Back time

Антон смотрел на собственное отражение долго, изучающе, и немного испуганно. Он стянул с себя футболку и едва не обомлел от следов, оставшихся после твердых пальцев Ромки. Антон, под бьющим в голову напалмом возбуждения, даже не заметил, с какой яростью и жадностью Ромка трогал его. Запястья, плечи, даже на животе остались покраснения. Но опустошение, явившееся следом, полностью перекрыло волнение по поводу этого.  Спустя десять минут Ромка просто поднялся с травы и на негнущихся ногах поплелся прочь с полянки, а Антон — следом за ним. Тот даже не попрощался: Васька подъехал, махнул Антону рукой, подметил изменившийся настрой Ромки и, хлопнув его по плечу, усадил в машину.  Антон наблюдал за тем, как автомобиль отъезжает, толком не сдвигаясь с места, и чувствовал, как между ними неизбежно и стремительно быстро образовывается широкая пропасть.  Даже слова не сказал. Даже не попрощался. Он прикрыл лицо руками и хорошенько растер глаза. Думал, что если не сделает этого, то просто разревется рядом с этой школой, перед чужими людьми, с разодранным сердцем, сломленный и использованный. Антон ощущал себя куклой, которую полапали и бросили, как только получили свое. Это было, возможно, не так, но мысли никак не получалось вправить и перевести во что-то светлое. Особенно, после наплевательского отношения Ромки после близости. Для Антона это не было чем-то из рязряда "полапать и забыть". Это была полная самоотдача. Стремление полностью утонуть и заглотить человека, которого любишь до одури.  И ясно было, что Ромка таких же чувств к нему не питал. Он просто думал. И, так и не придя ни к чему, решил проверить на деле, через прикосновения. Ромка, возможно, понимал, что это ошибка, но остановиться не мог, хотел понять, понравится ему с Антоном, или его по новой начнет колотить от отторжения. И перестарался.  Нужно было отказать.  Не стоило наваливаться на него так сразу, целовать так пламенно, быстро, будто боясь упустить последний шанс на лучший исход. Антон сглупил, Ромка тоже. Но именно Антон взял на себя ответственность, именно он оставался куда более трезвым в этой ситуации, потому что Ромка решился на страх и риск, явно нервничая куда хлеще, чем он сам. Но так и не смог сказать "стоп, так нельзя". А дома всё ощущалось особенно обнажённым. Казалось, что всё написано на нём: родителям, Оле. Покраснения, к утру обернувшиеся синяками, выглядели как метки, довольно откровенные. Он стыдился не Ромки, не того, что произошло, а себя. За слабость, за внезапность, за то, что позволил этому случиться именно так. От стыда за собственную импульсивность и ощущение какой-то липкой, внутренней «грязи», он натянул коричневый свитер, словно прятал под ним нечто слишком личное, почти постыдное, как будто там остался след от поцелуя, которого никто не должен был видеть. Он не мог понять, почему ощущает себя таким образом, но все оказалось куда проще. Потому что Ромка попробовал. Потому что позже, когда все закончилось, он отвернулся. Потому что даже не нашел в себе сил попрощаться.  И если бы не последнее, Антону бы не пришлось собирать себя по частям снова.  — Тош, а знаешь... — Оля впервые за последний месяц зашла к нему, предварительно постучавшись. Она потопталась на месте и, приоткрыв дверь, добавила, — А Володя к нам придет? Он давно не приходил, я хотела спросить у него по поводу математики... Антон, вздохнув, вперил в нее свой взгляд. Он валялся, читая "Дон Кихот", пытаясь отвлечься и усмирить воспаленное сознание.  — А чего такое? — поинтересовался он лениво, неохотно, не особо вдупляя, почему Оля вообще спрашивает о нем сейчас, — Пока планов не строили... Он учится много. Не уверен, что прийти сможет. Оля поджала губы, кивнула. Не съязвила даже. Оно и к лучшему, у Антона совершенно нет настроения на баталии и глупые склоки. Хотелось всего лишь уединиться, переварить произошедшее, смириться с поражением, и продолжить жить жизнь. — Но если он сможет... — пробормотала Оля, поправив выбившуюся прядь волос. Антон вгляделся в ее лицо: накрашенные ресницы, розовые щеки, красные губы. Выглядела по-взрослому. Даже слишком. Внешний вид Оли вызвал много вопросов, и в Антоне отчего-то скопилось много яда. Еще и юбка эта короткая... Разве это не школьная форма? Она что, укоротила длину? Он нахмурился непроизвольно, толком не вслушиваясь в ее слова, — Скажи мне, хорошо? Возможно, правильнее было сдержаться, не указывать на это излишне, не задевать, но подобный внешний вид Антона возмутил и встревожил. В поселке опасно, маньяка до сих пор ищут, а Оля спокойно щеголяет в короткой юбке с ярким макияжем на лице, беззаботная и безрассудная.  — Оля, что с твоей одеждой? — спросил он куда грубее, чем хотелось, и Оля, замерев, посмотрела на него с растерянностью в глазах, — Вот это вот... — он указал пальцем на юбку, — Что такое? Ты для кого красуешься-то... Оля взвилась моментально: — Ни для кого! — она нахмурилась, явно ощутив враждебный настрой, которым сейчас пылал Антон, — Мне красиво, вот я и одеваюсь так... У нас все в классе так выглядят.  Слабый аргумент. Недостаточно убедительный. Антон не сумел сдержать свой порыв. На него навалилось слишком много всего, и внешний вид Оли стал катализатором. Он просто взорвался: — Переоденься. — приказал он низким, не терпящим возражений тоном. Оля шокированно уставилась на него, и он продолжил, — и это... — он провел рукой по своему лицу, — Смой. Оля мгновенно вспыхнула: губы скривились, уголок рта дернулся в резком, почти нервном тике, будто злость прошила её наотмашь. Антон и сам не планировал выражаться так грубо, но из-за паршивого настроения совсем перестал фильтровать речь. И всё же сказал то, что хотел. Оля не должна расхаживать в таком виде в свои тринадцать. Совсем отбилась от рук. — Нет, — ответила она глухо, сжав в пальцах подол своей выбившейся из юбки рубашки, — ты мне не папа, чтобы так указывать.  Антон огрызнулся: — Но я твой старший брат, — нахмурился он, и с удивлением понял, что говорит с Олей в таком тоне, пожалуй, впервые в жизни. Она не заслужила жёсткости, но лучше один раз пресечь, чем потом случайно увидеть её фотографию на доске объявлений. От одной только мысли об этом кровь в жилах стыла. — Я тебе сказал: по школе в таком виде ходить — ненормально. Ты что, в кого-то влюбилась? Оля растерялась от такого вопроса, потому что Антон не церемонился, спрашивал прямо, без обиняков. Разумеется, и он был по-своему виноват: слишком сосредоточен на своей жизни, на своих проблемах, он упустил момент, когда сестра начала меняться. Вот теперь и приходилось смотреть на неё в этом вызывающем виде. — Нет, — ответила она менее твердо, а затем, видимо, недовольная тем, что Антон начал вдруг ее поучать, добавила с нажимом, — будешь так со мной разговаривать, я папе расскажу. — Расскажи, — ничуть не смутился Антон, откладывая книгу в сторону, — еще похвалит тебя за твою укороченную юбку. Вперед, давай, с песней.  Оля стояла молча, упрямо сцепив руки в замок. Глаза её метались, но всё ещё старалась держать оборону. — Зря я сюда зашла, — поникла вдруг Оля. Антон ожидал, что она начнет препираться и дальше, наорет на него на худой конец. Но из Оли будто разом все силы выкачали, — я пойду.  Антона кольнуло чувство вины. Ну не собирался он быть с ней таким резким. Просто навалилось всё сразу: общее раздражение, усталость, тянущее тело, какое-то мутное настроение.  — Оль… — попытался он сгладить. Голос стал мягче, осторожнее, но Оля не обернулась. Лишь бросила через плечо глухо, почти устало: — Не разговаривай со мной. Она закрыла дверь медленно, без привычного демонстративного хлопка. Не вспылила даже, не уколола в ответ, и именно это было хуже всего. Лучше бы накричала, нагрубила, хлопнула по столу, запротестовала. Тогда, может, Антон бы опомнился раньше и не загнал ситуацию так далеко. Надо будет извиниться перед ней. Позже.

***

В школе было не легче. Антона преследовало липкое ощущение стыда, вперемешку с виной: перед собой, перед собственной гордостью, убеждениями, тем, что когда-то считал неприкосновенным. В здании было тепло, школьники сновали по коридорам в футболках и рубашках с коротким рукавом. Один он вынужден был натянуть свитер от безысходности. Синяки на запястьях и предплечьях надо было спрятать. Любой ценой. Он прикрывал глаза и возвращался на ту поляну. Сначала эйфория, впечатление, будто все его мечты сбылись, а после — опустошение. Игнорирование Ромки и безмолвное прощание.  Он чувствовал себя жалким, брошенным, использованным, в конце концов. Ромка даже не позвонил, хотя у него был его домашний номер. Антон мог бы всё понять и принять. Он не ждал, что Ромка после всего без малейшего колебания бросится в его объятия. Но то, что тот не удостоил его даже простым прощанием, ранило куда сильнее, чем он был готов признать. Можно ли будет вывести его на разговор? Да и перед Викой с Виктором стало стыдно за то, что всю дорогу до дома сидел как в воду опущенный и не мог выдавить из себя ничего вразумительного.  Виктория Алексеевна только с жаром поздравила его, встрепала волосы и звонко чмокнула в щеку, а он, в свою очередь, смущенно улыбаясь, — хоть и не было на это сил, — сдержанно поблагодарил. Все.  Когда он зашел в класс и завидел Ромку, сидящего на своем месте и активно строящего диалог с Бяшей и Володей, в Антоне взыграло что-то неприятное.  Ромка выглядел заметно свежее, даже улыбался. Если не считать потемневших кругов под глазами — видимо, тоже толком не спал, как и Антон, — он казался бодрым, почти весёлым. Смеялся, излишне жестикулировал, шутил, и вёл себя чересчур активно, даже слишком. Неестественно оживлённо. Совершенно не в его духе. Антон даже злостно усмехнулся. Мысленно. Чтобы никто не видел. Да как ты можешь оставаться таким беззаботным?  Антон даже не стал пытаться: просто прошёл мимо, вглубь класса, стараясь не мешать, не смущать, не вторгаться и не прерывать разговор. Вдруг его появление собьёт настрой, испортит Ромке день, заставит замкнуться. Зачем лишний раз сталкиваться лбами, если всё и так на грани? Но Ромка, едва заметив краем глаза, как Антон проходит между партами, вдруг отозвался с неожиданной лёгкостью в голосе, почти буднично: — Тох, здоров! Че ты как неродной, иди сюда… Антон мгновенно покрылся холодным потом.  Поздоровался. Сам. И, мало того, что поздоровался, так ещё и подозвал.  Антон медленно обернулся к нему, всмотрелся в лицо: приветливое, улыбчивое, беззаботное.  И почему-то только пуще взбеленился.   Володя с Бяшей тоже не упустили возможности поздороваться, потому Антон не успел в полной мере обработаться увиденным. Ромка будто... Он что, решил в очередной раз сделать вид, будто ничего не было? Я уже по горло сыт твоими выкрутасами, блять. Антон даже злобы никакой не испытывал. То было отчаяние, въевшаяся в кожу грязь. Глядя в Ромкины глаза — те же любимые, те же ясные, — он не испытывал радости. Только едкое желание выдернуть из него хотя бы половину правды. Потому что, что вчера, мать твою, случилось?  Антон накрепко сжал зубы. Если уж Ромке не нужны разговоры, если не видит в них смысла и он не собирается возвращаться в тот день, на то поле — все бессмысленно. И Антон просто не сможет выбить из него объяснительных фраз. И это не просто удручает, это ломает. Он криво улыбнулся. Такой лучезарной улыбки как у Ромки состроить не получилось, но Антон и не старался. — Ага, привет, — ответил он упавшим, ленивым голосом. И подумал, что этого хватит для того, чтобы от него отстали.  Но не тут-то было. Едва он, сомкнув веки, решил сесть на свое место, как Ромка вдруг поднялся со своего и прошел к нему легкой поступью под Антонов удивленный взгляд. — Тох… — бросил он с неожиданной бодростью, даже слишком энергично. Щёки пылали, словно он только что отбегал вокруг школы с десяток кругов. — Ты прикинь, что недавно было… Антон не хотел слушать.  Он был в тотальном шоке. Это какой-то пиздец.  Ромка что, всерьёз решил без тени сомнений продолжать с ним беседы, будто ничего не случилось? Антону и в голову не приходило притворяться. Ни малейшего желания надевать маску дружелюбия, делать вид, что всё нормально, что они не срывались друг на друга там, на траве: жадно, яростно, будто это был последний раз. Ромка раньше был довольно предсказуем. После любой неловкой или тяжёлой ситуации его поведение читалось безошибочно. То есть, всегда, абсолютно всегда, его выбор падал на самый логичный и ожидаемый способ поведения: игнорирование. Желание дистанцироваться, закрыться.  И именно поэтому сейчас, когда он сам поздоровался, сам подошёл, будто ничего не произошло — Антон просто не мог взять в толк, что происходит. Это выбивало из равновесия, совершенно сбивало с мысли.  — И вот, блять, — Антон полностью прослушал, в голове туман. Как же это было похоже на издевательство. Пускай не намеренное. Ромкин голос звучал обрывками, он не вслушивался, не вникал в суть, — Тох... — ласково, мягко, будто этим тоном хотел Антона обмануть, — Ты на бокс придешь? Антон заглянул в его глаза.  Ромка смотрел топко, с томительным ожиданием, будто правда хотел, чтобы Антон пришел.  Но Антон не хотел приходить. Антон и видеть-то его сейчас не хотел. Он понимал его чувства.  Легче строить подобие невозмутимости, неосведомленности, вырвать неприятную страницу из полюбившейся книги и начать все заново с нужной главы.  Антон понимал.  Но не был готов соглашаться с его условиями. Он всегда старался быть эмпатичным, милосердным. Он и был. — Нет, — качнул головой Антон, внимательно наблюдая за тем, как стремительно меняется Ромкино выражение, — я не смогу прийти. И дело было не только в словах. А в его поведении: в этой неуместной, широкой до фальши улыбке, в показной лёгкости, в неожиданной инициативности. Что он там себе надумал? Что если раньше игнор не срабатывал, то теперь сойдёт напускная дружелюбность? Антон ненавидел себя за то, что, сказав все, как есть, потом так же быстро начинал жалеть.  — Извини, Ром, — не выдержал Антон. Всё‑таки любил его. Сильнее, чем кто‑либо мог бы подумать. Не хотел причинять боль ни словом, ни пренебрежительным взглядом из-под очков. Даже если Ромка вёл себя глупо, даже если порой казался полным болваном, его всё равно можно было простить. И понять. — Ты уже придумал, что Денису подаришь?  Ну придурок же. Все равно попался на Ромкины уловки, все равно подыграл. Так ведь легче — делать вид, будто все хорошо. Эгоистичный и самый легкий путь из всех возможных. Ромка тут же оживился, будто кто-то щёлкнул тумблер внутри и напряжение испарилось, уступив место прежней живости. — Вот я не знаю, — выдохнул он, словно с облегчением. И неудивительно: ссора ему была ни к чему, Ромка всеми силами хотел сохранить то, что у них было. Но Антон читал по его лицу явственное сожаление. Вот только… Этого было мало. — Пока не решил, — добавил он. — А ты че думаешь? — Тоже. — Антон пожал плечами, положил рюкзак на парту, — Но я придумаю. Может, нарисую ему что-нибудь. — он не хотел так поступать, но изображать амнезию тоже не имел никакого желания, — Может, полянку.  Ромкин взгляд мгновенно стал уязвимым, он слегка сжался, стиснул зубы, но подыграл. — Можно. — он криво улыбнулся, и Антона это начало совсем уж выбешивать, — А рядом что будет? Он издевается? Антон хотел было начать язвить, бросить укор, но на лице Ромки не было и тени насмешки. Он спрашивал всерьез, будто наивно интересовался. И от этого на душе становилось еще паршивее.  Антон, желая его уколоть, совершенно забыл, что для Ромки все произошедшее ново и травматично. И давить на него, норовя выведать, о чем он думает — крайне эгоистично и жестоко. Однако и быть таким доброжелательным тоже не стоило. Лучше бы бегал от Антона. Так хоть понятнее, равнодушен Ромка к случившемуся, или нет. — Озеро, наверное, — пожалел его Антон. Никакого озера на той полянке не было, только ручеек, совсем крошечный, неглубокий, — большое. Думаю, Денису понравится, он любит мои рисунки. — Я тоже их люблю.  Ромка просто сказал, а в груди мгновенно стало жарко.  Вот бы он любил и самого Антона, а не только то, что тот создаёт. Это было бы прекрасно, но слишком уж дерзко мечтать о таком. Он и так урвал больше, чем стоило. Позже они к этому ещё вернутся. Судя по поведению Ромки, он всё-таки пожалел. Хотя заверял, что не будет. Не сдержал слово. И от этого внутри всё кипело не от злости даже, а от горького, подавленного разочарования. — Я знаю, — отвечает Антон безрадостно, пассивно совсем. — Сядь на место, звонок прозвенел, — добавляет он следом, обрадовавшись спасительной трели звонка. — Да, хорошо… — тихо отвечает Ромка, опуская глаза. Антон сначала не улавливает, куда именно он смотрит, но когда взгляд Ромки медленно скользит вверх, всё становится ясно. Он его изучает. Внимательно, почти напряжённо: линию челюсти, плечи, шею, руки. Даже сквозь свитер. И Антон понимает: всё, что произошло, оставило в Ромке глубокий след. Потому что он смотрит именно туда, куда прежде тянулись его пальцы с жадностью, с напором, с тем неуклюжим отчаянием, от которого до сих пор жгло кожу. Ромка сглатывает. Антон замечает, как подрагивает его кадык. — Ты… Домашку сделал? — спрашивает он приглушённо, и к концу голос будто… Понижается. — Да, — не колеблясь отвечает Антон, прищурившись, — нужна тетрадь? — Если можно, — немного невпопад. Антону кажется, что атмосфера слегка поменялась, но он не придает этому особого значения. Просто поворачивается к своему рюкзаку, раскрывает его и выуживает тетрадь по русскому языку, попутно протягивая ее Ромке. — на вот, только один в один не списывай. Ты попадаешься каждый раз.  Уголки страниц чуть загнуты, обложка тёплая от рук. Ромка потянулся за ней, но вместо того, чтобы просто взять, пальцы задели ладонь Антона мягко, едва ощутимо, как будто случайно, но слишком осторожно, чтобы уверенно заявлять, что не намеренно. Кожа под пальцами отозвалась жжением, и Ромка, сам того не замечая, задержал прикосновение. Не нагло и не крепко, а будто хотел запомнить это ощущение как следует. Его ладонь полностью накрыла чужую руку. И Антон окончательно убедился в том, что Ромка действовал специально. И его поступки, скорее всего, не контролировались. Антон посмотрел на него вопросительно, настороженно, с привычной попыткой скрыть смущение. А Ромка, встретив этот взгляд, не отвёл глаз. Просто смотрел чуть дольше, чем позволено между друзьями. Если есть, что сказать, то хоть не делай вид, что между нами ничего не было. Думал, что от этого извинительного взгляда, чуткого прикосновения и дрожи пальцев я все пойму? Антон нахмурился.  Я не собираюсь и дальше давиться твоими завтраками. И только когда Антон чуть отдернул ладонь, Ромка, поджав губы, нехотя отпустил. Тетрадь перешла из рук в руки, а ощущение от прикосновения ещё долго жгло кожу, будто след от тепла не собирался исчезать. — Иди, тебе списать надо, пока учительница не пришла, — вышло достаточно буднично, Антон даже улыбнулся, но при этом нервничал ужасно, — а то не успеешь.  У них даже диалоги стали совсем уж скудными. Ромка кивнул неохотно. — Мне не списать надо было, — проговорил он тише, — просто понять хотел упражнение. Антон уставился на него с недоумением. — Мы с тобой проходили эту тему, — назидательно произнес он, — уверен, что ты и без моих записей прекрасно понял, как решить это упражнение. Ромка робко посмотрел на него, будто Антон отчитывал его без стеснений, совершенно не жалея и не собираясь давать послабления.  — Да.  — Тогда зачем тебе моя тетрадь? — выгнул бровь Антон, едва удержавшись от вымученного выдоха. — Просто... — Ромка все время опускал глаза, снова поднимал их и отводил спешно. Начинает раздражать. — Захотелось. — Это все, конечно, интересно, чуваки, — звонко вставил Володя, внезапно появившийся рядом. Антон чуть Богу душу не отдал от испуга, — но мне бы на место сесть, время поджимает... — он указал пальцем на несуществующие наручные часы, — Ромыч, вали на место свое, глаза мозолишь. — Да я иду уже, че стало-то. — фыркнул Ромка, чуть оживившись, а затем, окинув Антона нечитаемым взглядом, двинулся к своей парте, добавив последнее, — Я быстро, просто сверить надо.  Антон уселся на свое место уже полностью освежеванный этим глупым разговором.  Ромка издевается. Не намеренно, конечно, но сам того не желая играется с чувствами Антона.  Антон ощущал, как внутри всё стягивается, когда Ромка снова смеётся, смотрит на него из-под полуопущенных ресниц, и бросает слова, не думая, куда они падают.  Он не делает ничего целенаправленного, просто находится рядом, как будто не догадывается, что каждый его взгляд, даже мельком, способен обжечь. От этого было особенно больно. От этой небрежной близости, в которой проблескивает то самое "все возможно", но, по правде, никогда не случится.  От невинной и наивной Ромкиной жестокости становилось только тяжелее. Словно он невольно давил на синяк, не видя, как тот темнеет. Антон хотел бы перестать реагировать, но каждое его движение отзывалось в теле то дрожью, то глухим холодом под рёбрами. В груди стояло ощущение грязного осадка, будто к нему прикоснулись просто потому, что так вышло: случайность, минутная слабость, не более. Всё внутри отзывалось тупым, вязким стыдом, как после неудачной исповеди, когда вроде вывалил все, что хотел, но легче не стало. Он не мог понять, что именно давило сильнее — то, что Ромка не признал случившееся, или то, что между ними ничего не может быть. Мир будто перекроил себя: простые жесты теперь ранили, слова звучали искусственно. Они и были фальшью. Внутри стояло омерзительное чувство, словно его вывернули наизнанку, посмотрели, что там внутри, а потом аккуратно сложили обратно, как ненужную вещь.  И, вроде как, он не должен себя так ощущать, потому что он тоже этого хотел.  Но не с таким исходом.  — Случилось что-то, да? — осторожно спрашивает Володя, подмечая, как Антон задумчиво и упорно кромсает страницу черновика. — Отцепись ты уже от тетради, скоро от неё ничего не останется.  Антон отвлекается на его мягкий голос, всматривается в лицо, но больше, чем вылетевшее, произнести не может: — Есть такое, — кивает он, оглядывая Ромкину спину, — но ничего, скоро пройдет. Не переживай, Володь. — и когда Володя слегка хмурится, добавляет, — Я бы хотел рассказать, но мне... Мне стыдно, очень. Это немного личное. Нет… Очень, очень личное.  Антон не хотел так беспечно разглашать настолько интимные вещи. Тем более, это касалось и непосредственно Ромки. — Хорошо, — кивает Володя. В его глазах не было давления, как и в интонации. Он потрепал Антона по плечу, — тогда попытайся сосредоточиться. Отвлечешься и легче станет. Вон, тема вырисовывается новая, — он кивнул на доску. Антон нервно фыркнул. — И то верно.  И, вздохнув, открыл учебник на нужной странице.

***

Было глупо ожидать, что позже все изменится.  Ромка общался с ним так же беззаботно и небрежно, как и при встрече утром. Смеялся, пихался, шутил. И делал это так естественно, что Антону становилось все тягостнее и сложнее обуздать свои мысли. Он глядел на Ромку, и не понимал, в чем дело.  А тот, в свою очередь, смотрел на него в ответ: открыто, ясно, и искрометно местами. Не скрывался, действовал на поводу собственных желаний, привычно трепал по волосам, говорил много, иногда не уставая, и оттого казался Антону еще более странным.  Ромка не затронул щепетильную тему ни на втором уроке, ни на третьем, и на четвертом тоже не затронул.  И уныние Антона, — пускай и нестерпимое, — перекочевало в полную безнадегу. Чувства слиплись в кашу, и даже светлое, пышущее радостью лицо Ромки не смогло восстановить этот душевный обвал. К четвертому уроку Антон полностью истощился.  — Нужно реквизиты самим смастерить, пускай и не все... — на фоне лепетала Полина, взволнованно расхаживая по классу, — Постановка же будет, только еще не решили, какая. — Я чет не очень хочу в этой галиматье участвовать, — лениво отозвался Ромка. Он так же расслабленно и скучающе валялся на своей парте, уложив голову на сложенные руки, — может, на «потом» этот разговор перенесем? Обсудим попозже. Тем более, блять, до нее еще месяц... — Всего месяц, — поправила его Полина назидательным тоном и, забарабанив пальцами по подоконнику, добавила, — а мы, как всегда. Все поздно начинаем.  Антон вообще участвовать не хотел. Реквизиты поделать, может, и поможет, но актерствовать не будет. И выпускной этот... Совсем не радует. Удручает.  — Извините, — постучались и аккуратно распахнули дверь. То был Виктор. Оглядев присутствующих он, вздохнув, произнёс сдержанно: — Екатерина, можно тебя на минутку? Дело срочное.  — Вы продолжайте, — спешно проговорила Катя, поднимаясь со стула, — а я быстро. Нам обговорить кое-что надо.  — Иди уж, только не задерживайся надолго, — вдогонку кинула Полина, когда Катя направилась к выходу, добавила, — нам еще на рынок идти после уроков...  Голова шла кругом.  Когда пятый урок закончился, Антон вышел из класса, желая как-нибудь отвязаться от Ромки и компании в том числе. Володя всячески старался поднять настроение, но у него никак не получалось вернуть Антона в колею. И оттого, что Антон не мог отвлечься, мысли усугублялись. Если после шестого урока Ромка не соизволит подойти и позвать его на разговор, Антон уж совсем разочаруется. Как так можно? С парнем вчера под открытым небом, так откровенно трогать, действовать импульсивно, а сегодня — молчать.  Чем больше Антон об этом думал, тем сильнее накатывало.  Ромка даже после случившегося не решился расспросить о странностях, которые произошли в день баскетбольных соревнований. Он что, уже забыл об этом? Или пока не хочет заострять внимание... Блять. Хочется пойти домой.  — Тоха, Тоха-а-а-а, — во весь коридор зазвучал возглас Дениса, и Антон, подняв взгляд, наблюдал за тем, как он движется к нему едва ли не вприпрыжку, — я тебе тако-о-о-е расскажу, — растягивал он гласные, будучи в приподнятом настроении, — ты очумеешь. Антон бы улыбнулся, но ресурсов на это не хватило. Он не хотел улыбаться, выдавливать из себя.  Похоже, Денис это понял: его шаги замедлились, походка стала осторожной. Он чуть замешкался, вглядываясь в лицо Антона, которое всё яснее проступало по мере приближения.  Опять очки не надел.  — Тоха... — промолвил он уже взволнованно, — Что с тобой? Ты чет… Совсем уж тухлый. Не умеет Антон контролировать свое выражение, когда уже нет сил терпеть.  Он думал об этом весь день, перекатывая фразы на языке, ожидая, что вот-вот Ромка откроется. Отвергнет окончательно, либо, блять, что было невозможно — даст надежду на лучшее.  Антон любил неоправданно, и вместе с тем отчаянно. Всё будто кружилось вокруг Ромки: слова, взгляды, случайные прикосновения, — и каждое из них то приближало, то отталкивало с избытком.  Ромка словно сам не замечал, что делает, или, что хуже — поступал так намеренно. Он мог дать надежду одним взглядом, одной интонацией, а потом с жесточайшей невозмутимостью забрать и заговорить о чём-то бессмысленном — о тренировке, об уроках, о любой, блять, ерунде, лишь бы не возвращаться к самому главному. Еще утром Антон думал, что справится. Что сможет держать дистанцию, притворяться, что ему всё равно. Но уже к третьему уроку эта враль, состоящая из «всё равно» стала расползаться, как трещина по стеклу: чем сильнее он старался не думать, тем чаще ловил себя на том, что ждёт чего-то. Всё копилось, росло, набирало плотность, пока боль не стала почти физической, как огромный нарыв. Иногда Антону казалось, что он живёт на черте между ожиданием и разочарованием, как на мосту, с которого не решаешься спрыгнуть, но и пути назад нет.  Хотелось, чтобы всё наконец кончилось, или началось, но не оставалось вот так, в подвешенном состоянии. Любовь, наверное, не должна быть такой — бесконечной, но безответной. Наконец Антон нашёл те самые слова, точно отражающие его состояние. Они жили в нём со вчерашнего вечера, зрели, крепли… И только сейчас обрели форму. Антон подошёл к Денису молча. Просто подошёл и прижал его к себе как следует.  Не сильно, но так, будто этот жест был единственным, что ещё держит его в равновесии. Антон уткнулся лбом в его плечо, глубоко вдохнул, словно надеялся вытащить из этого тепла хоть что-то, что сможет вернуть ему покой, а Денис, в свою очередь, обнял его в ответ, аккуратно начиная поглаживать его по спине. — Ну чего такое, ну? Судно тонет? — пытался пошутить, но голос встревоженный, в нем не было ни капли веселья. И Антон был этому благодарен.  Он, возможно, драматизировал излишне, но именно так он себя и ощущал.  — Денис... — пробормотал он глухо, прикрывая глаза. Голова раскалывалась, — А это нормально, что я ощущаю себя так, будто мной попользовались и выкинули? Денис оторопел, но с ответом нашелся быстро: — Ты решил пойти ва-банк? — он вздохнул длинно, — Ты сейчас это так сказал, что у меня слов нет.  Антон горько фыркнул. Денис выпал на долю секунды, но расспрашивать не стал, как будто понял, что Антону нужно было только выговориться, в советах он не нуждался, но отчаянно хватался за него, выплескивая дрянь, скопившуюся на языке.  — Не знаю, что случилось, — Денис слегка отстранил его от себя и вгляделся в лицо, — но, думаю, с этим человеком тебе нужно поговорить. — и добавил крайне серьезно, — Если это то, что я думаю.  — Это бессмысленно, — качнул головой Антон, — он будто все забыть хочет, а меня тошнит очень. От поведения его такого. Думаю, он просто испугался, и я его не виню, — замахал руками Антон, — но вот избегать этого разговора... Поступает как скотина. Денис плотно задумался. — Может, ему время нужно дать? Подожди немного... Удивительно было, с какой легкостью и открытостью Денис обсуждал подобного рода вещи. Антон преисполнился восхищения, хоть и по ощущениям он готов был сгореть от стыда прямо сейчас.  — Да я это тоже, уф, — Антон устало утер веки, — я это понимаю. Но, блять, меня вымораживает, что вчера вот даже он в глаза мне смотреть не мог, а сегодня опять дурака включил, а мы только-только с мертвой точки сошли. Просто заебало. — в сердцах признался он, — И я тоже хорош, — сглотнул Антон, — потакаю ему, на поводу, блять, иду, с уроками помогаю, шутки шучу. А я так не хочу. — он перевел дыхание, — А по-другому нельзя, я его жалею, потому что ему самому непросто, и теперь в тупике каком-то нахожусь. Я просто… — Антон словно в момент выдрал из сердца весь этот гнет, — Хочу ясности. — Тох... — Денис ободрительно сжал его плечи, — Если все так дальше продолжится, то, ну, — он скептически прищурился, — не нужно тебе это все.  — Да, — кивнул Антон, — просто меня без ответа оставили, потому я не понимаю, что делать-то. — он фыркнул нервно, — Может, это и был ответ, а я просто тупой такой, не просек сразу, и жду, что мне прямо скажут.  Денис вздохнул. — Все может быть, я не знаю, правда, — он на секунду прикрыл глаза, — но я не думаю, что он тебя боится. Может, ему сложно просто. — он запнулся, а затем перешел к крайне волнующему и щепетильному уточнению. Антон ощущал, как щеки начинают гореть, — Извини, мы ж о пацане каком-то говорим, да? Ты, вроде, рассказывал, что тебе кто-то ну, бля... — Денис неловко фыркнул, — Нравится кто-то. Отрицать было бессмысленно. Денис и так знал, что Антону, как и ему, кто-то симпатичен. И что этот «кто-то» парень.  Но как же дико ощущалось это обсуждать в открытую. Как будто так не должно быть. — Да, нравится, — Антон стянул очки и горячо выдохнул в линзы, начиная утирать пар подолом свитера, — извини, что сказать не могу, кто. Я очень хочу поделиться с кем-то, с Володей тоже, но тут тема такая... — Антон едва не взвыл, — Я просто не могу. — Все заебись, я понимаю, — Денис прикусил губу и вдруг предложил, — давай после уроков погуляем. Я свободен, да и тебе освежиться надо, отвлечься...  Может, оно и к лучшему? Может, Антону стоило бы разгрузить мысли, перестать так издеваться над собой и наконец расслабиться?  — Можно... — охотно согласился Антон. Так, по крайней мере, он перестанет так упорно и долго размышлять о плохом, — Я только Володю предупрежу, и девочек тоже. Катя хотела вместе на рынок сходить, с ней Полина еще. — А она не расстроится?  — Вряд ли, — фыркнул Антон, махнув рукой. Только не Катя. — она поймет, да и... Они, вроде, за продуктами, я там только мешаться буду.  Денис кивнул, возвращая себе привычную, немного раздолбайскую манеру. Будто самому так проще: не сбавлять обороты, не выходить из роли. Хотя, если подумать, в этом не было притворства. Денис и впрямь был слегка дурашлив, лёгок на подъём, невероятно живой в общении. И с ним, — удивительное дело, — совсем не страшно было говорить о чём-то по-настоящему личном. Почему-то только с ним. — Ну ладно тогда. После уроков у ворот ждать буду. — он внезапно шкодливо подмигнул, совсем уж распоясавшись, — Не опаздывай на свиданку!  Антон впервые улыбнулся за весь сегодняшний день достаточно искренне. Ему, видимо, это и было нужно — разговора по душам, пускай завуалированно, пускай уклончиво и не до конца ясно, но очень ценно.  — Денис... Спасибо тебе, правда. — он слегка оживился от предстоящей прогулки. Всяко лучше было, чем тухнуть в пустом доме. Родители уедут к тете в гости и останутся там на ночь, да и Оля за компанию напросилась. Поэтому Антон снова побудет наедине с собой, что паршиво. Отличная среда для скопления тревожных мыслей, — Я уж думал, что с ума сойду сегодня.  Кстати, об Оле. Антону следовало бы извиниться. Утром он наговорил лишнего. Наверняка Оля обиделась. Он, конечно, надеялся, что всё можно будет уладить одним разговором, но особых иллюзий не питал: в свои подростковые годы она всё чаще показывала характер. Так что, скорее всего, эта нелепая ссора ещё затянется. Может, и не на один день. — Да чего уж, обращайся. — фыркнул Денис, ярко заулыбавшись. — Мне несложно капитану корабля боевой дух поднять. Антон хохотнул. — Так это ты капитан, а я, так уж и быть, штурман. Денис вдруг замер, будто до глубины души тронутый сказанным: — А я думал, что ты капитаном будешь... — он театрально прижал руки к сердцу.  — Не, — махнул рукой Антон, поспешив поумерить его разбушевавшуюся фантазию, — хватит с меня ответственности. — Да ты параша, блять, галимая, всю романтику нам похерил! — возмутился он до того забавно, что Антон рассмеялся.  Что ж, теперь, наверное, Антон сможет справиться с сегодняшними неурядицами и с головой уйти во что-то более приземленное и позитивное.  Осталось всего лишь дождаться конца уроков. 

***

Едва зазвенел звонок, как Антон спешно вылетел из класса, норовя как можно скорее встретиться с Денисом. Нужно будет, конечно, сначала папу спровадить вместе с Олей и заверить, что домой он вернется аккурат через час, по той самой безопасной тропинке. Он питал надежды на то, что папа не станет препираться.  Он уже и не ждал никаких объяснительных фраз от Ромки. Все было яснее некуда: Ромка не собирался как-либо возвращаться к этой теме. Катю Антон учтиво предупредил, что не сможет составить компанию, а та, конечно, слегка застопорилась, но обиды не держала и расстроенной тоже не выглядела. Это подуспокоило тревожный рассудок Антона, поэтому к Денису он шел, не грызя себя лишний раз за то, что не смог выполнить просьбу.  — Тоха! — донёсся голос Ромки, и Антон едва сдержался, чтобы не застонать вслух. Он обернулся, с трудом подавляя раздражение. Сердце и без того ныло, настроение только-только удалось привести в порядок, и вот опять. Хотя… А вдруг Ромка, наконец, решился поговорить о том, что действительно важно? — Куда так несёшься… — выдохнул тот, подойдя ближе и остановившись прямо напротив. Антон снова вгляделся в его лицо. Такое же безмятежное, как и было утром. Это явно не то выражение, которое хотелось бы видеть во время обсуждения не очень приятной для них обоих темы. А значит, Ромка и не был настроен на это. — К папе, сначала, — отвечает Антон не очень расторопно, надеясь на то, что Ромка наконец возьмет себя в руки, — а потом домой. А что? Ромка чуть потоптался на месте и озвучил: — Я… Спросить хотел, — начал Ромка, снова опуская взгляд. Будто ему неловко. Или стыдно. Особенно под прямым, тяжёлым взглядом Антона. И это злило. Значит, всё-таки жалеет. Не мог не пожалеть. — Мы могли бы встретиться в субботу… Или в воскресенье? — спросил он осторожно. Антон уже открыл рот, чтобы раздраженно уточнить «зачем», как Ромка поспешил добавить: — Мама тебя хочет увидеть. Просто… — он неловко потер ладони, — говорит, ты ей очень понравился. Похоже, что сильно. Какое разочарование. И дело не в тете Жене. Не в самой перспективе навестить её в больнице.  Вовсе нет. Ромка так и не решился на важный разговор.  Зря, наверное, Антон надеялся отыскать в нём хоть крупицу мужества. Не хватит. Не вытянет. Ромка, скорее всего, просто боится. Хочет всё замять, стереть ту полянку из памяти, будто её и не было. Не возвращаться туда, не касаться Антона пламенно, не целовать в висок… И Антон понимал.  Все же, Ромка жил по своим старым установкам, верил только тому, что видел: отношениям, которые показывали по телевизору, маме с папой, обществу. Он воспитан в духе правильных, "мужских" взглядов, и любые проявления слабости воспринимал как свой личный провал. Ромка вырос среди людей, которые считали, что чувства автоматически приравниваются к чему-то постыдному. И все, что не укладывалось в рамки "нормального", вызывал у него внутренний протест.  Его гомофобия — не страх, а попытка себя защитить. Он отталкивает и не решается подступаться самому, потому что боится повторений. Любое проявление мужской нежности напоминает ему те изломанные ночи, которые он прячет за бравадой и излишней агрессией. Внутри него все гремит, как отцовские инструменты в старом ящике. Говорил иногда коротко, неискренне, будто каждое слово проходило через фильтр недоверия. Иногда даже небрежная шутка о людях нетрадиционной ориентации могла заставить его насторожиться.  Ромка все еще жил в прошлом, оставался в чужих руках, в том аду.  Антону иногда казалось, что Ромка просто и сам не знает, как быть мягким, как доверять близким. Неуступчивость, страх, гордость — за грудой всего перечисленного в очень редкие моменты удавалось узреть нечто по-настоящему особенное: ранимое, почти детское тепло в глазах, в словах, в поведении, когда он позволял себе передышку, когда не боялся выглядеть настоящим.  Снаружи оставался упрямым, несгибаемым, а внутри — хрупким. Двенадцатилетним. И Антон ужасно боялся его сломать.  Поэтому не будет больше давить на рану.  Они оба попробовали, оба вынесли из того вечера что-то для себя. И если Антон был уверен и готов был идти напролом ради своего счастья, то Ромка был другим. Во всем. Антон словно мордовник сглотнул. — Ром, — вышло шепотом, абсолютно неровно. Что-то неприятно затрепыхалось в груди. Он взглянул на Ромку ласково, осторожно, с невозможной, безумной нежностью, которая поселилась в нем еще с момента, как полюбил, — я не думаю, что смогу, — Ромкин взгляд заполыхал растерянностью. И подобной реакцией только подкрепил мысль Антона, погрузив ее в морок принятия. — поэтому... — Антон нервно выдохнул, ощущая, как жжет в глазах. Голос слегка надломился, — Я не пойду, извини. Привет передай тете Жене от меня. И скажи… Что просто не получилось. — Тох, почему? — он качнул головой, как будто и правда не хотел понимать. Всегда дите включал, дураком прикидывался, чтобы обвести Антона вокруг пальца, и Антон правда шел у него на поводу, верил, — занят будешь? Понимает же, почему Антон отказывает ему. Во всем.  Антон прикусил губу.  Бесполезно развивать этот разговор. Антон уже сказал все, что хотел. Пускай от этих фраз его прошивает боль и яростное нежелание. Но так будет правильно. Так он Ромку не заденет.  — Да. Я пойду уже, Ром, — он впервые за целый день смог послать Ромке улыбку: не выдавленную, искреннюю, и ясную, — меня Денис ждет на улице, да и папа подъехал наверное уже. Ромка приоткрыл рот, чтобы что-то произнести, но Антон не позволил: развернулся и зашагал прочь. Но, по правде, уходить не хотел. Ромка такой бессовестный. Взять и позвать к тете Жене, зная при этом, что Антон ждет хоть каких-то объяснений, было жестоко. Может, Антон недостаточно красноречиво на него сегодня смотрел? Может, плохо намекал? Он не знал, но в одном был уверен, как никогда: Ромка просто не сможет сейчас говорить. Ему сложно, очень.  Но Антон догадывался уже, что именно он скажет. В любом случае, они оба пересекли черту, и оба должны прийти к взаимопониманию. Но как тут прийти, если одна сторона просто не хочет копаться во всем этом дерьме? И именно по той причине, что Антон и сам проходил через подобные трудности, он решил быть милосердным и пока что оставить Ромку в покое.  Так будет правильно. Не давить, дать время. Пускай в конечном итоге и будет больно, но, хотя бы, не совестно за то, что не дал отсрочку. Он спустился по ступенькам и вышел на улицу, бросив взгляд на ворота, у которых оживлённо переговаривались Володя с Денисом.  Антона невольно поразило, насколько легко и свободно Володя чувствовал себя рядом с ним. Улыбался, фыркал от смеха, хмурился, пихал Дениса после каждой глупости. И всё это происходило без того явственного напряжения, с естественной, живой непринуждённостью.  В них было что-то по-хорошему странное, почти невозможное. Как будто в их общей картине мира вдруг стало на одно противоречие меньше. Антон невольно восхитился упорством Дениса, который сумел пробиться сквозь глухую стену Володиной вражды и теперь стоял рядом с ним не как соперник, а как настоящий друг.  — Ты, блять, свинья, — рявкнул Володя, отвесив Денису подзатыльник, — я тебе уже говорил, что твой футбол — чухня полнейшая. Мучение для мозгов и суставов. — Отличная игра, между прочим, — невозмутимо парировал Денис, — хочешь в воротах постоять? Гриша будет рад новому щиту. — Ага, щас, разбежался. — Володя фыркнул. — Сами там пыхтите, я не для этого рождён. Я и на баскетбол-то забил, потому что бегать не люблю. А вы мне ещё с мячом по грязи кататься предлагаете? Да упаси Бог. — Это уж точно, — фыркнул Денис, вдруг залипнув на него в моменте на долю секунды. Это было незаметно для Володи, но как же явственно Антону. Смотрел трепетно, с той нежностью, которую невозможно было контролировать рядом с человеком, которого любишь. — а ты хоть на день рождения придешь? — спрашивает робко, боится, что откажет. — Я проверю свое расписание, — съехидничал Володя, утирая нос, — приду, куда денусь. Но без подарка. Паясничает.  Антон прекрасно знал: Володя никогда не явится на чей-то день рождения с пустыми руками. Сколько бы он за ним ни наблюдал, в голове неизменно всплывала одна ясная мысль — при всей своей показной грубости и равнодушии, Володя обладал удивительным набором положительных качеств. Он тонко чувствовал людей, был щедрым, преданным, умел поддержать и не проходить мимо чужой беды. Что бы он там ни изображал, эти вещи укоренились в нём по-настоящему, этого было не отнять. Денис открыл рот так же быстро, как и закрыл. Наверняка хотел ляпнуть что-то в духе: "ты мой подарок", но вовремя прикусил язык. Слава Богу.  — Мне подарки не нужны, у меня все есть. — качнул головой Денис, широко улыбаясь, — просто приходи и все. Ты сладкое особо не жалуешь, торт будет не очень приторным, честное слово.  Даже об этом позаботился.  — Ну вот и договорились, — Володя пнул носком кроссовка попавшийся под ноги камушек, и Денису прилетело аккурат в колено. Тот почти заорал, и Володя, распереживавшись, подошел ближе, спрашивая с жаром: — извини-извини, не хотел так. Больно? Бля, правда прости! Причем переживает искренне, паникует, вьется вокруг него. Антон решил протереть глаза, а потом уже очки. Мало ли , вдруг мерещится.  — Да… Ниче, — сквозь боль в глазах и в тоне голоса, которую Денис старался скрыть, ответил он Володе, — ты не сильно пнул, все заебись. — он показал большой палец, улыбнувшись настолько неестественно, что Антон едва не заржал, — Мне как раз нужно было одну ногу ампутировать и деревянный протез нацепить, чтобы под пирата косить, а то как-то ненатурально получается. — Опять эти ваши пираты дурацкие, — закатил глаза Володя, облегченно выдохнув, — надеюсь, я тебе колено не разбил.  Антон подошел к ним несмело. Было даже как-то тоскливо. У всех вокруг постепенно всё налаживалось, будто жизнь давала им зелёный свет, а он продолжал барахтаться в эпицентре собственного урагана. У ворот остановился папин автомобиль. Внутри уже сидела Оля — румяная, тихая, с потускневшим взглядом, будто и она не до конца оправилась после утренней ссоры. Может, Антон и дурак, но сейчас, глядя на Володю и Дениса, стоящих рядом после двух лет молчаливой вражды, улыбающихся и активно разговаривающих, ему вдруг захотелось оставить их наедине.  Пусть наверстают упущенное.  Наверное, Денис и хотел рассказать Антону об этом днем. Шагал же к нему с лёгкостью в груди, с доброй вестью, но, завидя Антона с опущенными плечами и упавшим настроением, приберёг слова для более подходящего времени. Лучше сегодня поехать домой.  — А вы чего тут стоите... — спросил он с той долей легкости, на которую сейчас был способен. Ветер мягко гулял по улице, трепал Володины волосы, забрасывая отдельные пряди на лоб, — Домой не пора? Володя бросил на него внимательный взгляд, как будто пытался без слов разобраться, отошла ли хмурь, или Антона всё ещё держит то же состояние, что и с утра. — Да, пора, — улыбнулся Володя, поправив на плече лямку рюкзака, — просто застряли тут. Денис сказал, что тебя ждет, потому заболтались.  Заболтались. Антон едва от удивления не выронил челюсть. Он не был готов сейчас расспрашивать, вдаваться в подробности. Денис и так ему все разжует в мельчайших деталях, попозже.  Погода, не на редкость, слегка подпортилась.  К вечеру небо будто сникло. Ещё утром воздух был прозрачный, звенящий, с запахом талой земли и влажного асфальта, но солнце при этом продолжало греть.  Ветер поднялся внезапно, подхватил листву и закружил её по двору, загоняя под бетонные ступени и в лужи. Асфальт посерел, как и сам Антон, блеск сошёл, и стало зябко. — Кстати, об этом… — Антону совсем не хотелось оставаться одному сегодня. Он мог бы позвать Володю с Денисом к себе, но что-то внутри упрямо протестовало. То ли не хотел мешать им, то ли просто не выносил мысли тащить их за собой в своё тоскливое настроение. — Я, пожалуй, домой пойду всё-таки… Денис вгляделся в его лицо, поменялся в настроении.  Антон попытался изобразить искреннюю улыбку, но всё в его облике выдавало: он не готов сейчас остаться один. Ему остро нужен был кто-то рядом. По-настоящему близкий, родной. И больше всего его удручало то, что он не мог просто так позвать ребят к себе, чтобы не прозябать в одиночестве в этот хмурый, серый день.  Но и настрой как-то пропал. Может, это судьба? Ему нужно отдохнуть, собраться с мыслями.  — Почему это? — Денис спросил это одновременно с наездом и тревогой в голосе. Как будто понял, что Антон темнит, — Мы же договорились, что я сегодня твой личный клоун. Неужели так плохо выступаю, что ты решил сбежать до антракта? Антон прикрыл глаза от прострелившей головной боли. Несмотря на привычное шутовство, тон у Дениса не был и вполовину дружественным, только волнением сочилось. Антон не рассчитывал, что заденет его так сильно. Неужели те слова, брошенные в коридоре, оставили такой след? Теперь оставалось лишь уверять, что все не так мрачно, как он тогда полагал. — Прости, но я правда сегодня... — он вздохнул, — Я ничегошеньки не хочу. Отдохну просто, телевизор посмотрю. «Летучий корабль» тот же, — фыркнул он.  — Ох-х, ты весь день такой неприступный, — вмешался в разговор Володя, слегка потянув его за рукав свитера. Антон на секунду испугался, что тот увидит синяк на запястье. Он, конечно, не сильно выражен, но Володя тот ещё параноик, поэтому лучше его паранойю лишний раз не подпитывать, — колись давай, но без подробностей, чтоб тебе легче было. Антон хотел было сказать: «да ничего не случилось», но Денис оказался крайне разговорчивым и прямолинейным. — Это опять тот тип, да? — спросил Денис якобы невзначай. Зато Володины глаза мгновенно расширились, как если спрашивал: "он знает? Ты и ему рассказал?". Антон почти панически качнул головой. Денис просто знает, что это какой-то парень, речи о Ромки не было еще. — Бля буду, бесит уже. Володя сконфуженно кашлянул, да и Антон почувствовал себя не в своей тарелке.  Озирался по сторонам, страшась, что их разговор кто-то услышит. Все же, тема явно была не создана для того, чтобы обсуждать ее у школьных ворот, да и папа неподалеку, мало ли... Но больший конфуз состоял не в этом.  А в том, что оба его друга — пусть и в разной мере, — знали: Антон влюблён. И не в кого-нибудь, а в парня. Это само по себе вызывало бурю смешанных чувств — от растерянности до глухого стыда. Быть откровенным он точно пока не был готов. Абсолютно не был. — Ну и чё с ним? — Денис скосил взгляд. Антон потупился.  Стыд за себя, за то, что стоит тут под двумя парами глаз и выслушивает эти вопросы, заданные так легко, будто речь не о нем — обжигал изнутри. Хотелось исчезнуть, спрятаться где угодно, хоть завернуться в старый, грязный от времени брезент за школой и пролежать там, пока всё не утихнет. Почему они так легко спрашивают о таком? Неужели их ничего не смущает?  Похоже, Денис воспринял молчание Антона за вполне однозначный ответ, и тут же вспыхнул, как спичка. Антон давно не видел его таким взвинченным и раздражённым, всё в нём словно налилось напряжением. — Ты, главное, не начинай себя винить, понял? Он не ребёнок, и ты не его няня. Если человек не знает, чего хочет — это его проблема, не твоя. — высказал ровно, без напора, но при этом в голосе колыхался безошибочный гнев. Возможно, из-за того, что Антон сегодня выразился не лучшим образом, оскорбил себя, назвал использованным. Он вгляделся в Антоново лицо и мгновенно смягчился, снова растягивая по-дурацки, — Ну То-о-ох. Ты же и сам понимаешь, что это ненормально, когда человек тебя ранит, а потом, блять, притворяется, что ничего не было. — Денис говорил с жаром и активно жестикулировал. Володя ощутимо пихнул его, вперил предупреждающий взгляд, и тот постарался закончить тише, — Это гнусно и не по-человечески.  Володя встрял устало и обеспокоенно: — Так что случилось? — когда Денис снова решил открыть рот, Володя ущипнул его за плечо, — Помолчи-ка ты, уж больно громкий.  Антон поджал губы.  — Я не очень хочу... — повторил он озвученное сегодня же, — Я правда не хочу рассказывать. Поймите меня. Володя смолчал на пару секунд, но после — понимающе закивал. Антон был безмерно благодарен за то, что Володя смог легко прочувствовать атмосферу и мгновенно понять, что Антону неуютно говорить об этом.  И, самое главное — он с особой чуткостью подошел к ситуации, толком ничего не зная, но сохраняя голову холодной и стараясь создать благоприятную обстановку. Для Антона.  Денис же, с его прямолинейностью, только вгонял Антона в краску, несмотря на то, что говорил весьма дельные вещи, пускай и грубовато доносил свою мысль, но всегда по существу. Однако Антон был не в том расположении духа, чтобы мусолить эту тему в таких подробностях. — Похоже, дерьмо ситуация, — пробормотал Володя негодующе, — но я тебе вот что скажу, — его взгляд стал привычно строгим, и Антон едва сдержался от того, чтобы не прикрыть лицо руками, — знаешь, люди часто думают, что если их тянет к кому-то, то это судьба, но иногда, понимаешь, бывает наоборот. Может тянуть туда, где ты можешь себя потерять. — он извиняюще потрепал Антона по плечу, — И если человек ничего не хочет, и ему достаточно просто держать тебя рядом, чтобы не рушить ваши отношения... — он печально вздохнул, пожимая плечами, — То, по итогу, он разрушит тебя.  Денис подхватил с жаром: — Короче, ты не его психолог, че б там ни было, пусть он со своими тараканами разберется, а потом лезет к тебе. Антон ощутил, как багровеют щеки от этого грубо завуалированного "лезет".  — Да погодите вы… — пробормотал Антон почти умоляюще, — Голова уже кругом идет. Володя пихнул Дениса, вперев в него очередной недовольный взгляд, и решил сгладить углы, мягко сжав плечо Антона: — Так, все. Слушай, Антон, — Антон несмело поднял глаза, хотя все в нем противилось этому действию, — я понимаю, что обсуждать такие вещи… — он слегка нахмурился, — Тяжело, очень. Тем более, с друзьями. Мы ничего не знаем, совсем, только размышляем немного. Но если он правда тебе нужен, — он покосился на Дениса, опасаясь того, что тот скоро ляпнет нечто дикое. Антон представлял, насколько Володе сейчас тяжко приходится не произносить имя "Рома", чтобы не выдать его, — то дай ему время. А если нет, то дай время себе, и все пройдет.  Антон кивнул, чувствуя, как в глазах предательски защипало. Делиться сокровенным давалось ему непросто — за каждым словом тянулся деготь неловкости, стыда и ощущения, будто он раскрывает слишком много.  Но, несмотря на это, разговор с Денисом и Володей словно расставил что-то по местам. Стало не легче, но яснее. Менее муторно, менее… Расплывчато. Он все понимал. Слова Володи звучали просто, но именно они попали в самую суть. Если Ромка действительно нужен Антону — а он нужен, — придётся принять его непростой характер: порывистость, сомнения, сопротивление, а порой и метания, которые вымотают их обоих до предела.  Антону предстоит выдержать его гомофобию, пройти через его травмы, не сломаться под их тяжестью. И всё это — в условиях гнетущей неопределённости: его продолжают держать в неведении, и он даже не знает, стоит ли ждать чего-то в ответ. Он шёл за Ромкой с чуткостью и пониманием, с открытым сердцем, но в глубине души хотелось устроить бунт, высказать всё, бросить в лицо упрёк за то, как Ромка по-мудацки поступил: ретировался после той близости, не сказав ни слова, а теперь ведёт себя так, будто между ними ничего не было. Он просто наполовину закончился. Хотел войти в Ромкино положение, терпел, терпел... А все потому, что по-другому никак.  И если Ромка до конца недели не придет к нему с более-менее вразумительными объяснениями, это будет означать, что произошедшее на полянке для него ничего не значило.  В душе творился полный раздрай.  Антон откровенно заебался.

***

Он всё-таки поехал домой, оставив Дениса и Володю вдвоём. Это было верное решение, им нужно было говорить, налаживать контакт. Антон бы только мешал. В его нынешнем состоянии он вряд ли смог бы не испортить настроение ни себе, ни им. Хотя принимать происходящее он не спешил, внутри всё равно что-то протестовало. В машине его терзало уже не только это, но и тяжесть от молчаливой напряжённости, исходящей от Оли. Та сидела с каменным лицом, не обронив ни слова с тех пор, как они тронулись.  После утреннего разговора она, по всей видимости, всё ещё держала обиду, и не собиралась её отпускать. Прежде такого не случалось. Любые размолвки удавалось уладить извинением, глупой шуткой или банкой сгущёнки с хлебом. Теперь же к Оле невозможно было подступиться. Будто за ночь она обросла шипами и научилась ставить вокруг себя баррикады. И поговорить с Олей так и не получилось. Родители, как и собирались, уехали к тёте Марине, а Оля с ними, за компанию. Вернутся лишь завтра к вечеру, а до тех пор Антону оставалось только гнить в одиночестве и терпеливо ждать. Он, конечно, мог поехать вместе с ними — мама предлагала, никто бы не был против, — но перспектива ночевки у тёти Марины его никогда не радовала. В её доме всегда стоял стойкий запах старой пыли вперемешку с душными духами, от которых начинало першить в горле. А ещё у неё британец. Упитанный, крайне надменный и избалованный кот, который люто ненавидел Антона с первого визита. Стоило переступить порог, как тот начинал шипеть, а если оказывался достаточно близко — пускал в ход когти. Однажды цапнул за колено, в другой раз — за бедро. Поэтому, поразмыслив, Антон решил, что остаться дома — идея не такая уж и плохая.  Он любил тетю Марину, но гостить у неё не решался. Антон переоделся. Надоедливый свитер сменился на футболку, и с первым свободным вдохом по телу разлилось редкое чувство облегчения.  Ничего не планируя на остаток дня, он рухнул на диван, распластавшись во весь рост, позволяя себе полную беспечность. Глаза быстро налились тяжестью, и он их прикрыл. Сон подкрадывался тихо, но уверенно. Может, если уснёт, удастся наконец вырваться из этого потока навязчивых мыслей. Мыслей, которые он прокручивал снова и снова, в отличие от Ромки, которому, похоже, было абсолютно наплевать. Поэтому позволил себе эту слабость. Под веками всё ещё крутятся лица, обрывки слов, куски прожитого дня. Слова Володи, Дениса... Он смаковал их, перекатывал на языке. Тело между тем наливалось томной тяжестью, словно кто-то осторожно отжимал из него накопившуюся усталость. Мысли ещё метались, но уже без сил. Всё казалось каким-то вязким. В груди ещё теплилось что-то — то ли недосказанность, то ли остаток боли, но даже она становилась мягче, как тлеющий уголёк. Глаза закрылись сами собой, и последней мыслью было, что, может, утром всё станет немного проще. А потом стук.  Антон недовольно поморщился и перевернулся на бок, едва различая границы между сном и явью. Сон был тягучий, сознание будто утопало в вате, и звук показался чем-то далеким, несущественным. Но спустя пару секунд раздался повторный стук — резкий, уверенный. Теперь он звучал так, словно кто-то методично колотил по его черепу, и Антон сдавленно выдохнул. Глаза резанул свет забытой лампы, и Антон, поморщившись, медленно поднялся, протирая лицо ладонями. Голова была тяжёлой, гулкой, как под куполом. Если в эту дверь постучат ещё раз, Антон пообещал себе, что пошлёт наглеца безо всяких сантиментов. Он с трудом поднялся, чувствуя, как кожа покрывается мурашками от холодного воздуха, стоило выбраться из-под одеяла, ещё хранившего остатки его тепла. Волоча ноги, Антон кое-как добрел до входной двери, и, лишь собравшись уже рявкнуть в раздражении, услышал, как стук наконец затих. — Я иду уже! — он с силой распахнул дверь и огрызнулся, — Подождать не судьба? И, оторопев, практически задохнулся от немоты. Ромка стоял на пороге, запыхавшийся, с вареньем под мышкой. Банку держал так, будто это был какой-то трофей. Волосы растрёпаны, щеки пылают от ветра и спешки, куртка наискось застёгнута, в другой руке болтается капля наушника. Дышит шумно, со свистом, будто пробежал полпосёлка. И при всём этом — серьёзен до невозможности. В глазах ни тени смущения, ни привычной усмешки, только решимость и странное внутреннее напряжение, как будто он собирался сказать что-то важное и до конца не знал, как именно. Антон задержал на нем заспанный взгляд. Ромка, будто вырванный прямо из весеннего ветра — взъерошенный, порывистый, румяный, как матрешка. У Антона отняло речь. Он не знал, что сказать, мысли скомкались в кучу, сонное сознание отказывалось обрабатывать и воспринимать увиденное.  Он просто моргнул пару раз, а затем поежился от прохладного воздуха, щурясь от сильного порыва, который принес вместе с собой аромат цитрусового варенья. Апельсинового. Ромка, опустив дрожащие ресницы, заговорил первым, и голос был его взволнованный: — Впустишь? — и, посмотрев щенячьими глазами, добавил, — На улице немного холодно. Антон едва переварил происходящее.  Он смотрел на Ромку долго, топко, и не мог решить, что ощущать. Все было до того сумбурно. В нем трепыхалось желание выгнать его, и в то же время чувствовал щемящую радость и непонимание от того, что он пришел. В груди было тесно, а горло обожгло от нахлынувшего воздуха. Все, что Антон успел построить в себе: броню из равнодушия, дистанцию — рассыпалось за секунду. Мир снова сузился до одного лишь Ромки, до его дыхания, до варенья, смешного и неуместного, зажатого под мышкой. Кровь пошла по лицу, дыхание сбилось, и Антон мгновенно протрезвел, сон как рукой сняло.  Он промолвил растерянно и вместе с тем укоряюще: — Ты что, пешком через лес шел? — ошарашенно вылетело, и Ромка, поймав его взгляд, ответил честно, но опасливо: — Да, но... Так просто быстрее. Намного. Антон сначала даже не поверил, просто смотрел на Ромку, — весь в ветках, некогда бывшие черные кроссовки в грязи, — и не сразу осознал, что тот, в самом деле, шёл через лес. Сердце сразу упало куда-то вниз, к горлу тошнота подступила, едва он вспомнил, чем закончился подобный раз, а следом, почти мгновенно, поднялась злость — жгучая, неуправляемая и обжигающая, как пламя в соломенной кукле, которую сжигают на масленицу. — Ты с ума сошёл?! — вырвалось у него, голос дрогнул от резкости. Ромка замер в дверях, всё ещё запыхавшийся, точно не понимал, за что его так отчитывают, а Антон остановиться не мог. Перед глазами стояли картинки прошлого. — Там, в том лесу, этого… Маньяка видели! — Антон шагнул ближе, чувствуя, как в груди всё гремит. — Ты вообще башкой думал? Ночь уже! Всё его тело было напряжено, плечи приподняты, руки сжаты, в груди неприятно звенело. Смесь паники и раздражения: как можно было быть таким безрассудным? — Да я нормально дошёл, — пробормотал Ромка, стараясь улыбнуться, но неуклюже. — Чего ты… Я быстро. С вареньем вот... Ромка пожал плечами, будто в этом не было ничего особенного. И от этой дурацкой фразы злость только усилилась. Хотелось встряхнуть его, заставить понять, что дело не в варенье, не в прогулке — в том, что сердце чуть не выскочило от одной мысли, что он мог не дойти. Антон гневно глянул на часы, висящие в прихожей. Уже девять вечера, блять! — Быстро?! — перебил Антон, голос сорвался на хрип. — Если бы тебя кто-то выследил, ты бы не успел даже понять, что случилось, тебя бы уже рук и ног лишили, болван! Ромка тоже начал слегка закипать. — Ну не выследили же! Антон сжал кулаки, чувствуя, как пульс отдает в висках. Перед глазами вспыхнули обрывки мыслей: тёмная тропа, фонарь, прохладный воздух, шаги за спиной. Ему мгновенно поплохело. — Там маньяк! — он сорвался в крик, уже не пытаясь контролировать тон голоса, колотило от шквала эмоций, он просто не мог их обуздать. — Ты хоть понимаешь, что тебя могли…  Не договорил. Горло сжало. Вместо слов вышло только короткое, нервное дыхание. Он будто враз истратил всю энергию. А Ромка, пораженный его реакцией, оторопел совсем. Антон отвёл взгляд, чтобы не сорваться. Ты же не мой. Не обязан за тебя бояться. Но, чёрт возьми, я тебя люблю и знаю, что могло с тобой произойти. Я больше не могу этого допустить. Возможно было глупо так трястись, нападать, не позволяя и слово вставить, но Антон дико вымотался сегодняшней непонятной клоунадой, когда Ромка улыбался, как болван, а он подыгрывал.   И от этого недовольство в груди только шире стало.  — Ты вообще зачем пришел?  Антон приобрел враждебный вид, вскинул подбородок. Мысли, наконец, прояснились. Радость от Ромкиного прихода рассеялась. Ему осточертели эти метания. Он не ждал, что Ромка в момент все поймёт и придет петь ему серенады, но точно был достоин того, чтобы с ним адекватно попрощались, а не кинули, и после, на следующий же день улыбались и втирались, как кот, выпрашивающий лакомство. — Так варенье принести… — слегка растерялся Ромка, но и сам начал неосознанно хмуриться. Точно понял, о чем сейчас пойдет речь.  — Девять часов, — с нажимом решил указать Антон, кивнув в сторону настенных часов, — вчера меня игнорировал, не попрощался даже… — Ромка отвел взгляд, будто не желая смотреть ему в глаза, и Антон уж совсем взвился. Все накопленное обрушилось на него в момент, — А сегодня дурака включил, любезничал, с улыбочкой этой своей… Ромка, огретый порцией обвинительных фраз, отфутболил нелепо, совершенно по-детски:  — А мне надо было с тобой, как с чмом обращаться? Не улыбаться?  Господи.  Да он же намеренно сейчас всю эту парашу стелет, чтобы Антона виноватым выставить. Мол, я ведь такой хороший, улыбался, не игнорировал, что ещё ты хочешь от меня?  Нет уж, не проканает. — Ты ведь сам понимаешь, что я не это имею в виду! — голос Антона слегка повысился, он кашлянул, — Я о том, что ты сам по себе непонятный. Я не понимаю, что ты от меня хочешь, не понимаю твоих намерений. Ты, блять, меня будто в ежовых рукавицах держишь…  — Тебе вечно все не нравится! — возмутился Ромка нервно, — Я с тобой по-человечески, а тебе все, блять, не так! Антон и не думал, что Ромка бывает и таким. До того нелепым, когда сказать нечего. Ему ведь никак не откреститься, не отбиться аргументом. У него его и нет. — Ты болван, — качнул головой Антон. Как же Ромка его запутал, как же задрал, — мне похер на твое «по-человечески», мне только объяснения нужны, а не твоя улыбка дебильная, будто ничего не случилось! — в груди горело от несправедливости. От того, что Антона не могут понять, и от того, что не получается донести до Ромки очевидное. И от этого тягостно, от этого зарыдать хочется, — И тебя я, блять, ни к чему не обязывал. Ни на что не намекал. Что сложного честно сказать, что тебе просто не понравилось?!  Ромка сжал зубы. От того, каким серьезным сделалось его лицо, в секунду все внутри похолодело, но Антону было похер на его недовольства. Он высказал не все, даже вполовину не все, что нёс в себе со вчерашнего дня.  — Тох, давай зайдем.  — Вот что ты себе там думал? — не мог успокоиться Антон, — Банку варенья принесешь и всё уляжется? Забудется? Если так, то не всралась мне банка твоя!  — Тох... — хмуро отозвался Ромка, и Антон нервно перехватил его взгляд, — Не ори, всех ворон распугал уже.  Антон даже не смутился. Нисколько. Он прекрасно знал, почему и зачем голос надрывает, это Ромка, как идиот. Раздражает. — Заходи, блять, — огрызнулся он, освобождая проход, и, стоило Ромке ступить в дом, бросил глухо, намекая на его ночные похождения в лесу, — больше так не делай. Никогда. Ромка не ответил, будто понимал, что сглупил. Возможно, Антон смог достучаться до него этой тирадой, но, в действительности, Ромка себя виноватым явно не ощущал. Вот скотина.  Однако Антон не жалел о выпущенных в пылу горячки словах.  Ромка, так ни на что и не ответив, нерасторопно прошел на кухню, Антон — за ним.  Вряд ли Ромка помнил, как выглядит дом Антона во всех подробностях — где что стоит, как всё устроено. Но двигался он удивительно свободно, будто бы уже бывал здесь не раз, а как минимум три. Он водрузил варенье на стол и неторопливо обернулся на Антона.  И о чем им говорить? Может, Ромка пришел оправдаться? Объяснить свое глупое, почти что ребяческое поведение? Было бы просто замечательно, но сомнительно, судя по тому, как Ромка снова начал колебаться и нервно опускать глаза, будто все еще не мог совладать с собой и своими эмоциями при виде его лица. Оно кидало его в тот день, на ту поляну, напоминал о прикосновениях, о жарком дыхании... — Чем ты вообще думал, — начал Антон первым, шагнув к нему несмело. Он нахмурился, чувствуя, как внутри продолжает тлеть раздражение, — сейчас родителей дома нет, — Ромкин взгляд будто прояснился, — но ты же этого не знал, забыл, что ли, как мама к тебе относится? Ромка качнул головой. — Я не собирался тут надолго оставаться, просто хотел варенье передать. Сегодня на рынке покупали... Да и Оля мне говорила, что она с родителями уедет, а ты дома останешься.  Так вот, почему Ромка так беспечно заявился к нему. Это все объясняет.  Антон непонимающе уставился на него. То есть, он притащился сюда, ночью, через лес, просто чтобы передать чертово варенье? Ромка, походу, уже с головой не дружит.  — Ты хочешь сказать, что приперся сюда, через лес... — начал было Антон, как Ромка закатил глаза: — Ты еще раз десять это повтори, — съязвил он, стряхнув с рук видимую только ему грязь.  — Может, и повторю, — ни капли не смутился Антон, — ветки хоть убери с головы своей, и с одежды тоже... Ромка растерянно пошарил пальцами в волосах, вытаскивая небольшую еловую веточку. — Чай будешь? — Антон вздохнул, не имея ни малейшего желания принимать его в качестве гостя. Да и поздно уже, чтобы прогонять. — раз уж пришел. — Я... — Ромка застопорился на секунду, сглотнул, — не за этим пришел. Я, вообще... — он прикрыл глаза, будто перестал понимать, как формулировать предложения. Снова взглянул на Антона. Глаза похожи на черный металл, зрачки расширены. И Антон хоть и не до конца, но осознает, какой напалм горит в Ромке прямо сейчас, — Блять. Антон ждал, что он продолжит мысль, но Ромка будто... Затормозил, а потом сделал шаг. К нему. Короткий, а после — широкий, быстрый.  — Я… — Ромка осёкся, провёл ладонью по волосам, дыхание сбилось. — Я всё ещё не понимаю. Мне нужно понять… Просто… Тох... Еще шаг. Ромка ворвался в его личное пространство, как буря, с тем безрассудным отчаянием, что рождается не из чего-то искрометного и рассудительного, а из внутреннего надлома.  Удар был ощутимым: в одну секунду Антона вдавили в стену с неистовой мощью, воздух мгновенно вышибло из груди. Это было грубо, бесконтрольно, не жеманничая. Разум мгновенно наводнился, и Антон, не совсем соображающий, что происходит, тонул в плёсе стыда.  — Рома, что ты, блять, творишь... — сквозь тупую боль в затылке зашипел он, пересекаясь с Ромкиными обдолбанными глазами.  Взгляд Ромки потемнел, стал рассредоточенным, и в нём пылала такая невыносимая жажда, что перехватывало дыхание. Антона словно парализовало, когда холодные, сраженные тремором пальцы Ромки внаглую нырнули под футболку и оцарапали кожу.  Тепло, исходящее от него, не грело. Оно осаждало, заполняло, вытесняло все важное, все накопленное. Мысли уплотнялись, слова теряли твердость, а границы — очертания. Все превратилось в продолжение внутреннего трепета, мучительного и неизъяснимого.  И при этом Антона сжирало от несправедливости и желания огреть Ромку по голове как можно сильнее.  В движениях Ромки не было ни осмысленности, ни намерения. Как будто инстинкт, дикий и неотредактированный, словно в собственном теле стало нестерпимо тесно. Он стоял близко, слишком близко, почти впритык. От него исходил беспорядочный импульс. Неумолимый, как от металла, только что вынутого из печи. В глазах мелькала не злость и даже не страсть, скорее беспамятство, как если он смотрел не на Антона, а куда-то сквозь, но при этом голодно. Антон чувствовал, как их дыхания смешиваются, как в горле встаёт что-то раскаленное до предела и опасное, невысказанное. Всё внутри отзывалось на его близость страхом, болью, тягой. И злостной обидой.  Ромка совсем уже охуел. — Рома, — голос Антона сорвался, стал ниже, твёрже, когда он перехватил его запястья. Ладони дрожали не только у Ромки, но и у него самого. Из‑под ткани футболки проступил жар, и этого прикосновения оказалось достаточно, чтобы внутри все сжалось. — Ты не в себе… Он не успел договорить. Ромка не слушал, либо просто не мог слышать. Его пальцы словно искали опору, скользили по телу Антона неровно, урывками: по напряженному животу, по слабо выпирающим ребрам. В этих движениях не было нежности, но и злобы — тоже. Только отчаянная растерянность и неуклюжая жажда близости. Антон затаил дыхание. Сердце гулко билось где-то в горле. Он чувствовал: Ромка будто бы борется сам с собой. Не уверен, к кому он тянется, зачем, и чего вообще хочет на самом деле. — Блять, — выдохнул Антон тихо, не выпуская запястий из намертво сжавшихся рук. — Еще раз... — с придыханием пробормотал Ромка. Его взгляд вновь растерял всякую осмысленность, и Антон, в момент преисполнившись желания, едва не потерял голову, — Давай... Еще.  Отчаянное, инстинктивное стремление потрогать, ощупать, получить свое. Действовал на импульсе, ослепленный непонятно чем.  Ромкино тело душит, содрогает воздух. Взгляд мечется, не задерживаясь ни на чём, словно он не видит, а ищет судорожно, без цели. В глазах полностью отсутствовал фокус, угадывалась лишь явственная дрожь, как илистый пруд, в который бросили камень. Ладонь рухнула на грудь Антона, как будто с намерением выдавить воздух не ласково, не прося, а грубовато, как тогда, на поляне. Протаскивает ниже по коже, заставляя Антона крупно вздрогнуть и вместе с тем вызвать полчище кусающихся холодом мурашек. Движение было прерывистым, неровным, словно в Ромке гудело желание, не терпящее отлагательств, как будто он не мог остановиться. Не сейчас, когда руки, трясущиеся от внутренних ломок, требовали тепла. — Рома, хватит, — с нажимом проговорил Антон, желая достучаться до его воспаленного сознания.  От Ромы пахло лесом, ветром и чем-то невыносимо знакомым. Его волосы слегка касались лба Антона, дыхание обжигало кожу. Всё тело отзывалось на его прикосновения, на эту дерзкую близость напряжённо, нервно. В секунду вся острота момента перекочевала во что-то совершенно неправильное. Ромка смотрел на него, тяжело дыша, и будто боролся сам с собой. Из Антона почти что вырвался недовольный возглас, все превратилось в руины, когда Ромкины руки пропали, и... Потом всё в нём сорвалось. Это было требование, узурпация чего-то необходимого. Он резко потянулся вперёд, и пальцы вцепились в бёдра Антона решительно, как в нечто своё, давно желанное. Движение получилось импульсивным, топорным, сродни молнии, вонзившейся в мраморный фронтон. Взгляд Ромки остановился на чужих губах, несдержанно скользнул по линии челюсти, по дернувшемуся от попытки глотнуть воздуха кадыку. И рванул Антона на себя с грубой, решительной силой, заставляя выронить беспомощный выдох. Он прижался плотно, настойчиво, почти с нажимом, ширинкой к ширинке, как будто именно в этом касании он надеялся найти разгадку, окончательный ответ на вопрос, который разъедал его изнутри. Антон зажмурился, будто от пощечины. Он чувствовал каждую складку джинсы, слышал Ромкино разбитое дыхание, он не двигался, лишь замер в подобном положении.  Его руки вновь залезли под футболку, огладили живот, ходящую ходуном грудь. Сердце гремело, неистовость прикосновений увеличивалась, рот наполнялся слюной.  Антона колотило.  Не от страха, не от смущения, а от ярости: густой и липкой, будто налитой в грудь расплавленным свинцом. Он чувствовал, как Ромка держит его крепко, жёстко, словно страшась того, что тот отстранится. И это выводило из себя. Потому что в этих прикосновениях не было желания осознанного, зрелого. Ни жара, ни вожделения, ни того озноба, что обычно пробегает между двумя, когда они хотят друг друга до немоты в челюстях.  Был только срыв, паника, очередное стремление обуздать любопытство. Попытка разобраться в себе. Слепой и тупой порыв, в котором не было и капли нежности. Ромка его не хотел. Он жаждал прикоснуться, но сам не знал, с чего начать. Только метался, путался в намерениях, как будто сам себе мешал. В его движениях не было возбуждённости, не было той ясной готовности к близости. И всё же в этом стремлении чувствовалась одержимость, будто он хотел поглотить Антона целиком, до последней жилки, не понимая, зачем и к чему это приведёт. В этой близости было что-то болезненно-сосредоточенное: Ромка будто прижимался всем естеством не ради самого ощущения, а ради понимания. Как будто его тело — это лакмусовая бумажка. И от этого хотелось закричать. Хотелось укусить. Хотелось вырваться, ударить, встряхнуть, заставить Рому увидеть, что он не эксперимент, не кусок глины для лепки. Что он тоже человек, со своими чувствами, желаниями, болью. Давление на тело было прямое, бесцеремонное. Не ласковое, не спрашивающее. Ромка просто пришпандорил его к стене намертво, более не сдвигаясь с места.  Он поднял руку, положил её на шею Антона, сначала едва касаясь, как будто проверяя, можно ли. Подушечки пальцев прошлись по коже неспешно, вдоль позвоночника, вдоль коротко остриженных волос. От каждого нового прикосновения мурашило, током прошибало. Ромка снова полез под футболку, почти по-свойски огладил бока. Его ладони были нагреты до предела, слегка влажные и трясущиеся, как бывает у неопытных подростков, когда волнение ударяет в голову и стук крови в ушах заполоняет разум.  Тепло, исходящее от ладони, разливалось по коже, тянуло низ живота, пульс сладко отозвался внизу. От тяжести, от напалма.  Когда Ромкины пальцы соприкоснулись с поясницей, Антону захотелось выгнуться навстречу, и он едва этого не сделал. Сдержался. Но напряжение, скопившееся в теле, стало почти болезненным. Антон стоял молча, с каждым вдохом всё глубже погружаясь в тот самый знакомый, тошнотворный осадок.  Тело трепетало от приятного томления, но разум оставался трезв и жесток. Он все ещё чувствовал руку Ромки у себя на спине, на лопатках. Тепло его пальцев, их тяжёлую, будто вымученную нежность… И понимал, что, продолжая потакать Ромкиным желаниям, перестает уважать свои принципы, себя. Сердце пульсировало от отторжения, а тело — от желания. И от смешения противоречия хотелось выть. Опять не говорим.  За весь день так и не поговорили.  И после всего пережитого Ромка заявился к нему домой в ночь, притащил эту сраную банку варенья и просто накинулся на него безо всяких объяснений?  Они даже не обсудили то, что произошло на поляне.  И снова, не ответив ни на один вопрос, Ромка потянулся к Антону, как к удобному способу сбежать от своей неопределённости. Ведь Антон его любит. Антон стерпит и примет. Антон хороший. Антон все поймёт.  Ох, блять.  Как же заебало.  Он почувствовал, как внутри все крошится.  Антон не был ни слабым, ни покорным. Его захлестнуло беспощадной, необъятной злостью, страхом, обидой, всем сразу.  В момент он резко вывернулся, с силой вцепился в напряженные плечи Ромки, меняя их местами и вдавливая в стену с яростью, что давно зрела под кожей.  — Я тебе «нет» сказал, — рявкнул Антон ему в лицо, выдыхая порывисто, злостно, — хули ты со мной как с шалавой обращаешься?!  В этом движении не было колебаний. Не было мягкости. Только напор — тяжёлый, прямой, мужской. И в ту секунду, когда Антон не целенаправленно прижался, Ромка почувствовал всё. Твердость. Жар. Напряжение. Чужое возбуждение ударило, как пощёчина. Оно было физическим, весомым, невозможно игнорируемым. Антон дышал тяжело, с надрывом, но в его движениях не было ни капли сомнений. Он знал, что делает. Он знал, чего хочет. Ромка выдохнул хрипло, сдавленно. Он явно не до конца осознал, что произошло, но глаза его были распахнуты до предела: — Ты это… Чего? Это прозвучало до того глупо и по-детски, но очень в духе Ромки: запутавшегося и неожидавшего какой-либо реакции, потому что у него самого все оставалось стабильным, спокойным. Антон в упор посмотрел на него, и над ним точно грозовые тучи взвились. Желваки заиграли на скулах. Его голос хлестнул одним ударом — низким, хриплым, злым: — А ты сам, блять, как думаешь? В этом голосе не было ни игры, ни соблазна. Только злость. Только бесконечная усталость, желание определить границы. Только ярость от накопленных Ромкиных прикосновений, впоследствии оставшихся без ответа. И, судя по всему, Ромкин пыл поутих, и воспаленный мозг начал обрабатывать реальность.  В момент его взгляд изменился, и в нем читалось всё.  Как он забился внутренне, так и внешне. Он не отталкивал Антона. Да и не потому, что не мог, а потому что в момент оцепенел. Потому что он сам вызвал это ощущение, сам дошёл до этого рубежа, облапал, прижал, и теперь не знал, что делать. Он беспомощно вжался в стену, лицо побледнело, глаза стекленели, дыхание стало неровным.  Ромка впервые за последние десять минут цепанул взглядом запястья Антона, и едва не задохнулся.  Он их заметил.  Синяки. Следы от его собственных пальцев. Его хватки, грубого напора. Все это было его.  Он сморгнул.  Потом ещё раз.  — Это что… — он запнулся, язык будто распух. Весь тот азарт и напористость рассеялись в одну секунду, — Это я… — он поднял на Антона испуганный взор, и повторил сипло, — Это я, блять?  Антон не знал, что сказать. Слова не находились. Он лишь молча наблюдал, как в Ромке на глазах разгорается паника: не та мимолётная, а глубокая, всепоглощающая, куда серьёзнее и страшнее, чем прежде. — Отойди, пожалуйста. — прошептал он раздавленно, прижавшись к стенке покрепче, норовя слиться с ней. И Антон, прекрасно понимая, в чем дело, сделал шаг назад, стараясь как можно скорее успокоиться, чтобы Ромку больше не пугать.  Но Ромка продолжил биться в кручине: — Я… Я не… — Ромка начал заикаться, как тогда, в стерильной больничной уборной. Дело было даже уже не столько в том, что произошло. И не в том, что Ромка ощутил. Почему-то синяки повергли его в ужас, — Я не знал… Я не хотел… — он глотал воздух, как будто пытался заткнуть им вину. — Я просто… Блять, я же… Я же как он сейчас.  Он внезапно вцепился в собственные волосы, сжал их с такой силой, будто пытался наказать себя. Смотрел в никуда, ослепленный страхом. Антон не сразу понял, что именно Ромка имел в виду, говоря «такой же, как он», но когда смысл наконец прорезался сквозь шум, по телу пробежал ледяной озноб, словно его выставили сторожить в морозную ночь где-нибудь в Норильске. — Прости. — вырвалось из Ромки полузадушенно, а затем посыпалось градом, — Прости, прости, ПРОСТИ.  Все причины его переживаний наложились друг на друга: чужое возбуждение, собственный интерес, и синяки, оставленные его руками.  Антон долго стоял молча. В нём всё ещё кипело возбуждение, остаточный гнев, горечь, но всё это мгновенно вытеснилось тем, что он видел перед собой. Ромка превратился в вихрь.  Он крутился на месте, будто не знал, куда деть своё тело — то ли в стену вжаться, то ли убежать, то ли исчезнуть. Шаг вперёд — встречает сопротивление в виде Антона, – назад, снова вперёд. Он метался, и просто не понимал, как конкретно ему реагировать на ситуацию и что говорить.  — Рома… — Антон весь заледенел. В секунду он начал мыслить судорожно, отчаянно. Он предвидел подобное, он знал, что Ромке от синяков станет худо, но не думал, что его накроет настолько. Не до черных, пугающих сравнений, не до того, чтобы уподобить себя… Ему. Боже, какой кошмар. Он же не понимает, насколько это не то, насколько далек он от этого. — Спокойно, мне не больно. — постарался голос держать ровным, чтобы убеждало, иначе Ромка, скорее всего, только больше начнет себя топить, — Они же совсем не серьезные…  Антон не врал. Синяки были не столь яркими, и никакого физического дискомфорта не приносили. Тем более, их было не много.   Ромка поднял на него глаза с налетом безумия. — Не больно? — Ромкин голос сорвался, захрипел, — Сука, Тоха, я же тебя покалечил, какая разница? — Антон тревожно нахмурился, плотно раздумывая над тем, как поумерить Ромкин пыл, — Какая разница, серьезные они или нет? Я так не хотел. Тебе же не заебись, нахуя ты делаешь вид, будто все нормально, бля? Он вдруг сделал вдох.  Ещё один.  Задышал нервно, порывисто, шумно и часто, вцепившись в собственную кофту, будто ему вмиг перекрыли кислород.  Антон, подвергшись панике, попытался прикоснуться к нему, и сразу же оказался огрет: Ромка грубо отстранил его руки, едва они оказались на его плечах.  Сука. Что делать? Он ведь полностью сейчас закрыт для Антона. И любые заверяющие слова в итоге обрушатся против. Ромка все воспримет в штыки. Нужно как-то… Осторожно. Ромка был уже не человеком, который навалился на него, не тем, кто прижимал, трогал, пробовал. Он стал комком. Сутулым, сжимающимся, трясущимся комком боли. Словно что-то в нём распалось и выплеснулось наружу. Что-то невыносимое, старое, неразрешённое.  И при этом не позволял подступиться, хотя нуждался в помощи.  Как часто происходят подобные срывы? И как Ромка справляется с ними? Что является катализатором? Почему синяки Антона подвели его к такому дикому умозаключению?  Ромка ошибочно посчитал, что его порыв потрогать, чтобы понять себя — делает его похожим на Толика.  И он, будучи совершенно неопытным и не осознающим, сколь различны эти понятия, путался, ведомый паникой. И пока его мозг вбрасывает воспоминания о тех днях, он продолжит считать близость между ним и Антоном грязной, неправильной.  Его плечи, — что было абсолютно нехарактерно ему, — дрожали, дыхание срывалось на всхлипы, но он не плакал. Ромка никогда не позволял себе подобного проявления слабости. Но сейчас весь без остатка состоял из одних лишь: «нет, извини, я не хотел».  И в какой-то момент показался Антону младше. На пять лет так точно. — Рома… — ещё раз, нетвердо, но Ромка находился совершенно не здесь. Нужно отвлечь. Нужно как-то вразумить. — Блять… — выдохнул Ромка сначала почти шепотом, глухо, как будто сам себе.  Потом снова, чуть громче, с дрожью в голосе: — Блять… И ещё раз — уже с надрывом: — Бля-я–ять… — почти выкрик. Голос сорвался. Плечи вздрогнули. Он скатился вниз, по стене, с шумом опустился на пол.  Слово слетало с его губ снова и снова. Как будто пытался уместить всё: ужас, стыд, панику, отвращение к себе и раскаяние.  Оно рвалось наружу, как будто выкашливалось, как будто было гулом, которому не хватало воздуха перейти в полноценную истерику. — Блять, блять, БЛЯТЬ! — заорал он наконец полноценно. Это уже было не ругательством — мольбой. Против невыносимости момента. Против себя самого. Антон ранее не сталкивался с таким эмоциональным коллапсом, но уже знал, что делать, как действовать, каким образом успокоить.  Сердце колотилось беспощадно, но Ромке было хуже.  Нужно срочно сгладить, показать, что их случай другой.  Антон медленно опустился перед ним на пол, заговорил тихо, стараясь не давить, не нажимать на больные точки. Ему главное спасти, укрыть от всего, что его гложет, тяготит.  — Ром, — тише проговорил Антон с мягкостью в тоне, — ты не один, слышишь?  Он вздохнул, понимая, что Ромка пуще взовьется, если Антон беспорядочно начнет лгать о своих самоощущениях, если скажет, что все в порядке. Потому Антон решил быть честен.  Так будет лучше для всех. — Ром, ты правда был грубоват, но я этого не заметил толком поначалу. — он занервничал, придвинувшись поближе, скрестив ноги на полу, когда как Ромка сидел, подобрав к себе их и уткнувшись лицом в колени, — Не сказать, что меня это спугнуло, или, не знаю… — он попытался подобрать нужные слова, — Оттолкнуло. Я тоже этого хотел. — прошептал Антон, накрыв ладонью взъерошенную макушку Ромки. — Все, что ты делал… — он робко пригладил торчащие волосы на затылке, пальцы подрагивали, сердце билось учащенно. Он закончил дрогнувшим от волнения голосом: — Мне понравилось.  Когда ответа не последовало, Антон пробормотал осторожно: — Ром, ты меня слышишь?  Нужно четко, прямо, чтобы дошло сразу, и Ромка перестал себя корить.  Он не был уверен, стоит ли сейчас поднимать эту тему. Может, проще увести разговор в сторону, сгладить углы, перевести всё в иное русло. Но в одном Антон не сомневался: такие вещи нельзя ставить рядом. Ромка не имеет права сравнивать. Не это. Не так. Антон приоткрыл губы и произнёс смелее: — Ты больше не в той комнате. — Ромка слегка дернулся, — Ты сейчас со мной, не с кем-то другим.  Антон смелее прошелся по его колючим волосам, медленно втираясь в доверие, чтобы Ромка не оттолкнул.  — И только не вздумай себя винить за эти глупости, слышишь? — Антон смотрел на него с такой теплотой, с таким терпением, что иначе как любовью это и не назовёшь. Ему было больно видеть, как Ромка терзает себя, — Ром… Я же знаю, что ты просто понятия не имеешь, как любить. — Он натянуто улыбнулся, вспоминая, как тот однажды с детской искренностью признался, что ни разу и никого по‑настоящему не любил. — И, как мне кажется, толком даже не… — он запнулся, подбирая слово, — Не желал. Не по-настоящему. И я понимаю, ты напуган. — Он заговорил тверже, чтобы пробиться сквозь страх, — Но только не вздумай ставить себя рядом с ним. Это не одно и то же. Ты — не он. Конечно же такая глубокая травма не закроется и не смоется одним лишь разговором, но Антон готов был проходить через это каждый раз, если Ромке станет от этого чуточку легче.  — Ты не понимаешь. — прогундел Ромка. Он подхватил разговор, уже хорошо, — Я поступил, как чмо. С тобой. И вел себя, как… — он качнул головой, но от коленей отлипать не собирался. Спрятался, ведь так безопаснее, — Блять, я даже думать не хочу.  — Хуёво, да. — не стал отрицать Антон, вновь сократив расстояние. Кажется, Ромка начал привыкать к его голосу, к тому, что Антон близко, рядом. — По-мудацки, если честно. — Антон начал замечать это ещё раньше, однако именно сейчас полноправно убедился во всем. Ромка был другим. Не таким, как он, — Я уже чувствую, как буду тебе парить мозг, но я все равно разжую тебе, как следует, чтобы ты себя с говном не начал смешивать. — Антон вздохнул, — Ты просто… Неопытен. Как и я, в принципе, но с тобой все как-то по-другому. У тебя взгляд на все… — он защелкал пальцами, силясь подобрать слово, — Иной.  — Тох… — Ромкин голос стал чуть тверже, смелее. Уже не таким сломленным, не на грани. — Я, блять, больше никогда так не сделаю. — Он наконец посмотрел прямо на Антона, решительно, срываясь на дыхание: — Никогда. Никогда. — Антон почти поразился этой внезапной собранности, но он сразу понял, что это напускное. Руки Ромки по-прежнему дрожали, глаза оставались красными. И не плачет же. — И всё это, блять… — он сомкнул веки с силой, — Я даже не думал о таком… В таком ключе. — Ему было мучительно тяжело подбирать слова. Говорить об этом казалось почти невозможным, но он выдавил из себя: — Пока не увидел, что ты… Антон стыдливо опустил глаза, щеки запылали.  — Ага, да… — он не стал юлить. Всё-таки, он желал Ромку так же сильно, как и любил. Особенно сейчас, в этом возрасте, когда гормоны не дают спокойно дышать, когда всё внутри гудит от “хочется, хочется”. — Я бы не был особенно против, и я, если честно, тоже напуган ужасно. Но для начала хотелось бы просто поговорить. Через рот. По-человечески. А ты… — он усмехнулся безрадостно, — Как налетел… — Ромка резко поджал губы, нахмурился. — Вот я и разозлился. Очень. — Мне просто… Блять, — чем глубже становилась тема, тем меньше Ромке хотелось об этом говорить, — тяжело. — его взгляд вдруг стал светлым, искрометным. Губы приоткрылись, дыхание стало неровным, нервным. Ромка сглотнул, наконец, решившись произнести, — Но вместе с тем хорошо. С тобой.  Ромка проговорил это тихо, практически одними лишь губами.  Но от этого абсолютно несмелого, робкого «с тобой», стало невыносимо. В хорошем смысле. Ощущения накрыли Антона, как мягкий плед: тяжёлый, тёплый, плотный, как дома в зимний вечер. Сердце билось спокойно, размеренно, но в этом биении чувствовалась какая-то новая полнота, как будто раньше оно работало вхолостую, а сейчас — наконец по назначению.  От этого ощущения защемило горло, как перед слезами, но не от боли. А от того, что вот он — человек, которого он любит.  Которому он нужен.  Которому с ним хорошо. Пускай не романтически, пускай непонятно, но, всё-таки, хорошо.  И этого ответа Антону более, чем хватило. Это все, чего он ждал. Ни признаний в любви, ни обожания в глазах. Только честное, трепетное, завуалированное: «я не жалею».  Ромка не пожалел.  Ромка все это время не мог подобрать нужных слов, чтобы в полной мере описать, что чувствует. Он был напуган, но ему, несмотря на все сложности, хватило смелости признать, что там, на поляне, прикосновения Антона и его к Антону — не были ошибкой.  Они действовали в порыве. На улице, под открытым небом. В ужасе от мысли, что их кто-то застанет в такой неудобный момент. Но этот импульс казался таким правильным, пускай и глупым, самонадеянным, но с обеих сторон — желанным.  — Ты не спал, походу. — Антон неожиданно для себя прикоснулся костяшками пальцев к коже под Ромкиными глазами, потемневшими от бессонной ночи, — Вон, какие синячищи.  — У тебя тоже ебало не первой свежести. — нервно съязвил Ромка, но избегать его рук не стал, что радовало безмерно.  — Ну уж извини, я тоже не спал. Совсем. — невесело фыркнул Антон, медленно поднимаясь на ноги, — Давай поднимемся. Ко мне. Ромка, не так трактовав его слова, застопорился и запаниковал:  — Нет, я больше правда не буду… Ничего. — Да выкинь ты это уже из головы. — закатил глаза Антон, — Я прилечь хочу. Пошли, пошли… — подгонял он.  Ромка, вздохнув, нерешительно встал и поплелся следом за ним, стоило Антону прошествовать в сторону лестницы.  Голова все ещё шла кругом, в происходящее совершенно не верилось, но улыбка почему-то лезла упорно, хоть Антону и не обещали сорвать с неба звезду, не сказали, что он хотя бы чуточку нравится… Ромке со мной было хорошо.  А учитывая, что его коробит от любого тактильного контакта с людьми, это дорогого стоит.  Значит я, всё-таки, что-то да значу.  — Тох… — прилетело в спину робкое. Ромка впервые казался Антону меньше в размерах, нерешительнее, мнительнее и слабее, чем он есть. Может, потому что постепенно внедрялся в его жизнь и окунался в этот омут, никому неведомый и неясный? Ромка доверял Антону, — Да я, блять, вообще косноязычный. Хрен что толком скажу — как рот открою, так фигня одна лезет. Но то, что я сделал… — Ромка выдохнул, шагнул к нему. Пол под ногами скрипнул, — Это не значит, что ты мне не важен.  Антон улыбнулся, нагретый Ромкиным неуклюжим объяснением: — Я знаю. — и поднялся вверх по лестнице, слыша за собой неторопливую поступь Ромки.  Антон вдруг ощутил, как в нём расправляется что-то, сдерживаемое годами, будто нарастал свет, исходящий изнутри, заполняя пустоты. Ещё пару дней назад он был убежден в невозможности понравиться Ромке хотя бы капельку. А сегодня такой прорыв за столь короткий промежуток времени. Ромке не противна близость, Ромке… Хорошо.  И вот не верится в это.  Пускай шажок совсем крошечный, но какой же значительный в их отношениях.  Антон распахнул дверь, и Ромка, кивнув, молча зашел, тут же начиная осматриваться.  Точно, он ведь у Антона в гостях только второй раз, да и то, первый раз был не самым приятным. Поэтому комнату Антона ему узреть ещё не удавалось.  Комната была старая, обычная совершенно, не отличалась ничем.  Потолок низкий, белёный, с микротрещинами в углах. Стены оклеены обоями времён конца девяностых: серо-голубой фон с потертостями, особенно вокруг выключателя и кровати. Возле окна обои отклеились полосой, видно старый, ещё советский слой под ними. Пол — линолеум, серо-коричневый, местами вздутый, поскрипывает у двери. Напротив входа — кровать: железный каркас, матрас просевший, покрывало в сине-зелёных тонах, подушка набита сбившимся комком синтепона, всегда одна и та же. На ней валяются учебники, новый альбом с набросками. Над кроватью — самодельный постер Кобе Брайанта, сделанный из распечаток, приклеенных скотчем. Рядом висел старый советский календарь, вырезка из местной газеты и рисунки: карандашом, ручкой, оставленные на полях тетрадей. На столе валяются карандаши, банки с краской, кисти, которые стоило бы помыть. Комнату едва освещала настольная лампа.  Ничего примечательного, но Ромка разглядывал комнату с таким неподдельным интересом, что Антон мгновенно смутился. Слишком уж он был увлечен.   — Уютно у тебя так, — отозвался Ромка в тишине, проходя вглубь комнаты, — книжки, вон, на полке. И постер этот… — Ага. Не Майкл Джордан, конечно, но Коби — тоже легенда, — неловко улыбнулся Антон.   Ромка выглядел нервным, но любопытства скрыть не мог. Антон присел на кровать, с интересом наблюдая за тем, как тот перемещается по комнате, словно обстановка сможет что-то рассказать об Антоне.  Он коснулся подушечками пальцев поверхности рабочего стола, слегка тронул лампу, коробку карандашей, подаренных им же.  — Пользуешься, — проговорил немного хрипло, и, обернувшись к Антону, добавил, — они уже наполовину израсходовались.  Антон был немного смущен тем, что Ромка решил обратить на это внимание и озвучить, несмотря на неловкость. Все же, этот подарок был для Антона ценным, и являлся непосредственно предметом, возродившим в нем нежные чувства к Ромке.  — Пользуюсь, конечно, — ответил Антон, улыбнувшись очень робко, — я очень люблю эти карандаши, они качественные, и рисунки яркими получаются. Раньше я только дешманскими пользовался… Они вполовину не такие хорошие.  Ромка задумчиво закивал, как будто обрабатывался его словами.  — Может, присядешь? — спросил Антон, похлопав по свободному участку рядом, — Отдохнешь хотя бы.  Ромка молча засеменил к нему и, вздохнув, опустился на кровать. Его взгляд почему-то стал серьезным, топким и рассредоточенным. Смотрел на свои ноги, на стены, на угол стола и шкаф…  А затем, прикрыв глаза, повернул голову к Антону.  — Мазь есть дома? — спросил он низким, пробирающим тоном. И, указав пальцем на незначительный синяк, украшающий запястье, добавил, — Ты хоть делал с этим что-нибудь?  Антон не делал. Потому застопорился поначалу от поставленного вопроса, проследил за Ромкиным взглядом, который скользил по плечам, задерживался на запястьях… И не было в его глазах даже намека на двусмысленность. Только тяжелая сосредоточенность, как если Ромке было необходимо устранить все неудобства, причиненные Антону своими напористыми прикосновениями.  Будто хотел… Взять ответственность.  — Нет, — ответил Антон несмело, почему-то занервничав, будто Ромка мог его в этом упрекнуть. — Я не думал об этом даже. Просто свитер надел и подумал, что само пройдёт… Ромка неодобрительно качнул головой.  — Заботиться о себе нужно, Тох, — в его фразах не было давления. Только забота, забота… От которой Антон плавился, хотел прикрыть глаза, — мне не нравится, что ты такой побитый.  Антон не смог сдержать в себе хохота.  — Да, ты очень активно колотил меня на поляне. — счел он важным пошутить.  — Да завали, — сконфуженно ответил Ромка, заглядывая в глаза, — я это… Не контролирую.  — В плане? — поинтересовался Антон, ощущая себя разморенным сегодняшним днем.  — Я просто… — Ромка вздохнул, поджал губы. Что-то в нем протестовало, противилось выходить. — Блять, я не знаю, как объяснить.  Свет в комнате был тусклый, жёлтый, старая настольная лампа с потрёпанным абажуром давала не столько освещение, сколько ощущение уюта. И Ромка выглядел сейчас куда честнее, чем был когда-либо.  Словно только сейчас, в полумраке, он перестал быть тем, кем пытался казаться. И показал, кто он есть на самом деле. Мальчишка, который не знает, куда девать свои чувства, который не понимает их.  Под глазами лежали мягкие полутени, и от этого он казался усталым не столько от тяжелого дня, сколько от самого себя. Брови чуть сведены от напряжения. Свет обводил край его щеки, падал на висок, выхватывал проблеск в волосах и снова утопал в темноте. Антон часто это подмечал, но именно сейчас это ощущение стало особенно ясным.  Ночью люди становятся другими, словно с наступлением темноты внутренняя броня сходит медленно, как тепло с кожи после холодного душа. Улицы стихают, фонари расплываются в окнах мягким янтарём, и всё вокруг будто шепчет мягкое: «можно…». Можно говорить, можно не держать лицо, можно не притворяться кем-то другим.  Ночью уходит дневная сцепка с ролью, с правильными словами, с лживым «нормально» в ответ на «как дела?». Разговоры замедляются, и именно в этих паузах между фразами появляется правда, которую не вытрясешь из человека днём под солнечным светом, под взглядами, под социальными шорохами. Слова, которые казались бы лишними утром, вдруг становятся нужными, самыми важными. Жесты — не поддельными. И даже молчание — содержательным. — Просто… — прошептал Ромка смелее. Его левый глаз оказался подсвечен лампой, уходил в желтизну, — Просто я по-другому… — он сглотнул, — Не могу.  Антона оплело волнением.  — Почему? — Потому что… — вдох, выдох, — Меня трогали только так. — вырвалось чуть сиплое. Ромка отвернулся, спрятал лицо в тени, словно не хотел показаться уродливым в своей честности.  Сердце Антона отозвалось тихой болью.  — Прости, — прошептал он, чувствуя, как близится очередной тяжелый разговор, — я не хотел это затрагивать. Я не специально. Извини, что спросил…  Антон догадывался, но это никак не защитило его от подступившей тошноты и горечи. — Да не, просто… — Ромка пытался сделать голос более непринужденным, но у него не получалось, — Просто меня только так. До синяков.  Антон до боли прикусил губу.  Он прикрыл глаза, выдохнул шумно и длинно, прежде чем собрать мысли в кучу. — Ром… — Поэтому… — Ромка вдруг покачал головой, всматриваясь в черноту, — Поэтому получилось так. С тобой. — Антон не понимал, как Ромка лишь парой слов умудрялся вызывать такое сильное жжение в глазах. Тот повернулся. Приоткрыл губы, глаза заблестели под светом лампы, — Знаешь, — начал он хрипло, как будто нечем стало дышать, — я вот через это прошел. Через все это. Знаю, каково это, но сегодня почти поступил подобным образом. С тобой. Даже если я не то хотел, все равно все так и выглядело. Антону хотелось ещё раз обозначить, что эти вещи никак не пересекаются между собой. Что их отношения, когда Антон любит и действует по обоюдному согласию — совершенно другая ситуация. Но Ромке было параллельно. Ромка смотрел на синяки, вздыхал устало, и отводил глаза, как от стыда. Ему было тяжело от самого факта близости, от внутреннего отторжения, от того, что сегодня налетел, не разобравшись со своими желаниями.  Антон ничего не произнёс. Он просто наклонился и молча потянул к себе край одеяла. Оно было старое, выцветшее, чуть шероховатое на ощупь. Пахло домом, пылью, немного теплом.  Антон аккуратно закинул его через плечо Ромки, подтянул выше, прикрывая спину, потом медленно, осторожно, укрыл второе плечо. Ромка не шевелился. Только опустил голову чуть ниже, будто позволял Антону такую вольность, и сам в это не верил до конца. Антон дернул одеяло выше, закутал его шею, потом — затылок, макушку. Лицо Ромки оставалось открытым, но в полумраке, с мягкой складкой одеяла вокруг щёк, он выглядел почти по-детски. Антон продолжил: пригладил ткань по плечам, обогнул ею торс, плотно обернул пояс, словно пытался застраховать. Ноги просто накрыл другим концом так, чтобы создавалось ощущение защищенности. Антон болезненно улыбнулся.  Ромка сидел закутанный молча, почти не шевелясь. Только глаза — уставшие и распахнутые, глядели в темноту, как будто впервые за долгое время в ней не было ничего страшного. Он доверился движению, когда Антон взял его под локоть и мягко направил, опуская их обоих на кровать.  Они оба лежали на боку.  Глаза в глаза.  Ромка выглядел истощенным, и Антон, осторожно пройдясь по его плечу теплой рукой, произнёс тихо: — Все будет хорошо.  Ромка моргнул, застопорился.  — Тох… — Антон в ответ вопросительно промычал, и тот продолжил смелее, — То, что я делал сегодня… — он прикрыл глаза, — Мне просто впервые, блять, нравится, когда я трогаю кого-то так долго, — признался честно, с тяжбой в интонации, но искренне как никогда, — и когда трогают долго меня.  Антон кивнул, чувствуя, как бешено колотится сердце.  — Для меня это ново, — Ромка прочистил горло, — и это, наверное, не совсем то, о чем подумал ты. — он нервно облизнул губы, постаравшись донести мысль правильно, — Я не воспринимал тебя в том смысле, — едва Антон открыл рот, как Ромка пресек, — и сегодня и вчера… — он едва выдавил, — Я не хотел с тебя штаны стягивать, обращаться с тобой так. — Ромка прикусил губу, — У меня это… По-другому.  — Я понимаю, — прошептал Антон. Он это подметил ещё на кухне, когда не ощутил в ответ на свою тяжесть чужую. И совершенно не был разочарован. Потому что не требовал много. То, что Ромке понравилось — уже чудо. И тот факт, что он не возжелал Антона, что не хотел поступать с ним таким образом, а всего лишь стремился потрогать, как в прошлый раз, говорило о том, что Ромка шел на поводу исключительно светлых чувств. Не было грязи, рвения взять Антона. Только любопытство понять себя через того, кто ему дорог. Того единственного, с кем ему нравится. — ты просто хотел… Как на поляне.  Ромка не стал отрицать. — Да. Как на поляне. — его голос становился все тише, все… Расслабленнее. Исчезла твердость, — Знаешь, с того дня, как Толика в тюрягу упекли, я в своей комнате спать спокойно не мог. Кошмары снились. Да и сейчас, если без пиздежа, снятся. Слова Ромки были тихими, с длинными паузами, как будто он вытаскивал их из самой глубины, из мест, где до сих пор темно, липко, страшно. Голос его то дрожал, то глох, то срывался, будто рвался на части вместе с рассказом. И чем дальше он заходил, тем сильнее сжималось сердце Антона. — И мне пришлось в другую комнату переехать, потому что не мог без света. — Ромка поднял на Антона глаза, — А ту мама закрыла, ключ хер знает, куда дела. Но с того дня я туда больше не заходил. — и выплюнул, — Как трус.  Ромка не был трусом.  Он — никогда. — То, что ты вынес это всё… Уже не делает тебя трусом. Ты слишком уж много пережил. Не знаю, как бы с этим справился я. А ты вот… Ты смог, Ром. — нашелся с ответом Антон. Горло сжималось от желания заплакать в очередной раз, но он держался, потому что не хотел, чтобы Ромка подумал, словно подробности его отвращают, спугивают, отталкивают, — и хватит себя гнобить за всё. Что ты, мол, ничего сделать не смог. Ты даже понятия не имел, что происходит.  Ромка не стал отрицать.  — До сих пор помню все, будто это вчера было. И меня… — он поморщился, — Передергивает. Я не знаю, как от этого избавиться. У меня не выходит. Совсем.  — Все заживет. — заверил Антон, легонько сжав его плечо, — И синяки заживут, и это заживет.  Ромка сглотнул.  — Утром… — выдохнул он рвано, — Давай мазь нанесем.  Антон почему-то не смог сдержать смешка. — Че ржешь? — нахмурился Ромка. — Да вот… Вспомнил тут. Драку с Денисом. — он перевел дыхание, продолжая глупо улыбаться, — Как ты потом меня в медпункт потащил, и из всего смог предложить только обычный пластырь.  С того дня столько всего произошло.  Всё изменилось. И Ромка тоже. Вместо прежнего, небрежно брошенного «мужчин шрамы красят», и наклеенного наспех мятого пластыря, появилось что-то другое. Новое, тревожное, почти трепетное. Он смотрел на синяки: лёгкие, полупрозрачные, даже не настоящие по меркам его дворовых драк, и всё равно стремился их скрыть. Замазать, стереть, исправить, будто это не просто следы от его пальцев, а отпечатки собственной вины.  Слишком слабые, чтобы называться увечьем, но слишком личные, чтобы оставить их как есть. В его словах больше не прослеживалось легкомыслия. Была забота, непривычная и потому неловкая. Он теперь не отмахивался. Не отшучивался. Он замечал. И хотел исправить то, что сам оставил. Даже если раньше счёл бы это пустяком. И это тронуло Антона до глубины души. Боль притупилась, будто тёплой ладонью накрыли. Сегодняшняя обида отступила, вдруг стало легче, потому что теперь всё по-настоящему. — Тогда я не думал, что мы настолько близки будем, — фыркнул Ромка невесело. — вот уж правда… — вздохнул он, — Будто сто лет тебя знаю.  Антон нервно улыбнулся.  Хотел сказать: «знаешь», но горло сдавило по новой.  Однако Ромка, прищурившись, озвучил уверенно: — Но ты… — кожу Антона усеяло мурашками, — Точно меня знаешь. — жгучий шепот. В его интонации не было сомнений. Он был почти убежден в этом, но не мог доказать до конца, — И я узнаю, откуда.  Антон не станет ему в этом препятствовать.  — Узнай, — бросил он. Прозвучало, как вызов. — Узнаю. — повторил Ромка, как в тот день, на соревнованиях.  Антон чувствовал, как сильно слипаются глаза. В голове гудело от усталости, как от перегретого трансформатора.  — Ты же останешься на ночь? — Антон очень не хотел, чтобы Ромка сейчас уходил, — Родители только завтра вечером будут.  Ромка даже не стал раздумывать. — Останусь, — отозвался он глухо, немного хрипловато. — На улицу выходить вот вообще не вставляет. И в сон пиздец как клонит. Всё тело, как в киселе. Антон кивнул, преисполненный радости.  — Тогда давай спать, сегодня был очень тяжелый день. Для нас. Антон не думал. Ни о чем. Действовал, толком не дав себе разрешения.  Сначала накрыл ладонью предплечье. Без давления. Антон сделал это медленно, давая время почувствовать, чтобы Ромка не испугался, не замкнулся.  Ромка не дёрнулся.  Голос Антона прозвучал негромко, почти шёпотом: — Можно?  Не «можно обнять?», не «можно к тебе?». Просто: «можно?». И в этом слове крылось все. И забота, и просьба, и контроль над собой, который он не собирался терять даже из-за бешеного прилива нежности. Ромка не ответил сразу.  Глаза были уставшие, глубокие, как будто в них всё ещё колыхалась память о пережитом. Он кивнул. Совсем слегка. Но для Антона этого было достаточно.  Щеки чуть порозовели, ресницы дрожали, дыхание было неровным. Не испуганным, просто сдержанным. Настороженным. Как если ещё только учился не бояться прикосновений. Антон придвинулся ближе, медленно, будто не хотел спугнуть, и обнял Ромку одной рукой мягко, без лишнего веса, с предельной осторожностью. Пальцы легли на плечо, скользнули к лопатке. И остались там.  Антон не прижимался, не пытался нарушить границы излишне.  Он не стремился к большему. То, что было между ними сейчас, не просто устраивало — оно переполняло. — Спокойной ночи. — пробормотал Антон, наблюдая за тем, как Ромка проваливается в легкую дремоту.  — Спокойной, да… — ответили заплетающимся языком.  Их путь нелёгкий, неровный. Каждое прикосновение придется разбирать, и каждое небрежно брошенное слово может стать занозой. Они оба понимали: впереди будет ещё многое. Не разговоры, не признания, а то, что по-настоящему будет ломать. Бессонные ночи, затяжные молчания, чужие взгляды, их собственные страхи.  И, вероятно, ещё не один срыв. Ромкины истерики не уйдут так быстро, не рассеются от мимолетной доброты, откровенных разговоров и обещаний, что все наладится. Они будут возвращаться. Снова и снова. Яркими вспышками, как память о боли, которая продолжает упорно гнить.  Никто не обещал, что станет легче. И никто этого не ждал. Это было не про любовь, не про прощение, не про понимание — просто первый шаг через то, что когда-то казалось невозможным пережить. И в том, что не умело заживать, они нашли успокоение. Друг в друге. Глубокой ночью, когда сон держал крепко, Антон почувствовал, как тёплые руки тихо сомкнулись вокруг него.