Антон ощущал странное чувство: смесь стыда, нежности и тоски. И вместе с этой нежностью Антона следом грызла собственная совесть. С Ромкой всё было иначе. Он сам по себе — запрет, воплощённая граница, которую Антон не имел права переступать. Ромка хранил в себе слишком много боли, слишком много незаживших ран, и любое прикосновение грозило превратиться в удар по самому уязвимому. Антон ощущал это почти физически, словно Ромка был яблоком из чужого сада: ярким, наливным, тянущим взгляд, но отравленным для того, кто осмелится сорвать. Стоило только дотронуться, и вся его хрупкая целостность могла рассыпаться. И оттого воспоминания о снах терзали ещё сильнее: там можно было позволить себе всё, и в этой иллюзии Ромка отвечал на поцелуи с таким упоением, как будто это было естественно. Но наяву всё оставалось неприкосновенным. Грань, которую нельзя пересекать, стояла между ними прочнее любой стены. Но Антон никак не смог унять свою воспаленную фантазию. Сны продолжали внедряться в его сознание и стали частыми. И это заставляло его все больше страдать, потому что им не суждено сбыться. Просто никак. Последнее задание проходило куда более тревожно, чем те, что были ранее. Когда Антона усадили за стол и прикрыли двери класса, все внутри него скрутилось от волнения, что он мог просто все взять и испортить в момент. — Все разобрались со своими темами? — спросила на вид строгая женщина, поджимая губы и чопорно осматривая присутствующих. Когда в ответ на вопрос последовали кивки, она продолжила: — Хорошо, можете начинать. На все у вас ровно час. Думаю, этого достаточно, чтобы все успеть. Перед Антоном лежал белый лист бумаги, карандаши, кисти и баночки с краской. Тема была та же, но он занервничал как никогда, хоть и тренировался дома, но все еще не знал, что изображать. Если речь про дом, в который он хотел бы вернуться… Их у Антона два. Он и сам не знал, куда хотел бы вернуться. Там, где, возможно, родители думают, что его больше нет в живых. Там, где Оля, может быть, даже не скорбит по нему толком из своих личных обид, но это звучит уже как полный бред. Антон ведь знает, что родители, какими бы жестокими они ни были, моментами несправедливыми и устраивающими ему мозговой штурм — они все еще были родными ему людьми. И хорошего они привнесли в равной мере, как и плохого. Антон не испытывал к ним никаких негативных и неприятных чувств. Все это уже прошло. Повзрослев, он начал обращать внимание на многие вещи, которые ранее им не замечались. Потому что папа впахивал на работе, чтобы одеть и обуть Антона с Олей и накормить семью. Мама занималась бытом, иногда тоже подавалась в продуктовый продавщицей, но папа отрезал на корню ее желание приносить деньги, заверив, что он справится со всем сам. Антон восхищался им. Несмотря на сложные дни, когда их преследовало безденежье, папа горбатился, работая грузчиком, продавал свои дорогие часы, чтобы ни Оля, ни Антон, ни мама ни в чем не нуждались. Он вспоминал эти дни с дрожью, но так же и с теплотой на сердце. Они пили чай, поедая юбилейное печенье в зимние вечера, смотрели телевизор, кучкуясь на диване и общаясь иногда так, с жаром, очень оживленно, заставляя Антона чувствовать себя счастливым. Хороших моментов было немало, и Антон именно сейчас смог сосредоточиться на них в полной мере. Раньше концентрировался только на плохом, полностью позабыв о тех знаках внимания, которыми мама одаривала его ненавязчиво, но все же заботливо: накладывала еду в контейнер — редко, но обед всегда был вкусным, приготовленным с любовью. Гладила и аккуратно складывала его вещи в шкаф, вступалась в школе, когда возникали какие-то сложные ситуации. Чаще всего оставалась на его стороне. Поэтому он больше не жаловался. Он жил как и многие, и относился ко всему, что для него сделали родители — с благодарностью. А здесь… Здесь у него было все. Любящая семья, достаток, понимающий отец, улыбающаяся мама, капризная, но души не чаявшая в Антоне Оля. Он вздохнул, прикрыл глаза. Настенные часы действовали на нервы своим тиканьем. Пальцы нащупали карандаш. Дом, в который мне хотелось бы вернуться… И, выдохнув, провел грифелем по бумаге.

***

Антон вышел из школы, пребывая в довольно смешанных чувствах. Он не особо понимал, был ли удовлетворен результатом, но однозначно был благодарен Виктору и директору за полученный опыт. Ребята вывалились за ним воодушевленные, радостные, они явно наполнились энергии на недели вперед. — Мы справились, я так переживала, — заголосила Вика, на радостях приобнимая Виктора и Антона руками, — я получила второе место на индивидуальной теме. Маму я изобразила хорошо. Судьи меня похвалили… Что еще нужно для счастья! Антон тепло улыбнулся ей, испытывая точно такие же эмоции. Он действительно был обрадован. По крайней мере, теперь страх, ограничивающий его во всем и сковывающий, будто… Рассыпался. Он никогда прежде не дышал так свободно и не чувствовал такого подъема. Карандаш перестал пугать, белый холст не вызывал раздражение и отторжение. И за долгое время испытать уверенность, занимаясь любимым делом — открыло ему второе дыхание. — А, кстати, — прервала торжество Вика, сняв руки с их плеч и пристально посмотрев на Виктора, — а ты какое место получил? Виктор криво заулыбался, и Вика, трактовав это по-своему, протянула почти недовольно, вскидывая голову: — Да ну не-е-ет, не мог ты получить первое место! Виктор же ответил на это молча: просто показал полученную грамоту, заулыбавшись так, будто сорвал куш. Да и первое место он получил на первом задании, отлично изобразив памятник. Антон аж преисполнился восхищения. — Я тебя ненавижу, братец, — кисло добавила Вика, на что Виктор лишь самодовольно пожал плечами: — Ну, я и не ждал от себя другого результата. — Я правда тебя ненавижу, — рассмеялась Вика, а затем, обратив внимание на Антона, улыбнулась мягче, поправив лямку сумки на плече: — а ты как? Доволен результатом? Антон чуть замялся. Да, он был удовлетворен, но не результатом вовсе, а собственным освобождением. Как если пробился наконец из заклеенной намертво коробки наружу. Он просто… Чувствовал себя счастливым. — Да, — ответил он, улыбнувшись в ответ, — очень даже. На самом деле, я даже не думал, что мне так понравится. Нужно чаще ездить на такие конкурсы. — А я что говорил! — хохотнул Виктор, обратив внимание на грамоту, сомкнутую в чужой ладони, — Не скажешь, какое место занял? Антон качнул головой. — Мне это не важно, — и, прежде чем Вика начнет выпытывать, поспешил спросить, — а Виктория Алексеевна… — Она выйдет попозже, у неё тут дела… — неохотно проговорил Виктор, поправив рукава рубашки. Он что, носит запонки? — Я не хотел об этом говорить, но, честно говоря, наша мама слишком общительная. Если она начинает увлекаться чем-то, она попросту тебя не слышит. — Опять та учительница? — буркнула Вика. — Да… — скептически ответил Виктор, — Они слишком сдружились. Но её можно понять, она же толком не выбирается из дома, так что можно перетерпеть, наверное, — он виновато посмотрел на Антона, — извини, Антон. Придется немного подождать её, и потом домой поедем. — Но она разрешила прогуляться немного, но далеко не уходить, — нашла плюсы Вика. Антон удивлялся, как ей так удается оставаться позитивной при любых обстоятельствах, — поэтому мы можем сходить, поесть мороженое… Тут, в центре продают. — Это далеко, — закатил глаза Виктор, — она сразу нас хватится и нам потом не поздоровится. — Тогда, может, просто поблизости прогуляемся? Ну пожалуйста! — канючила Вика, повиснув на брате мертвым грузом. Тот попытался высвободиться из её назойливых рук, но потерпел неудачу. — Вы идите, — фыркнул Антон, неспешно спускаясь по ступенькам вместе с ними, — а я пока тут посижу. Может, немного прогуляюсь тоже. Я видел неподалеку поле, мне захотелось его немного порисовать. — Ты уверен? — Виктор, судя по всему, не очень хотел его отпускать одного, — Мы-то тут уже были несколько раз, а ты впервые сюда приехал. Местность незнакомая, вдруг заблудишься. — Не заблужусь, — заверил Антон, положив руку на его плечо, — вы же сами эту поляну видели. Она буквально в двух шагах отсюда… Рядом со школой практически. Виктор начал думать долго и плотно, явно взвешивая все за и против. Однако терпение Вики иссякло довольно стремительно, и она, нахмурившись, ткнула его пальцем по кончику носа, начиная капризничать: — Он сказал, что далеко не уйдет! Давай быстро сходим за мороженым и вернемся! — Да все, достала, — Виктор перехватил её руку в воздухе, добавляя строго: — уболтала. Но только быстро, а то отчихвостят. Вика радостно захлопала в ладони: — Ура! Ну всё тогда, побежали… — она резко схватила Виктора за руку, на что тот начал слабо, но все-таки сопротивляться: — За руку так не тяни, пачкунша. — Вот бы тебе рот заткнуть тем дедовским носком. — пролепетала Вика навеселе, — Надоеда. Виктор ещё раз окинул Антона уточняющим взглядом, мол, точно ли все в порядке и стоит ли оставлять его вот так. На что Антон, улыбнувшись, только помахал ему на прощание и пожелал удачи. Они скрылись за воротами довольно быстро. Антон все ещё слышал их удаляющиеся голоса: звонкий и требовательный Вики, и раздраженный, пропитанный сарказма, Виктора. Антон улыбнулся, окинул взглядом грамоту, был горд собой. Да, возможно он и не имел каких-то отличительных качеств, может манера его письма и не была оригинальной, нисколько. Но Антон больше и не гнался за самобытностью. Он рисовал с душой. А в творчестве именно это и ценится больше всего. Он прикрыл глаза, вспомнил свое творение. На картине два дома переплетаются плавным переходом: слева — строгий, чуть потертый дом с холодными серо-коричневыми оттенками, через окна которого пробивается мягкий свет, намекающий на заботу родителей, хоть и суровую; справа — теплый, яркий дом с цветущим садом и улыбающейся дружной семьей, поддерживающей его увлечения. Между ними мягкий луч солнца, символизирующий привязанность Антона к обоим местам, а сам он, маленький и незначительный, в сравнении с габаритами этих жилищ, сидит на переднем плане в самом центре. Спиной к зрителю. С кистью и альбомом. Потому что как выбрать что-то одно, если дома у него два? И оба дома, как и людей, живущих в них, он любит по-своему. Судья, конечно же, поначалу не понял, что Антон хотел этим передать, на что он нашелся с весьма убедительным ответом: «дома иногда неуютно и плохо, не всегда бывает все хорошо, но это все еще тот дом, в который тебе, так или иначе, захочется вернуться». И, видимо, впечатлил своим объяснением, потому что его тут же начали осыпать похвалой. Сдержанной, без толики восхищения в тоне, но неприкрытым блеском в глазах. Он справился, хоть и не на отлично, пускай без грамоты с желанной циферкой «1», зажатой в пальцах, запачканных краской. Но даже без первого места он ощущал себя победителем во внутреннем поединке, сотканном из его страхов и колебаний. Перед взором Антона пестрили цветные силуэты — школьники в ярких формах сновали на улице, превращаясь в рой движущихся пятен. Казалось, весь мир рассыпался на краски, смешиваясь в один живой калейдоскоп. Шум, смех, выкрики — всё сливалось в единый гул. Антон шагнул вперед, в сторону ворот. Он плотно размышлял о том, как похвастается своими достижениями перед Денисом, Володей, Бяшей и Катей с Полиной. Думал о том, как обрадует маму и папу, с гордостью показав пеструю грамоту, с жаром рассказывая, как все прошло. И, возможно, даже Оля похвалит его как следует. Скажет хотя бы пару мотивирующих слов. От предвкушения свербело в груди, так сильно хотелось поскорее увидеть родных и друзей. Поделиться чем-то радостным. Антон непроизвольно улыбнулся, поднял глаза, чувствуя прилив сил. Сердце дрогнуло, и взгляд сам нашёл его в хаосе. Да быть не может. Краски расплылись, силуэты потеряли чёткость, и среди этого вихря Антон увидел его. Ромку. Он стоял в толпе так же, как и все остальные, и всё же был единственным, кого Антон различил сразу. Антон моргнул, не веря глазам. Сначала показалось, что это просто кто-то похожий, что он обознался, что Ромки просто не может быть здесь. И не ожидал, что сердце так резко сожмётся от радости. Всего-то два дня они с Ромкой не общались в школе, но этого оказалось достаточно, чтобы заскучать. И теперь, заметив его у ворот, он вдруг почувствовал, будто что-то внутри встало на место. Антон замер на мгновение, поражённый его приходом, а потом не смог удержать улыбку: в ту же секунду тревога и напряжение растворились, уступив место тёплому счастью от самой обыкновенной встречи. Ромка — чуть растрёпанный, как всегда, в черной кофте и штанах, которые явно видели не один поход по дворам. Волосы, слегка отросшие, торчали в разные стороны, но в этом была какая-то своя бесшабашная энергия, будто он нарочно не пытался выглядеть аккуратно. В руках он держал небольшой полупрозрачный пакетик, из которого выглядывал край аккуратно упакованного альбома и несколько новых кистей. Это что, для него? Для Антона? Он сморгнул, вдохнул глубоко, попытался взять себя в руки, но тело будто наэлектризовалось, как ворочаться на кровати, не имея возможности уснуть перед важной поездкой. — Рома? — Антон прищурился непроизвольно, медленно, и как можно естественнее шествуя к нему, — Ты тут какими судьбами… Тот посмотрел на него растерянно, и его лицо: хмурое поначалу и напряженное, разгладилось, становясь спокойным и безмятежным. Он тоже был рад увидеть Антона, это читалось в его выражении, в том, как он махнул ему рукой, как не мог подавить упорно наползающую улыбку. От его вида: немного нервного, неловкого и всклокоченного, стало потешно. Однако и Антон подхватил те же эмоции, бурлящие в нем. Он просто не ожидал, что Ромка окажется здесь. — Да я вот… Блять. — Ромка засунул руки в карманы штанов, пакетик с альбомом зашуршал, — Ну, приехал я. — всплеснул он руками, — Поддержать. Ромка выглядел очень несобранным, как если он ужасно переживал по поводу того, что пришел. Возможно, думал, что Антон не будет шибко рад его появлению. — А как, — Антон глупо моргнул, — а на чем… — Васька подсобил. — Ромка шагнул к нему, улыбнувшись криво, но очень тепло, — Никогда в нем не сомневался. Сразу подвез, как попросил. Павлик не знает. Антон едва воздухом не подавился, когда заслышал небрежное, родственное «Павлик». — Ты что, так Павла Владимировича.? — ужаснулся он со смешком, — Да он же тебе все уши оторвет, если услышит! — Да не услышит. — махнул рукой Ромка, явно не парясь на этот счет, — Я это так, пока его поблизости нет. Он, кстати, реально в край охуел. — резко переметнулся Ромка к другой теме, — Уже цветочки маме дарить начал. Судя по всему, Ромка очень упорно подбирал темы для разговоров, чтобы избежать неудобств. — Какой ужас, — деланно возмутился Антон, кивая в унисон с Ромкой: напряженного и серьезно настроенного на этот счет, — Ох, ну… Этого стоило ожидать. И ты, думаю, был к этому готов. — Я никогда, бля, к такой бурде готов не буду. — едва не взвыл Ромка, — Он охмуряет мою мать! Мою! Мать! — Ты опять драматизируешь. — закатил глаза Антон, чувствуя разливающееся тепло в груди. Единственное, что не давало покоя Антону — подумал ли Ромка. Судя по тому, как он держался, возможно, что еще нет. Он понимал, что для Ромки подобная задача почти непосильна, потому не спешил расспрашивать и загоняться раньше времени. Всего пара дней прошло. Или, возможно, Ромка именно подумал и пришел дать свой ответ, скорее всего, отрицательный. Антон и не винил его за это. Лучше пускай Ромка будет честен, чем начнет путать Антона и давать надежду. Еще и подарок этот в пакете… Как Антону себя не путать? — Да нихрена. — сконфуженно проговорил Ромка, — Ладно, я не потому приперся. Ну? — вздернул подбородок он, — Как прошло? Как прошло… От мысли, что Ромка приехал всего-то узнать, как все обстоит, в груди затеплилось что-то хорошее. Антон был преисполнен радости, он оказался растроган тем, что Ромка тут, рядом с ним, когда никто не смог выкроить время для того, чтобы приехать. — Да вот… — он смущенно кивнул на грамоту, зажатую в руке. — А ну, дай-ка сюда, а это пока подержи. — Антон едва не рассмеялся с того, как Ромка так невозмутимо, безо всякого официоза передал пакетик с подарками ему, вырвал грамоту, и, поднеся к лицу, вчитался как следует в написанное, — Охуеть, Тоха… — с жаром промолвил он и изрек торжественно, с блеском в глазах, от которого мурашки по телу Антона прошлись тут же, — Третье место! Ну ты красава, я ж говорил всегда, что у тя руки из золота. От того, как неприкрыто Ромка выражал свои чувства, хвалил и показывал свое восхищение, Антон ощутил, как щеки покрываются жаром. — Да ладно, ты слишком уж нахваливаешь. — Антон от волнения попытался прочистить горло, — Виктор, вон, первое получил. — Виктор не человек. — поморщился Ромка, возвращая грамоту, — Он гуманоид, который все умеет. А ты, бляха, это ж, вроде, твой первый такой конкурс! Антон подметил, что Ромка сегодня непривычно общителен и эмоционален. Не такой, как обычно. — Да… Честно говоря, было очень… Страшно. — Антон потер затылок, вспоминая, как все прошло, — Там столько людей было, и все конкуренты очень сильные. Я думал, что умру от волнения. Но я рад, что все прошло хорошо. — он выдохнул, желая поблагодарить как следует за подарок, с такой внимательностью и тщательностью подобранный. Кисти, судя по всему, качественные, «белочка», а альбом, с плотными страницами, которые Антон разглядел, предназначен для акварели, что, кстати, весьма недешевое удовольствие. — спасибо большое, — он улыбнулся, кивая на пакет, — за подарок. Я буду пользоваться. Ромка немного замялся, и снова взглянул на Антона с тем трепетом и нежностью во взгляде, от которых тот сходил с ума и плавился: — Поздравляю тебя, Тох. — Спасибо, Ром. — Антон не смог сдержать широкой улыбки, и искренность сама по себе вырвалась наружу, — Я очень рад тебя видеть. Ромка словно не ожидал услышать таких слов, как если думал, что Антон оттолкнет его, отвернется, поэтому слегка застопорился, нервно сжимая кулаки: — Куда путь держал? — спросил он, шагнув ближе. От близости внутри все затрепетало. — Да просто тут полянка… — Антон вздохнул, — Хотел там посидеть, порисовать. Я после этого конкурса будто… Я не знаю, меня будто встряхнули. Я теперь очень хочу снова рисовать. Руки зачесались жутко. Ромка кивнул, задумался плотно. — Хочешь, прогуляемся тогда? — предложил он со звенящей неловкостью в голосе, — Я все равно никуда не… — он быстро поправился, — Я хотел сказать, что просто приехал тебя поддержать, потому никуда не тороплюсь. — признал он немного нервно, но с мягкостью в тоне, — А Васька сказал, что через часик вернется. — Часто тебя этот Васька оставляет. — смешливо прищурился Антон с улыбкой. — По просьбе ж, хули. — фыркнул Ромка, — Пошли, расскажешь, как все прошло. — он двинулся к воротам, и Антон, набравшись сил, прошелестел: — Ром, спасибо тебе, правда, что пришел. — Антон не мог дать своим эмоциям выхода, потому вкладывал все накопленное в слова благодарности. Ромка глянул на него из-за плеча и, чуть поколебавшись, проговорил: — Да не за что. — и, хмыкнув, добавил, — Сопли вытри только, сентиментальный ты наш. — Одолжи свою кофту, высморкаюсь. — съехидничал Антон, шествуя за ним к воротам. — Фу, бля! Нахуй. — ужаснулся Ромка, — Топай давай! Антон рассмеялся, ощущая прилив сил. Он был так счастлив увидеть Ромку, что просто не мог подавить этой глуповатой широкой улыбки. Он просто не понимал, почему тот вдруг решился приехать его поддержать, но этот поступок перманентно отпечатается на его памяти. Теперь настроение было приподнятым, и школа, которая вначале заставила его слегка приуныть, больше не давила на него своей показушностью и идеальностью. Она казалась далекой, не заслуживающей того, чтобы сбить его мотивацию. Скоро день рождения Дениса и Антон плотно размышлял, что можно подарить этому дураку, у которого все, блять, есть. Конечно же ему понравится что угодно, хоть мешок картошки или пачка кириешек, но это же его день. Нужно обмозговать и выбрать что-то особенное. Денис вообще начал Антону мозги выносить. Внезапно подбежал вчера, почти что с воплями о том, что Володя ответил на его приветствие. Впервые. И выглядел настолько наэлектризованным и счастливым, что Антон не смог подавить улыбки, но задолбался уже через час, потому что Денис продолжал без продыху рассказывать об этом. Причем он абсолютно не выматывался, а будто наоборот, распалялся с каждым разом. Уходил в подробности. О том, как по-другому Володя на него смотрел, и длился зрительный контакт целых три секунды, Боже правый! На большой перемене Антон спрятался от него в классе, но Денису ничто не помешало ввалиться к нему с купленными для него пирожками с картошкой, плюхнуться на стул напротив и снова вернуться к теме Володи. — Как на работе, кстати? — немного расслабился Антон, поравнявшись рядом, — Горыныч так же запрягает? — Не то слово, — Ромка пнул встретившийся ему камушек, — мы за два дня шесть машин отмыли, я пиздец как устал. Еще и не повезло, столкнулись с одним хуем мыльным, — «мыльным» в данном контектсе звучало уморительно, — он все время жаловался, что недостаточно тачка его блестит, мы два раза перемывали, а на третий я предложил слегка ему бампер царапнуть… — Рома, — осуждающе протянул Антон, на что тот быстро начал оправдываться: — Да не поцарапали мы ниче, но хотелось жуть как, — Антон рассмеялся, — вообще, с такими людьми работать — дело неблагодарное. Ты жопу рвешь, а им все недостаточно. Не люблю таких… — Согласен, — кивнул Антон, — все же, нельзя быть настолько придирчивым. Мне кажется, что у него просто день не задался и он решил вам тоже настроение подпортить. — Он и подпортил, — смешно нахмурился Ромка, — мы потом едва его вытолкали из СТО, все продолжал хуйню морозить, что, мол, шины грязными оставили. А шины мы так почистили, что он точно их никогда такими еще не видел! Я видел свое отражение в них, бля буду! — Главное, что он потом отстал, — активно строил с ним диалог Антон, видя, как они приближаются к полянке. Она была светлая, словно дышала простором. — Наверное, прямо на траву и сядем… — Хорошо хоть, что дождя не было, — облегченно выдохнул Ромка, — так бы с мокрой жопой сидели. — Все намного проще, Ром, — Антон посмотрел на него кисло, — мы бы просто не сели. Ромка слегка боднул его, и под ногами зашуршала сорная трава, стоило ступить на нее. Весенняя полянка раскинулась широкой зелёной чашей, где каждая травинка будто только что вынырнула из земли. Молодая трава была мягкой, сочной, её нежные кончики колыхались от тёплого ветра. На солнечных участках робко пробивались весенние цветы: крошечные желтые одуванчики и редкие фиолетовые прострелы. По краю поляны журчал и мерцал тонкий ручеёк, отражая кусочки голубого неба. — Не выкобенивайся, — он улыбнулся: открыто, легко, так по-мальчишески, что Антон и сам словил эти импульсы, исходящие от него, — дохера болтаешь. Антон не остался в должниках: пихнул Ромку в ответ, и тот, охнув, качнулся, но на ногах выстоял. — В тебе щас силища дохуя, — удивленно буркнул Ромка, протаптывая тропинку, — это ты, типа, потому что каждое утро бегаешь и на турниках висишь? Антон удивился этому замечанию. Он не подмечал никаких изменений в себе до сих пор. Но сейчас, когда Ромка указал на это, он даже слегка задумался. Вдруг и правда тело окрепло настолько, что даже Ромка это прочувствовал на себе. — Наверное, не знаю, — пожал плечами Антон, примостившись в центре полянки, попутно снимая с плеч тяжелый рюкзак, — не замечал за собой такого. — А я вот пиздец как замечаю, — хмуро ответил Ромка, плюхнувшись рядом, — ты рисовать будешь? — Да я уже как-то и неуверен, что смогу, — Антон улыбнулся, и поспешил объяснить, пока Ромка не начал спрашивать, «нахера они тогда сюда сунулись», — мне просто тяжеловато, когда на меня смотрят, пока я рисую. Ромка внезапно открыл рот и так же быстро закрыл обратно. Антону и думать долго не надо было, чтобы понять, что он, скорее всего, хотел напомнить о том, что Антон его, вообще-то, рисовал. Но, видимо, вспомнив, при каких обстоятельствах это было и чем закончилось, не решился упоминать об этом. И слава Богу. — Если тебе сложновато, я тырить не буду, — Ромка выудил из кармана штанов свой старенький, убитый временем кассетный плеер вместе с наушниками и улыбнулся, — могу просто музыку в сторонке послушать, а ты себе малюй… Антон фыркнул. — Нет уж, раз принес наушники — делись. Я тоже не прочь песни послушать. — Бля, — Ромка нарочито разочарованно проговорил, — а я хотел один покайфовать. — Много ты хотел, — не отступал Антон, вырывая из его рук капельку наушника, — я, вообще-то, тоже музыку люблю. — он спешно положил пакетик с принадлежностями в рюкзак и убрал в сторону. — Жаль Володьки здесь нет, — когда Антон посмотрел на него с немым вопросом, Ромка добавил, — он бы показал нам, кто тут, блять, музыку любит. Антон рассмеялся. — Это уж точно. — он вдохнул полной грудью, — Знаешь, когда я шел сюда один, мне правда хотелось что-нибудь изобразить, а теперь как-то впадлу. — Вдохновение съебалось? — выгнул бровь Ромка, укладываясь на траве поудобнее. Антон наблюдал за ним и не мог понять, откуда в Ромке столько легкости. Такой расслабленный, развязный… Антону вот тяжеловато было рядом с ним даже вдохнуть как-то не так. Как-то все… Нервно было. — Нет, впадлу стало, — повторил Антон и Ромка хохотнул, — понял, что здесь неудобно, да и негде альбом положить… Не опереться. — Ну, значит, потом помалюешь, — не стал разубеждать Ромка, прикрывая глаза. Антон хотел было ответить, но Ромка внезапно потянул его за руку и Антон, охнув, упал рядом с ним. Трава слегка цепанула щеку, — а сейчас отдыхай, на конкурсе и так отстрелялся. Антон не понимал, почему Ромка ведет себя так… Спокойно. Словно пару дней назад не он пообещал подумать о них, не он включил милиционера и начал выбивать из Антона правду. Неприятная мысль посетила голову. А что, если… — Если ты пришел, чтобы выведать чего-нибудь… — Антон повернул к Ромке голову. Трава под ним зашуршала, и Ромкины глаза вперились в его: глубокие и внимательные. Антон ощутил, как живот наполняется чем-то горячим, но взгляда не отвел, — Мне сказать нечего, потому ты зря пытаешься, правда… Ромка слегка нахмурился. — Нет, я не за этим пришел, — ответил он будничным тоном, и Антон, чуть поерзав на месте, вслушался в его низкий, но мягкий голос: — сегодня я не буду тебя этим доебывать. Мне просто… — щеки Антона стали пунцовыми, когда Ромка, без стеснения, проговорил следующее: неприкрыто и прямо, — Хотелось тебя увидеть. И все. Ему внезапно стало жарко — не от воздуха, не от нагретой травы, а от осознания, что Ромка выбрал быть здесь, рядом, просто потому, что сам этого хотел. Это тепло растекалось по всему телу, наполняя каждую клеточку, и Антону казалось, что он никогда ещё не был настолько живым. Грудь переполняло чувство благодарности и радости — почти щемящее, сладкое, как в детстве, когда впервые веришь, что чудеса действительно случаются. Как в Новый год с неустанным предвкушением бежишь заглядывать под елку. Улыбка сама появлялась на лице, глаза блестели, и даже самые обычные вещи вокруг — шум листвы, закатное небо, запах травы — казались особенными, потому что он делил их с Ромкой. Антон ощущал себя бесконечно счастливым и одновременно уязвимым, будто сердце его было открыто настежь. — Мы ведь не говорим. В школе, — добавил Ромка, прочистив горло, — и, бля, не нравится мне это. Антону тоже не нравилось, но выбирать особо и не из чего было. — И что ты предлагаешь? — Антон прищурился, нехотя переходя к не очень приятному разговору, — Я тебя не трогаю, ты меня не трогаешь. Мне казалось, что ты этого хотел… — Я так не хотел, — Ромка сглотнул, а затем, когда он заговорил, Антон проследил за движением его губ и выпал на долю секунды, — это ты закрываешься постоянно. Небо над головами постепенно темнело, усыпая их редкими искрами звёзд. Ромка лежал чуть ближе, чем обычно, и Антон чувствовал тепло его плеча. Молчание тянулось долго, но оно было наполнено каким-то скрытым смыслом, как будто слова вот-вот сорвутся. — Ты сам знаешь, почему. — Антон нервно поправил очки на переносице. Что-то объяснять Ромке было бесполезно. Они оба знают, потому и стараются не обжечься, не сделать друг другу больно. Выбирают самый верный путь из всех возможных. Пускай не очень счастливый для Антона, но он уважал чувства Ромки, и готов был отступить насовсем. Он и отступил. Ромка повернул голову, глядя в темноту его профиля, и тихо произнес: — Потому что любишь. Сердце Антона сорвалось в бешеный бег. Слова впитались в него, как тёплая волна, и на мгновение показалось, что небо над ними упало ниже, прижимая их к земле этой откровенной, прямой фразой. После слов Ромки у Антона перехватило дыхание. Он лежал, вцепившись пальцами в траву, чтобы не дрожать слишком уж явно. Он осторожно повернул голову, и их взгляды снова встретились. В темноте глаза Ромки казались почти чёрными, но в них светилось то, что невозможно было скрыть. Антон сглотнул и почти шёпотом, так тихо, словно боялся спугнуть хрупкое чудо, произнёс: — Потому что люблю. — и отвернулся, страшась утонуть в чужом взгляде. Ромка был слишком настойчив в своей прямоте. В том, как смотрел: топко и долго, и Антон не понимал, куда ему следует направлять свой взгляд. Он просто чувствовал чувства. И ничего не мог с этим поделать. Даже спрашивать ни о чем не хотелось, чтобы сохранить хрупкость момента. Ведь только сейчас, возможно, они смогут в полной мере побыть вдвоем, а позже сложности, навязчиво прилипшие к ним и не дающие выдохнуть, скорее всего, продолжатся. Антон прикрыл глаза, и от неожиданности вздрогнул, когда из наушника полились строчки песни: Ромка нажал на кнопочку плеера, как если хотел разбавить чем-то остроту слов. Мелодия приятная, ненавязчивая… Она обволакивала, покрывала Антона одеялом, сотканным из закатного неба и нагретого солнцем вечернего воздуха. Он осознавал, что так, возможно, Ромка хочет всего лишь отгородить их обоих от внешнего мира, вытрясти из Антоновой головы ворох неприятных мыслей. Потому что думали они в унисон. Возможно, об одном и том же. О том, что Ромка вытянулся на спине, закинув руки за голову, и вскинул взгляд к небу, где полупрозрачная Луна робко пробивалась сквозь густеющий синий. Ладонь Антона то и дело скользит по траве, цепляя стебли, чтобы хоть чем-то занять пальцы. Луна будто стала ближе, а всё остальное — город, заботы, привычные разговоры о том, как все сложно, — исчезло. Осталось только это поле, этот голос в капле наушника и Ромкино тепло рядом. Песни были нейтральные и, чаще всего, об одном и том же: о любви, о дружбе, о чем-то отдаленном, незнакомом Антону. Исполнители одни и те же: Цой, группа «HI-FI — седьмой лепесток», песня «перелетная птица», группа «БИ-2», «Браво», и многие, многие другие. Как же хорошо раскинуться на траве, деля на двоих музыку: звуки текли рекой, а сумерки подкрадывались кошкой на мягких лапах, постепенно гася дневной свет. Антон вдруг почувствовал, что этот момент на вес золота, будто время решило взять паузу и дать им насладиться полной тишиной без слов, где музыка звучала бальзамом на сердце, трава стала мягким ковром, а рядом — он, с которым не нужно играть в кошки-мышки, не нужно скрываться. Антону больше не нужно сдерживать свой взгляд, который однозначно кричал о любви. Ромка не отгораживался. Он просто принимал. С ним всегда было так. Еда — слаще, день — насыщеннее, трава — мягче, связь — крепче, а музыка звучала так, будто была написана только для них двоих. Антон вспоминал всё, что они пережили вместе: ссоры, смех до колик, неловкие признания и долгое, мучительное молчание. И в этих воспоминаниях таилось самое главное — Ромка никогда не пренебрегал его чувствами. Даже если не мог ответить тем же, даже если отводил глаза и прятал в себе половину правды, он ни разу не ткнул Антона в больное, не бросил укор, не сделал вид, что это глупо. И от этой мысли Антон наполнился чем-то тёплым, словно где-то там, внутри, началась летняя гроза. И так удивительно было, что Ромка не лез с расспросами, он дал Антону передышку, хотел поддержать, просто быть рядом. И как тебя не любить? Скажи мне. Как не любить, когда ты делаешь все для того, чтобы я влюблялся в тебя только сильнее. Зазвучала песня «тату — я твоя не первая», и Антон вслушался в строчки, но не до конца вникал в суть. Они ускользали от него, мозг отказывался переваривать что-либо. Ему было слишком хорошо, чтобы отвлекаться. Я твоя не первая, Ты моя случайная. Интересно, Ромка знает, что исполнительницы, на самом деле… Вряд ли. Если бы знал, не стал бы записывать. Не в его характере. У девчонок из «тату» голоса были контрастные. У Юли Волковой голос низковатый, хрипловатый, с металлической окраской, он звучал напористо, иногда почти срываясь, но от этого становился только более чувственным и острым. У Лены Катиной тембр мягче, светлее, с тёплой, воздушной вибрацией. Он чище и звонче. Вместе их голоса складывались в дуэт контрастов, они усиливали друг друга и создавали ощущение напряжённости, будто в каждой песне звучал внутренний конфликт. Мама не любила эту группу, да и папа тоже не очень жаловал. Для них это была не музыка, а вызов, демонстративное нарушение правил, к которому они относились с осуждением. Они морщились от клипов, где две девчонки позволяли себе слишком много, как им казалось, «разврата» и «показухи». Могли резко выключить телевизор или радио, если вдруг зазвучали знакомые голоса, и бросить что-нибудь колкое напоследок. Антон не разделял их суждений. Их мировоззрение отличалось от его, и смотрел он на девчонок с каким-то даже восхищением, потому что они нашли в себе смелость показать, кто они есть и как именно умеют любить. Со всей этой сосредоточенностью, Антон даже не заметил, с какой внимательностью на него смотрят. Ромка оглядывал его спокойно, но с какой-то искренней прямотой, словно этот взгляд сам нес в себе знак вопроса. Антон уловил это и на мгновение потерял возможность дышать. Почему он сегодня настолько часто разглядывает, будто изучает… Антону снова стало жарко. Он даже не понял, в какой момент его глаза скользнули по Ромкиному подбородку, его глазам, густым ресницам, слегка обветренным губам… Сквозь шум музыкальных инструментов пробились единственные строчки, которые Антон только и сумел расслышать. ..Покажи, покажи, покажи, покажи, Покажи, покажи мне любовь… Хотелось спросить: «почему ты так на меня смотришь?». Хотелось соприкоснуться с кожей, но Антон понимал, что просто ошпарится, если посмеет. Ромка ощущался все таким же запретным, далеким, непостижимым и совершенно не верилось, что он сейчас с ним, рядом. В глазах Ромки Антон видел целый хаос вселенной, когда всё кипит, искрит, складывается в новые звёзды. Антон тоже смотрел пламенно, с жаром, и не мог насытиться тем, что видит. Внутренний мир сжался до интенсивности, бьющей концентратом в густеющую в венах кровь. От избытка светлых эмоций в глазах опасно защипало. Рука Ромки лежала рядом, и Антон не смог сдержаться: сомкнул веки до звездочек и пропустил выдох, робко отыскав ладонь Ромки своей. И, не глядя, переплел их пальцы, прекрасно осознавая, что это возмутительная наглость с его стороны — с такой легкостью творить столь безумные вещи, но он просто больше не мог. Его терпение достигло апогея. Моя рука в твоей. Твоя — в моей. Разве это уже не любовь? Можно ли охарактеризовать это каким-то другим словом? Я люблю тебя. Антон накрепко сжал губы. Ему не хотелось вслух, желал поведать глазами, жестами, тем, как стискивал пальцы Ромки в своей раскаленной ладони. Люблю. Люблю. Люблю. Ромка не моргал, всматривался в него, не пытался отцепить его руку, нет… Он сжал ее в ответ. Неуверенно, боязливо, будто прощупывал почву. Люблю тебя. Музыка продолжала играть, голоса девушек будто усиливали сам момент, делали его ещё интимнее. У Антона закололо в груди: как близко Ромка лежит, как слышно его дыхание, как оно касается щеки… Он понимал, что откладывать такие серьезные разговоры нельзя, но не хотел лишний раз давить на Ромку, спугивать его, испытывать терпение. Понятное дело, что Антон изнывал от того, как хотел расспросить, подумал ли Ромка. Сдержал ли обещание? Но приходилось лишь смиренно ждать, когда Ромка заговорит об этом сам. Правда, родилась единственная мысль, которая начала удручать сразу: «вдруг он забыл?». Но нет. Ромка бы не забыл. В горле неприятно запершило. Антон чувствовал, как от волнения крупно подрагивают руки и, чтобы унять этот тремор, вплел пальцы в траву, с силой сжимая: — Ты подумал? — он сглотнул сразу же, желая вернуть назад выпущенные слова. Не нужно торопить… Не нужно напирать, ждать чего-то, все равно он ничего не добьется. Но все эти знаки внимания… в них не было игры, они были подлинными, реальными, и именно от этого Антону становилось мучительно: он изнывал от собственной чувствительности, пока Ромка оставался спокойным, как вода без ряби, потому что, в сущности, ничего к нему не чувствовал. Ничего. Он хотел выдавить своё глупое, заранее подготовленное «забудь», словно это слово могло оградить Ромку от лишней тревоги и подарить ему небольшую отсрочку. Прошло всего лишь несколько дней, и любые разговоры казались преждевременными, как осенний снег. Антон чувствовал, что его нетерпеливость только оттолкнет, заставит Ромку закрыться. Он этого не хотел. Но его так колотило. Эмоции пронзили яростные, пылкие, им необходим был выход. Он буквально подрагивал от того, что не мог позволить себе больше, чем был способен брать сейчас. — Тох… — отчего-то голос Ромки показался в тот момент совершенно другим, немного разбитым. Звучал иначе, будто боялся чего-то. Дрогнул заметно, но тот и не пытался этого скрыть. Пульс галопом застучал в висках, все тело покрылось жарким, интенсивным чувством, когда Ромка выдохнул очень тихо, сглатывая: — Потрогай меня. Звезды, которыми Антон самозабвенно любовался секунду назад, будто разом оторвались от неба, рухнули вниз и выбили из него весь воздух. Мир не пошатнулся, но изменился разом, окончательно и необратимо. Мысли не складывались: всё, что он слышал, было слишком… СЛИШКОМ. Непозволительно близко, опасно, остро. И всё же притягивало так, что отвести взгляд было невозможно. Антон в тот миг ясно ощутил, что за этими двумя словами стояло гораздо больше. Он видел, как Ромка боролся с собой: как в его взгляде отражалось напряжение, как будто он мог отшатнуться назад и отозвать сказанное. Антон понимал — чтобы выдохнуть эти «потрогай меня», Ромке пришлось проглотить гордость, стеснение и страх быть непонятым. Что Ромке пришлось перебарывать собственные установки, принципы, и вбитые в голову убеждения, которым он следовал столько лет, и которые казались ему единственно верными. Сердце колотилось так, будто само пыталось вырваться — не наружу, а к нему, к Ромке, — туда, где притаилась причина этого безумного трепета. Антон повернул к нему голову так медленно, что все воспринималось им слишком ярко: шорох травы, синева постепенно темнеющего неба, звезды, замерцавшие чуть ярче. Его взгляд скользнул: на линию шеи, на ключицу, на тонкую дрожь в губах. Ромка не отводил глаз, будто подставлялся, будто бросал вызов и в то же время просил. И Антон понял, что он не шутил. Ничто из этого не было похоже на повод для насмешек. Ромка смотрел топко, будто пытаясь не проморгать момент. И от этого стало донельзя горячо и страшно. Антон едва заговорил, ощущая, как сухо становится в горле: — Не говори так, мне совсем не смешно. — но на лице Ромки не было даже тени улыбки, только тяжелая сосредоточенность и страх перед неизвестностью, — Ты пожалеешь потом, — прошептал в тишине. Ветер всколыхнул траву, — я просто сделаю вид, что не слышал этого, забуду, забудем… Тело сразил бешеный тремор, когда Ромка шумно сглотнул, а затем приоткрыл губы, проговаривая с неподдельным в голосе напалмом: — Не пожалею. Антон прикрыл глаза, чувствуя давление на грудь. Чувствуя, как с каждой секундой осмысленность покидает его, уступая место желанию. Он не думал о последствиях. Не спрашивал, почему Ромка хочет. Не гадал, что послужило таким резким переменам в его чувствах. И в этом гулком молчании Антон понял наверняка: никаких «забудем» между ними больше не существовало. Всё уже произошло, и оно проживается прямо сейчас, в каждом биении сердца, в каждом прикосновении, в каждом слове. Все изменилось в тот момент. В Антоне, в Ромке. Они оба… Изменились. Он не пытался себя пресечь, не пытался остудить, лишь следовал за волной слепых ощущений, мгновенно накрывая Ромку сверху. Страх, желание, восторг, трепет, жажда близости — всё смешалось в плотный клубок, который сжимал грудь и активизировал внутреннюю плазму. Наушники сбились в кучу, провода спутались, как сплелись их дыхания. Ромка смотрел на грани паники, будто испугался того, что сказал, или не до конца осознал суть собственных слов, но было поздно — он разрешил Антону, попросил. — Ты уверен? — прошептал Антон, едва сдерживаясь от того, чтобы начать. И с чего начать… — Уверен, что не испугаешься? — голос позорно дрожит, взгляд алчно цепляется за Ромкины губы, — Ты точно… Не боишься? Он говорил быстро, с жаром, чувствуя, как дыхание замедляется, как от близости шатает слегка, как на выпрямленных руках под потоком чувств удерживаться становится все сложнее. Внутри него бушевала пирокинетическая страсть, разрывающая тело и разум. И стало чертовски сложно. Антон не прикасался. Пока. Он проверял границы, изучал Ромкино выражение, скользил по дернувшемуся чужому кадыку. Терялся, и заставлял Ромку, лежащего под ним, теряться вместе с ним. — Тебя — не боюсь, — смелее произнёс Ромка. Его глаза блуждали по лицу Антона, будто пытаясь отыскать там отблеск здравого смысла, и от этого становилось тяжело, почти невыносимо. Антон стал воплощением нетерпеливости. Он наклонился ближе, желая коснуться Ромкиных губ, но дыхание перехватила дрожащая ладонь, и протест в нем взыграл хлеще мощнейшей детонации. Он снова сглотнул, во рту скопилась слюна, а Ромка, выдыхая и глядя прямо в глаза, прошептал почти впритык: — Только в губы… не целуй. Антон готов и это схавать. Как же это страшно — когда кто-то так много значит. Ты жертвуешь сном, жертвуешь принципами, гордостью. Ты жертвуешь собой. Воздерживаться от поцелуя с Ромкой ощущалось нестерпимой агонией — исключительно из-за любви, исключительно из-за просьбы Ромки. — Я знаю, — тем же тоном ответил Антон, варясь в киселе разнузданности, стараясь не терять самообладания. Он грезил об этом по ночам, мечтал столько времени, даже не думая о взаимности, и просто не мог упустить шанса попробовать, пока ещё позволяют, пока ещё можно… Пока не передумали, — и не собирался. — глупая враль. И Антон не ждёт никаких сигналов, намеков, экивоков… Тело горит, он склоняется над Ромкой, и пальцы аккуратно, словно смакуя момент, скользят по щеке, царапая подушечки о колючую щетину. И когда Антон не встречает сопротивления, переходят к шее, жадно впитывая отклик Ромкиного тела на прикосновения. Сердце гулко стучит, дыхание сбивается, губы сами шевелятся, и кажется, что каждая клетка подчинена только ему. Ромке. — Нормально? — спрашивает Антон, а в голове мыло, и Ромка отвечает несмелым, забористым кивком, продолжая упорно заглядывать в глаза, будто находясь в бреду, и от этого уносит мгновенно. Антон ещё не осознаёт всей широты своих возможностей. Порывисто, нагло и совершенно несдержанно он прижимается теплыми губами ко лбу, задерживаясь на короткий миг, чтобы ощутить, запомнить, и позже, прикрыв глаза, пересмотреть диафильмами в деталях. Сумасшедшая радость бьет в голову, и Антон не слышит голос разума, не чувствует, что они делают что-то неправильное. Он счастлив. Впервые за последние месяцы так сильно, что свихнуться можно. Ромка вздрагивает, дыхание рвётся короткими рывками, а Антон ловит это, втягивает в себя. Когда целует в висок с невыносимой медлительностью, когда осыпает поцелуями скулу, щеку… Для Ромки эти действия оказались сродни посягательству в личное пространство, наглым и грубым пересечением границ. Он не был готов к такой напористости, несдержанности, пламенности, прослеживающейся в горящих глазах Антона. Его психика: хрупкая и давно растерявшая броню, просто не выдержала подобных испытаний. Реальность обрушилась на него студеной водой. — Тоха, — Ромка дёрнулся резко, будто под ним вдруг разверзлась земля. Голос слегка окреп, зазвучал громче, требовательнее, и, что было паршиво — напуганно, — Тоха, постой, — В одно мгновение он попытался выскользнуть из-под Антона, оттолкнуться плечом, уйти в сторону. — не нужно, не… Нет, нет… Ромка дышит чаще, губы дрожат, глаза судорожно блестят, и всё это переплетается в одном бешеном, сладком потоке, который рвёт Антона на части. — Тише… — прошептал Антон, не понимая, откуда берется такая крепкая выдержка, — Тише, Ром. Он не пытался давить, не собирался принуждать или делать больно. Действовал аккуратно, под шорох сорной травы: переместил руку и осторожно, под Ромкин пораженный выдох, перехватил чужую ладонь и медленно переплел их пальцы, мягко прижимая к земле. Не жёстко, а ровно настолько, чтобы тот не сбежал, но и не чувствовал себя скованным. Ох. Антон никогда в жизни не мог себе представить, что Ромка будет смотреть на него так. Глаза его были распахнуты до предела, зрачки тянулись тёмными воронками, и в их глубине плескалось жадное, надрывное притяжение. Он смотрел так, будто пил Антона взглядом, боясь, что тот рассыплется, исчезнет, если отвлечется на секунду, или прикроет глаза. В этом выражении явственно читалось упоение, но и что-то лихорадочное тоже крылось: смесь голода и страха, будто он сам не знал, выдержит ли собственное желание, столь жаркое и такое неправильное… Он ведь себе позже не простит этот порыв. Но сейчас… Сейчас он хочет. — Тох… Медленно, с расстановкой, терпеливо: — Ром… — ласково, обманчиво спокойно. Но Антона всего трясло. Антону хотелось больше, больше… — Какую еду ты больше предпочитаешь? Ромка дергается, едва Антон сжимает его ладонь, и внутри взрывается что-то сладкое и болезненное одновременно. Ощущает, как тот напрягается, словно прошлые раны оживают в каждом сантиметре кожи, но вместе с тем в его взгляде мелькает желание — желание, от которого скрыться становится невозможно. Я тебе не сделаю больно. — Я… — Ромка больше не пытается рвануться, но все ещё пребывает в раздрае, судя по его голосу и глазам, в которых отражаются звезды, — Драники люблю… Так… Хорошо, очень хорошо. — Ром, — продолжает Антон таким же намеренно мягким, тихим шепотом, проводя руками по каменным от напряжения плечам, — посчитать до тридцати сможешь? Ромка моргает пару раз, будто все еще не до конца понимает, что происходит. А Антон играет, тянет время, пытается отвлечь, чтобы расслабился и подпустил поближе. — Могу… — заторможенно отвечает, и голос глохнет, когда Антон, немедля, внаглую щупает его ниже плеч, аккуратно, по-свойски, проходясь по ребрам, — Мне… сейчас начать? Такой хмельной. Такой простой и нужно всё разжевывать, чтобы улавливал суть. — Да, — кивает Антон, продолжая прикасаться, едва не обжигаясь, — начинай… — и, прежде чем Ромка уйдет в раздумья, добавляет без толики озорства в голосе, — Вслух только, мне же нужно знать, когда стоит закончить. Тридцать секунд. Этого должно хватить им обоим. Ромка слишком расплавлен, расслаблен, и нет у него сил препираться, гневаться, как обычно бывало. Язык будто распух, не может сформулировать фразы. — Один, — послушно начинает отсчитывать он, и Антона от этого взъебывает. — Только медленно считай, — настаивает, подталкивает мягко, порывисто целуя в висок, и Ромка глаза прикрывает, — как там Соня? — Нормально… — отвечает хрипло, и от дрожи в голосе, сознание становится мутнее, — Он дома… — Антон нежно оглаживает шею, прижимается губами к линии челюсти, и Ромка добавляет едва слышно: — Остался… Очки при очередном порывистом поцелуе едва не слетают, Ромка одним движением пальцев поправляет их на переносице, а Антон пиздец как раздражается, желая их снять и кинуть в сторону, но тот, проследив за руками, опережает его, произнося сломанным вконец, но приказным тоном: — Не снимай лупы свои. Пускай будут. Изо рта почти рвется вопрошающее: почему? А потом Антон понимает… Понимает и от этого дуреет совсем. Потому что Ромка хочет, чтобы он наблюдал и видел все в мельчайших деталях. Четко, без мешающей блеклости. Антон сжимает челюсти. Рома, блять… — Продолжай считать… — аккуратно направляет Антон, никак не комментируя эту дикую, двусмысленную фразу, и Ромка только тогда в себя приходит: — Два… — Ты замечательный, — смелеет Антон, себя не помнит от представившегося ему шанса, находя руку Ромки и чувствуя досаду от того, как же чертовски мешается длинный рукав его кофты, — не отвлекайся… Каждое движение, каждое лёгкое давление — как лезвие и перо единовременно. Он боится, но позволяет, и это разрешение, эта хрупкая отдача — откликается в Антоне бешеным приливом нежных чувств. — Три… — шелестит Ромка, и явно сам себя не узнает под давлением чужого тела, то плотно прижимающегося к нему, то отстраняющегося на долю секунды в зависимости от положения. — Тох… Антон не выдерживает рвущегося из него сильными толчками сердцебиения. Дышать становится тяжко, в горле першит невыносимо. Ромка замирает и не дышит совсем, когда Антон внаглую нарушает границы, оттягивая рукав и залезая, подобно змее, под ткань пальцами, мгновенно обжигаясь о горячее запястье. И трясет ещё больше, когда Ромка отзывается на каждое прикосновение кротким «Тох», совершенно ему не присущим. Выше… Локоть гладит, задирая рукав, щупает, слегка царапает кожу ногтями, пока Ромка, опомнившись, выдыхает тихое: — Пять… — пропустив «четыре» в этом дурмане. Антон решает его пожалеть и не указывать на это. Все равно считает медленно, все равно оттягивает, как если правда нравится. И ведь нравится. Очень нравится. Он чувствует, как мышцы откликаются судорогой, будто тело сопротивляется, но дыхание всё равно сбивается, рвётся короткими рывками. И этот контраст — страх и желание одновременно, — заставляет терять контроль, растворяться в этом спектре ощущений, где каждое прикосновение одновременно волнует и пугает, одновременно разрывает и утешает. Губы Ромки упрямо сомкнуты, ни звука не сорвётся, но Антон чувствует, что дрожь постепенно смягчается, переходит в сосредоточенное напряжение. Страх тает, уступая место странному удовольствию, доверчивому трепету. Сердце дробно сыплется. Он ощущает, как Ромка делает паузу, затаивая дыхание, и в глазах появляется какой-то блеск, зародившаяся внезапно смелость, и он не робеет: его рука нерешительно тянется и пальцы скользят по напряженному донельзя плечу Антона — трогает чуть жёстче предплечье, проходится по запястью наглее, как если испытывает, изучает, пытается повторить за Антоном. Это несравнимо с теми ласками, которыми Ромку осыпали, куда более мягкими и осторожными, деликатными и сдержанными. Ромка просто откровенно лапал. В его движениях есть вызов, и оттого внутри всё рушится, превращаясь в сумятицу: кровь бросается в виски, сердце вбивается в ребра, дыхание становится неуправляемым, болезненным, диссонирующим горло. Он не просто отвечает, он испытывает Антона, берёт на себя роль того, кто определяет границы. — Ром, ты не считаешь, — пытается Антон вернуть контроль и ведущую роль, но голос откровенно хрипит, не звучит так уверенно. Ромка будто не слышит. Взгляд расплывчатый, беглый, словно хочет заглотить все и сразу, выжечь в памяти. Он слегка сжимает руку Антона, затем проводит пальцами по груди, плавно перемещается к шее, и каждый контакт — как искра, разгорающая жаровую бурю. — Ром… — повторяет Антон сипло, чтобы Ромка продолжил. Он вцепляется пальцами сильнее, словно боится упустить этот огонь, и откликается всем телом — нетерпеливой дрожью, порывистым дыханием, готовностью раствориться в этой близости. Хоть бы потрогал. Ещё, ещё… — Шесть… — отвечают ни капельки не твердо. Антон проглатывает воздух, губы сами шевелятся, но всё, что может сделать — это позволять брать себя вот так, наслаждаться каждым движением, каждым ударом сердца, каждым вздрагиванием. Рома, с его привычной дерзостью и необузданной силой, касался Антона грубовато, почти бесцеремонно, словно исследовал чужое, но желанное тело на ощупь. Его пальцы двигались неровно, топорно, оставляя за собой тянущийся шлейф напряжения, и каждый контакт ронял Антона в странный водоворот ощущений. Это было до того приятно. Куда приятнее невинных поцелуев в щеку, которыми его одаривали девочки, лучше держаний за ручки, круче, чем удовлетворять себя. Было в этом нечто желанное, щемящее сердце. Что-то, что было похоже на изучение, как бывает у подростков, не имеющих понятие, что нужно делать. Ромка таким и был. Антон, напротив, отвечал на прикосновения мягко, как плеск тихого ручья, осторожно, с нежностью, которую можно было бы назвать почти сакральной. Это было потрясающе. Он о таком грезил, мечтал. — Восемь… — продолжает Ромка, и Антон понимает, что, в погоне за тактильным контактом, прослушал предыдущую цифру. Ромка наблюдал за всем этим пристально. Его взгляд был поглощающим, внимательным, почти обжигающим, фиксирующим каждое движение Антона, каждую реакцию, как художник, изучающий нюансы света на холсте. В его глазах сверкала неукротимая пытливость, и это смешение желания и контроля заставляло Антона ощущать себя одновременно уязвимым и пленительным, открытым, практически голым. Он боялся случайно прикрыть глаза, словно это движение могло разбудить его из зыбкого, чудесного наваждения. Тот факт, что он первый, кому было позволено соприкоснуться с Ромкой и продлить контакт так надолго — крышу сносит. Чужие руки скользят по животу: медленно, исследовательно перемещаются по телу, не переступая невидимую границу, но оставляя огонь ощущений, которым невозможно воспротивиться. Ласкать, щупать, задержаться. Ромка слегка приподнимался, оглаживал шею, проводил пальцами по позвонкам, и Антона мурашило, доводило до исступления. До крайней степени, когда уже не понимаешь, где реальность, а где — его больные фантазии. Его тело откликалось на грубость Ромки странной смесью удивления и удовольствия: на коже оставались огненные следы от твёрдых пальцев, но в сердце разгоралась мягкая, почти святая теплота. — Пятнадцать… — шепчет Ромка разбитым к херам голосом. И, словно подчиняясь неведомому магнетизму, резко притягивает Антона, охватывает всем телом, будто стремясь впитать сокрытое под одеждой тепло и запечатать его в себе. Сука… Господи, ещё чуть-чуть, и Антон просто не сможет себя пресечь вовремя. Он чувствует, как сила рук слабеет, и он просто наваливается на Ромку всем весом, всем существом вжимается, растворяясь в каждом изгибе, каждой линии. Тепло Ромки разливается, как жаровая лавина, обдаёт с ног до головы, обжигает и манит одновременно. То, как Ромка крепко обнимает его, замирая в моменте, чтобы ощутить как следует — от этого мажет. Антон не может насытиться. Тем, как же приятно до одури Ромка пахнет. Он ловил каждый вдох так жадно, словно хотел вобрать в себя всего Ромку без остатка. Его естественный запах кружил голову, как самое сладкое опьянение. Этот аромат был неуловимым, но настоящим, единственным, который невозможно спутать: запах человека, которого любишь. И чем ближе Антон прижимался, тем сильнее его тянуло в этот морок, а всё остальное перестало иметь значение. Разум обращается в пепел. Антон позволяет себе совершенно беззастенчиво скользнуть холодным носом по шее Ромки, ощутить чужую дрожь. Это так сладко, что лишает рассудка. Его губы уже без малейшего колебания нахально и решительно прижимаются к желанной коже шеи, оставляя за собой след как от огня. И Ромка, вскинув голову, замирает, как кот, которого за шкирку схватили и сжали. Антон впервые в жизни слышит, насколько громко трепещет сердце напротив. Чувствует грудью этот оголтелый стук, и от понимания, что именно благодаря ему внутри Ромки все разрывается, становится до смешного радостно. — Ты не считаешь, — шепчет Антон, позволяя Ромке и дальше трогать его практически собственнически, постепенно отходя от поцелуя и снова наращивая темп прикосновений, — Ром, ты не… Сердце Антона ухнуло в пятки, трава сменяется звездами, синевой неба… Ромка слегка наваливается на него, пальцы твёрже обхватывают плечи, а Антон чувствует, как это срывает с петли. Смотреть на него так, будучи снизу, воспринимается куда иначе, опаснее, острее… Каждое его жесткое прикосновение — как подтверждение того, что он тоже хочет этого, что ему интересно исследовать Антона. Ромка шумно втягивает воздух где-то в сгибе шеи Антона, подложив руку под затылок, и крышу от этого не навязчивого действия сносит просто нещадно. Он теряет контроль, растворяется в этой смеси Ромкиного желания и собственного восторга, ощущая, как тело оживает, пульсирует от кончиков пальцев, и кажется, что весь мир сжался до них двоих. Это просто, блять, невероятно. Он дышит сбивчиво в чужой приоткрытый рот, заглатывая чужие выдохи взахлеб, пока тот так же остервенело лапает его ребра, поясницу, шею, заставляя дохнуть от невозможности прижаться влажными губами к губам. И он действительно тянется, как завороженный, лишь бы наброситься, насытиться… Но Ромка с силой зажимает его рот и голову Антона жестко пришпандоривает к земле, сотрясаясь телом вместе с ним единовременно, а дыхание Ромки, ставшее коротким и прерывистым, обдает тыльную сторону руки и опаляет лицо Антона. И это дикость. Ромка… Совсем на себя непохожий сейчас. Зрачки слегка расширились, взгляд стал острым и жадным, цепляющимся за всё, что видит, отражая смесь волнения и полной готовности к действию. — Не пробуй. — требует Ромка, сжимая его челюсти, и от этого тона вибрирует все в груди. — Я же. — короткими паузами, с передышками, — Попросил. Взгляд сосредоточен и напряжён, и Антону не хватает кислорода, так сильно хочет почувствовать, как он чувствует тоже. Старается отхватить свое и, в погоне за острыми ощущениями, мягкость прикосновений переходит в бешеное изучение: трогает все, до чего может только достать, слегка приподнимаясь и желая наброситься на шею, чтобы как следует расцеловать, но Ромка препятствует: кидает одним толчком обратно на траву. И как-то не обидно, как-то… Приятно даже, что Ромка взял инициативу на себя. Пускай… Пускай… И так хорошо… Как же хорошо… И вместе с тем непривычно странно. Антон ощущал, как рушатся все прежние убеждения, как привычный мир переворачивается с ног на голову. Сердце неистово колотилось, разум кричал, что это неправильно, а тело отказывалось повиноваться, будто само подтверждало то, что сознание раньше, все ещё, хоть и слабо, но отрицало. Внутри поселилась хаотичная смесь вины, любопытства и желания, которые не поддавались ни логике, ни контролю. Каждый вдох был тяжёлым и острым, а каждая мысль — болезненно ясной. И если уж даже Антон испытывал подобное противоречие, то какой эмоциональный коллапс творился в Ромке? Страшно. Что будет, когда все закончится? Ромка так и продолжит все отрицать? Он был подготовлен к тому, что весь этот импульс позже выйдет им обоим боком, и без тени сомнений был убежден, что по Ромке осознание от проделанного ударит хлеще всего, а сам Ромка, следом — по Антону. Но не мог прерваться. Не мог сказать: «постой». Антон думал: «ничего страшного, мы границы не переходим, просто трогаем. И даже не в самых интимных местах». И успокаивался. Ненадолго, но все же. Сердце гремело, все тяжелее становилось обуздать то самое желание, завидев которое Ромка с воплями точно отскочит от него, выплюнув что-нибудь едкое в запале. Потому старался. Контролировать. И это казалось непосильным. Антон зашипел, когда ощутил, как Ромкины пальцы внезапно вплетаются в его волосы и с силой тянут назад, вырывая изо рта болезненный стон, который мгновенно оказывается перекрыт теплом раскаленных до предела губ, прижавшихся к его потному виску. Прикосновение короткое, почти призрачное, Антон не успевает его распробовать в полной мере, но тело дрожит и наполняется наивной, по-мальчишески глупой отрадой. Поцеловал. Ромка поцеловал. И даже это секундное прикосновение к виску, Антон был уверен, далось ему с огромным трудом, тем самым показывая, что небезразличен к Антону. Да же? Да же? Антон как щенок, выглядывающий из вольера в приюте, ждал и надеялся на то, что его полюбят и примут. И даже этот порыв ощущался правильным, верным, пускай и спонтанным, нервным, по неопытности грубоватым, но с полной самоотдачей. Ромкины руки, сраженные тремором, двигались неловко, и бережность в них все так же отсутствовала, но страх, затаенный в глазах вперемешку со стыдом, тревогой и влечением, который и задаёт ритм его движений, оставались неизменными. С силой кусает собственные губы, ищет сигналы одобрения в чужом взгляде, боится сделать что-то не так, и эти перепады в настроении абсолютно понимаемы, потому что Антон и сам через эти метания проходил тысячу раз. Ромка впервые, на Антоновой памяти, смотрел на него так. Его взгляд стал одновременно открытым и напряжённым, острым и притягательным, полным неподдельного интереса и растущей доверчивости. Настолько жадным, что у Антона, от его жадности, плещущейся в прищуре глаз и играющих желваках на скулах, будто он сдерживался — горели щеки яростно. — Считай, Ром… — слышен ли вообще голос Антона? Он не был уверен. Уже ни в чем. — Ром… Ромка упрямо молчал, как будто стоит заговорить, и он выдаст всю слабость, навалившуюся на него в пылу горячки. И Антон замолчал тоже, когда Ромка прошелся ладонями по его щекам ещё раз, плавнее перемещаясь к груди, к животу, задевая бляшку ремня — и по новой. Антон стиснул зубы до боли. Если Ромка так продолжит… Они оба исследуют друг друга, оба теряют контроль, оба растворяются в каждом движении, каждом вздохе, каждой дрожи. И это ощущение обмена, полного контакта, полного взаимного восторга и желания, которое невозможно остановить, проходится в Антоне жарким импульсом. И он ощущает опасный прилив, который может спугнуть Ромку моментально. Нужно как-то… Нужно закончить. Сейчас же, пока не поздно, пока можно прикрыть подолом футболки, пока ещё не до конца… — Тридцать, тридцать… — сквозь гул сердца жалко лепечет Антон с повторами, перехватывая Ромкину руку для остановки, и рвано дышит, облегченно и немного раздосадовано прикрывая глаза, когда Ромкина тяжесть пропадает, оказываясь рядом под аккомпанемент дрожащей на ветру травы. Щеки все ещё горят, в горле сушняк настоящий, сознание плывет, и земля под ним, по впечатлениям, тоже. Голова кругом идет, Антон даже не заметил, как сильно взмок под собственной одеждой на волне нарастающего возбуждения. Он все ещё дрожал и не мог толком вернуть себе хоть каплю здравомыслия. Сердце всё ещё бьётся где-то в горле, но это уже не тревожный стук, скорее радостный гул. Неужели подобное действительно произошло между ними? Смешное, трепетное сомнение, будто сейчас всё исчезнет, если моргнуть. Но затем приходит другое чувство — мягкое и почти невыносимое по силе: уверенность, что Ромка нужен. Что всё, чего Антон так боялся, оказалось не страшным, а естественным, настоящим. В голове шумят сразу тысячи мыслей, но тело расслаблено, как после долгой дороги, которую он всё же смог пройти. И в этой тишине, между удушающей радостью и тихим страхом, рождается то самое взрослое ощущение, как будто Антон пересек черту. Чувства непривычные, немного неловкие, местами даже больно от неизвестности, но в то же время светло, как в его комнате ранним утром. Он виделся себе обнажённым не только телом, но и душой, будто позволил себе прикоснуться к самому хрупкому. И та тошнотворная пульсация, которую он ждал, — пускай они всего лишь слегка потрогали друг друга, — не упала на него мёртвым грузом. Ромка ведь… Не заметил? Не должен был. Он вовремя слез и улёгся рядом, а, значит, худшее удалось миновать. Однако Антон не ждал увидеть тех же светлых чувств в чужих глазах. Он был готов к тому, что Ромка сейчас, возможно, начнёт проходить путь принятия: тернистый и переполненный отвращения к себе. И биться в кручине он будет очень… Очень долго. — Ром… — голос ломается, глохнет. Антон не уверен, что стоит спрашивать, но волнение в груди притупляет эйфорию.— Всё нормально? Ромка откликается спустя лишь пару минут отрешенно и абсолютно безрадостно: — Нет, — и когда Антон несмело поворачивает к нему голову, он понимает, что они совершили ошибку. Потому что Ромкин взгляд после того, как тело остыло, выражал чувства совершенно противоположные от Антоновых. — Что со мной, блять, не так? Взгляд был обнажённым, почти болезненно искренним, будто он отдавал Антону всю свою душу сразу, без защиты. — Всё так, — попытался заверить Антон, осознавая, что Ромку сейчас никак не успокоить, — всё с тобой так, Ром… Ромка громко сглотнул. Его голос зазвучал почти отчаянно, с короткими, рваными выдохами, и Антон понял, что всё мгновенно усугубилось: — Давай не сейчас. Не говори ничего, — скороговоркой, почти умоляюще, без той грубости, которая могла бы предсказуемо в нём взыграть. — Ничего не говори. Ромка отвернулся медленно, будто что-то внутри надломилось. В движении не было ни порывистости, ни протеста, только тихая усталость и горечь. Что нам теперь делать? Ромка больше не произнёс ни слова, но тишина за него говорила о многом: будто сам факт близости только распахнул его не зажившую рану шире. Антон постарался успокоиться, но в глазах начало жечь довольно быстро от невозможности всё нивелировать. Он не попытался дотронуться до Ромкиного плеча, вывести на разговор, разрешить всё ободрительными словами. Потому что знал: Ромке сейчас лучше от этого точно не станет. Вдох. Выдох. Для Антона случившееся было началом, для Ромки — концом. И неясно, как теперь выкарабкаться из получившегося положения.