Back time

Что вообще такое счастье?  Сейчас для Антона это слово, как контур без цветов. Однажды, — верил он, — в нём проступят все краски. Он спал сладко, глубоко, и ему впервые, спустя долгий промежуток времени, не снились кошмары.  Футболка намокла между лопатками и у воротника. Хлопок липко тянулся за кожей, каждый вдох отдавался под рёбрами мягкой тяжестью. Чуть шевельнулся под одеялом, — не особо понимая, откуда оно взялось, — и понял, почему было настолько жарко: чужая рука лежала на его спине, слегка прижимая его к себе. Ладонь то расслаблялась, то плотнее обнимала на выдохе. Он не сразу проснулся, только приподнялся на дне дремоты, как на мелководье, и ощутил ещё один слой заботы: его действительно кто-то укрыл одеялом.  Под веками образовывались красные пятна. Он вдохнул запах ткани и знакомого тепла, двинулся совсем немного, чтобы высвободиться, и снова утонул обратно: рука на спине осталась, одеяло не сползло, дыхание рядом шло в такт его собственному.  Антон едва разлепил глаза, когда свет из окна яркой полосой лег на лицо.  И затаил дыхание, завидя лицо Ромки, чей кончик носа почти касался его.  Умиротворенный, полностью погруженный в сон, он хмурил брови, дышал размеренно, и хватался за Антона так, будто нуждался. В нем, в его близости, в том, что он был рядом.  Антон скользнул взглядом по трепещущим черным ресницам, по скулам, линии челюсти…  Судя по всему, Ромка укрыл его ночью, потому что Антон, скорее всего, мерз.  Возможно от того, что Ромка находился в сонном состоянии, он не особо размышлял над тем, как именно они спят.  Просто ведомый какой-то внутренней потребности машинально обнял Антона так, будто искал в нём покой, которого ему самому не хватало. Им обоим.  Интересно, сколько время? Скорее всего, они проспали до обеда, что неудивительно: оба сильно вымотались за последние два дня. Скорее всего, в школе опять получат нагоняй. Особенно от Аристарха Вениаминовича. Он подготовил тест на сегодня, а они, — что было предсказуемо, — его пропустили.  Антон вздохнул. Тихо, чтобы не разбудить Ромку, который все ещё не спешил размыкать веки.  Синяки под глазами разгладились, стали светлее, щеки чуть румяные, виски влажные, а волосы неуклюже торчат в стороны.  А ведь обещали себе не прогуливать. К сожалению, не проканало. Нужно будет объясниться завтра по поводу пропусков. Главное, чтобы мама не прознала, а то таких люлей позже вставит… Антон кое-как выпутался из Ромкиных рук, как из лиан.  Он аккуратно сжал его ладонь напоследок, словно прощаясь, и очень осторожно выскользнул из объятий. Тело всё ещё хранило остаточное тепло, и ему на секунду стало пусто. Прохладнее, чем секунду назад. Приподнялся, стараясь лишний раз не шуметь, выдохнул, сел на край кровати и попытался расслабиться, дожидаясь, пока сердце перестанет стучать так громко. Неужто они спали в таком положении всю ночь? Антон встал на ноги осторожно, как будто боялся спугнуть сон, который все ещё крепко держал Ромку.  Половицы под ногами были послушны, ни звука, ни скрипа. Он прошёл к двери почти бесшумно, шаг за шагом, медленно, контролируя каждое движение. У самого выхода Антон остановился и оглянулся.  Не мог не посмотреть. Ромка выглядел беззащитно и трогательно, совсем не так, каким обычно казался днём — со сведенными бровями, с заносчивым взглядом, с этим своим запальчивым характером. Антон смотрел на него долго, в груди медленно поднималась нежность теплая, жгучая, почти невыносимая. Он не знал, как с этим жить, как вместить в себя всю эту любовь, чтобы не расплескать. Вчерашний день был особенно тяжелым.  Нужно будет заварить Ромке чай, приготовить что-нибудь. Скорее всего, тот спустится голодным и начнет ворчать.  Но с этим не было никаких проблем. А вот кое-что другое Антона все же волновало.  Почему-то даже несмотря на всю сложность и непонятность положения, в котором они вынуждены были находиться, он совершенно не хотел возвращаться к насущным проблемам.  Может… Сегодня получится отдохнуть? Хотя бы немного. Ненадолго забыть обо всем, позволить расслабиться и себе, и Ромке. Он практически бесшумно вышел из комнаты, тихонько прикрыв за собой дверь. Зашагал вниз по лестнице, прошел на кухню.  Антон вздохнул, завидя оставленное на столе апельсиновое варенье. За всей этой суматохой так и не додумался поставить банку в холодильник.  Ладно, ничего страшного. Он просто нарежет несколько ломтиков хлеба и намажет на них варенье. Желудок неприятно скрутило от голода, и Антон, спешно наполнив чайник водой, поставил его на конфорку и включил огонь. Пусть нагревается, пока он занимается бутербродами с вареньем. Он выудил нож из ящика, отрезал несколько кусков хлеба — неровных, но вполне сносных, — и переложил их на тарелку. Затем уселся на стул и начал быстрыми движениями намазывать варенье на ломти. Довольный своим творением, он аккуратно разложил ломтики хлеба обратно в тарелку веером. Так было красивее, да и мама всегда делала именно так. С предвкушением потерев ладони, Антон поспешил снять чайник с плиты, налил дымящийся кипяток в кружки, опустил в них ароматные пакетики и сел ждать. Ждать прихода Ромки. Как дурак. Он даже на мгновение смутился и чуть пожалел о своём поведении. Вёл себя так, будто между ними действительно что-то есть. Антон не был огорчён, но за собственную дрожь испытывал лёгкий, почти незаметный стыд. Ничего страшного. Зато Ромка спустится и сможет наполнить желудок уже готовой едой. Пусть не самой сытной, но Антон был уверен, что тому много и не потребуется после пробуждения. Он вздохнул и начал размышлять, что делать дальше. Дёргать Ромку сейчас совсем не хотелось. За последние два дня тот выгорел настолько, что стоило Антону лишь затронуть щепетильную тему, и Ромка тут же бы захлопнулся, ушёл бы под одеяло и заперся в комнате. Пусть даже и не в своей. Он был трудным, но до боли предсказуемым. Главное, чтобы он не заболел. Антон очень надеялся, что не обнаружит у Ромки температуры. Он ещё долго лорнировал глазами хлеб с вареньем, размышляя плотно и упорно, а потом заслышал характерный скрип половиц и слегка подобрался.  Ромка спускался медленно, ещё весь пропитанный остатками сна. Волосы у него торчали во все стороны, взъерошенные, как будто он всю ночь ворочался и умудрился подраться с подушкой. На щеке расплывался чёткий помятый отпечаток , придавая его виду ту мягкую, сонную небрежность, от которой он казался младше и спокойнее. Глаза были прищурены, не продрал толком, моргал тяжело. На последней ступеньке замер, втянул носом запах чая, зевнул так широко, даже не прикрыв рот, и только после этого побрел в кухню, словно на автопилоте. — Утро доброе, — фыркнул Антон, спешно подвинув тарелку к шествующему к столу Ромке, который обвел взглядом стол и, подметив содержимое тарелки, неловко сел напротив Антона, — выспался хоть?  — Доброе ага… — Рома утер глаза и метнул взор в сторону настенных часов, проговаривая с тихим смешком, — Обед уже, сколько ж я дрых-то…  — Зато отдохнул, — как бы Антон ни пытался выглядеть расслабленным, у него это получалось очень плохо. И он не до конца мог понять, помнит ли Ромка о том, что он обнял того во сне, или сделал это машинально? — не замерз хоть?  Ромка, несмотря на то, что проспал больше восьми часов, все ещё выглядел изможденным. Круги под глазами стали светлее, но все ещё оставались на лице, не сошли полностью. Это удручало, но, по крайней мере, сон явно повлиял благотворно на его внешний вид.  — Да не, — качнул головой Ромка, отвечая скорее на автомате, нежели твердо и сознательно. Тупил взгляд в стол, рассматривал скатерть, — но ты, походу, пиздец как. Трясся так, будто тебя током хреначит, стены аж ходуном шли. Шутит, значит, все в порядке. Слава Богу.  — Извини, — Антон виновато улыбнулся, подталкивая тарелку с бутербродами Ромке, — я не хотел тебе спать мешать. Наверняка ты потому столько и проспал… Непонятно, в чем была причина, но Ромкино настроение переменилось слегка, и он посмотрел на Антона слегка заторможенно. То на тарелку, то на него. — Да я ж шутканул просто, — буркнул он, а потом вперил взгляд в тарелку, проговаривая до того забавно, что Антон едва сдержал улыбку, — это… Варенье?  — Да, которое ты принёс. Вчера. — неловко ответил Антон, чуть замявшись. Диалог вообще не клеился, оно и понятно. Слишком много навалилось. Оставалось только придумать, как заставить себя расслабиться, и Ромку расслабить в том числе, — Я просто подумал, что будет неплохо устроить завтрак такой, поздний… Ромка, судя по всему, был тронут тем, что Антон сделал для него бутерброды с вареньем. Подхватил ломтик хлеба и, фыркнув, ответил: — Да уж, поздний. Двенадцать часов дня, Тох. — и откусил кусочек, мгновенно запивая его чаем. — А ты когда встал-то?  — За полчаса до тебя. — не растерялся Антон, тоже начиная трапезничать. Был у него постулат по жизни: не притрагиваться к еде, пока все за столом не соберутся. — Сразу спустился. — А чего не разбудил? — недоуменно нахмурился Ромка.  Антон не мог в полной мере отойти от чувств, оплетающих его. Какая-то тихая нежность взыграла в нем, и он только и мог, что наблюдать за тем, как Ромка хомячит ломтик за ломтиком.  — Не хотелось. — честно ответил Антон, уминая варенье с хлебом, — Ты прям в отрубе лежал, грех дергать лишний раз.  Ромка так крепко спал, что Антон не стремился тревожить его сон. Тем более, после вчерашнего.  Одно только волновало: как им вообще сейчас общаться?  — Тох… — вдруг начал Ромка робко, прожевав еду, и Антон вопросительно промычал, заглядывая в его глаза, — ты прости, что я вчера так… — он прикрыл веки, попытавшись как следует сформировать свою мысль, — Что я от тебя потом как от больного чахоткой. И за то, что в школе как долбан себя вел — тоже прости. — Ромка говорил с перерывами, долго обдумывая, что сказать. — И… То, что после поляны… — он сглотнул, — Ушел.  Антона охватило странное, щемящее чувство — тёплое, как будто в груди кто-то осторожно зажёг свечу.  Он смотрел на Ромку, который неловко подбирал слова, то сжимая кулаки, то отводя взгляд, и не мог не почувствовать, как в нём что-то распускается. От того, что человек, обычно упрямый Ромка, вспыльчивый, ворчливый, и с гордостью до небес, сейчас сидел перед ним и старался все нивелировать. Не отнекивался, не оправдывался. Он брал ответственность, как взрослый. Как тот, кто по-настоящему дорожит. — Я тебя простил ещё ночью. — Антон чувствовал, как внутри нарастает тишина, в которой впервые за долгое время не было обиды. Лишь благодарность за то, что Ромка не стал закрываться, не пренебрегал тем, как поступил. — За все.  Ромка взглянул на него виновато:  — Я не хотел, правда. Антон улыбнулся:  — Я знаю.   Ромка едва заметно кивнул, и плечи его чуть опустились, словно он наконец позволил себе выдохнуть. Видно было, как долго он вынашивал в себе эти слова — скомканные, горькие, тяжелые, — и теперь, выговорившись, будто высвободился от пут.  — А мазь… — вдруг озвучил Ромка, прочистив горло, — Ты нанес?  Вот ведь пристал к этой мази. Антон не стремился ничего делать с этими синяками. Пускай сами заживут, они ведь даже не болят.  — Не болит ничего, — попытался он ускользнуть от Ромкиной напористости, но не тут-то было, — поэтому не думаю, что это так уж необходимо.  — Так не пойдет, — заупрямился Ромка, и Антон понял, что ему сейчас придется ввязаться в спор, — на тебе синяков жопой жуй, не ерепенься и просто нанеси мазь.  — Да не хочу я, — нахмурился Антон, и Ромка с шумом поставил кружку на стол, — я уже сказал, что их даже не видно толком, и мало их… Зачем так упорствовать?  Ромка вдруг сделался совсем серьезным, и Антон приготовился к тираде: — Мне так тоже казалось. — в голосе зазвенел упрек, — Когда тот уёбок понаставил мне синяки. Я тогда тоже думал, что само пройдёт. Антона словно огрели.  Он будто получил удар точно по сердцу. В груди запекло, как от ожога. Он впервые за долгое время не знал, что ответить. Только смотрел на Ромку, на его жёстко сжатые губы, в глаза, которые казались сейчас старше. Антон, видимо, молчал слишком долго, и Ромка, кажется, успел решить, что сказал что-то лишнее.  Антон видел, как на лице Ромы борются две эмоции: привычная угрюмость и едва заметная, стыдливая открытость, прорезающаяся только тогда, когда он говорит правду, которой не хотел бы делиться. Антон втянул воздух ртом с шумом. — Ром… — выдавил он мягче, чем собирался. — Я понял. Он не находился с утешительными фразами, которые были бы лишними в этой ситуации.  Ромка вскинул взгляд резкий, почти удивленный. Как будто не верил, что его услышали. Антон продолжил, чуть хрипло: — Я правда понял. — от неловкости в воздухе стало трудно, — И… Спасибо, что сказал. Ромка скривил губы в попытке спрятать нежелательную эмоцию, но не вышло. Боль читалась слишком ясно.  Он выдохнул. — Я просто… — пробормотал он, нахмурившись, как будто сам себе мешал, — не хочу, чтобы с тобой было так же, как со мной тогда. Я… — он замялся, но выговорил, — беспокоюсь. Так просто, и так редко от него. — Ладно, — сказал Антон тихо. Почти тепло. — Намажу. Пришлось смириться.  Ромка сдержанно кивнул. Антон вдруг поймал себя на том, что тронут до глубины. До самого болезненного, уязвимого слоя. Потому что Ромка, при всей своей грубости, упрямстве, колючей манере всё отвергать, умеет быть честным в моменты, которые его тревожат. И Антон его тревожил. Всем. И от этой нелепой, странной, но настоящей заботы, в груди стало тесно. — Спасибо, — повторил Антон, уже увереннее. И впервые за день почувствовал, что его тоже услышали.

***

Как только чай был допит, а варенье с хлебом съедено, Ромка без промедления потащил Антона в комнату и буквально заставил воспользоваться мазью. А вот бутерброды пришлись ему по вкусу — ел с таким удовольствием, что Антон, заметив это, нарезал ещё кусочек и молча положил в его тарелку. Ромка только кивнул на это, но благодарность читалась даже в глазах. Его тронула чужая забота.  Зато втирать в кожу мазь под его нравоучения и советы, Антону было явно не по душе.  — Да не мажешь ты нихера, — буркнул Ромка, вырывая тюбик из его рук. — тебе че, жалко, что ли? Она ж не из золота. Антон поморщился, будто ему в душу залезли: — Ага, сейчас ты ещё покажешь, как правильно, да? Хватит ворчать. Честно говоря, препираться не хотелось, но Ромка был просто невозможен в своем чрезмерном желании опекать.  — Ага, покажу, — не моргнув, отозвался Ромка и, хлопнув Антона по плечу, велел: — Садись. Ща сам всё сделаю. Что Ромка там сам делать собрался? Антон аж подобрался. — Ты серьёзно? — Антон недоверчиво посмотрел на него, но всё же опустился на край кровати. — Серьёзней некуда. Синяки сами не уйдут. — продолжал он угрюмо, — У тебя, между прочим, кожа не из резины. — Спасибо за заботу, мать Романа, — язвительно фыркнул Антон. Ромка шутку явно не оценил. — Ещё слово, и я тебе мазь в ухо залью, — спокойно отозвался тот, уже размазывая прохладную мазь по запястью.  Прикосновения были резковатыми, но не грубыми.  — Полегче. Торопишься ты слишком. — фыркнул Антон.  Ромка и правда плохо контролировал силу. В особенности это начало проявляться в отношении к Антону. — А ты не дергайся, — Ромка замер, посмотрел на него сверху вниз. — Или сам будешь мазать, а я просто рядом постою и покомментирую? — Звучит как пытка, — усмехнулся Антон, чуть расслабляясь.  Ладно, пускай делает, что хочет. Антон не особо привередлив. Главное, чтобы дальше запястья не полез. Нужно будет позже самому плечами заняться.  — Зато лечебная. Сиди уже молча. Ромка, закончив с синяками на предплечье, смахнул с пальцев остатки мази о салфетку и, не говоря ни слова, потянулся к Антоновой футболке, цепляя за край, чтобы задрать. — Покажи-ка спину. Там тоже прилично насыпано. На плечах точно есть, я уверен. — пробормотал он, словно между делом. Антон вздрогнул всем телом. Сердце стукнулось о грудную клетку. — Не надо. Я сам, — поспешно сказал он, перехватывая чужую руку и сминая подол футболки в кулаке. — Я… Сам справлюсь. Правда. Вдруг подобная близость опять приведет к чему-то нехорошему? Лучше бы этого избежать. Ромка остановился. Несколько секунд просто смотрел в упор, но потом убрал руку, не настаивая. — Ладно, — бросил он коротко, — Только нормально всё сделай.  — Сделаю, попозже…  — Ты, бля, не беси.

***

С Ромкой и правда было непросто. Антон уже отвык от его навязчивой заботы, прилипчивости и упорства. Чаще всего всё это проявлялось совсем не к месту. Он оказался тем человеком, который просто не умеет отдыхать. Покой тревожил его сильнее любой тяжёлой работы. В такие моменты он начинал грызть ногти, нервно дёргал ногой и постоянно предлагал заняться хоть чем-нибудь. — Давай хотя бы в комнате уберусь? Срачельник, блять, как ты живешь тут?  А на короткое «нет» — ещё больше раздражался. Как белка в колесе. То предложит посуду помыть, то захочет домашку поделать. Домашку, когда они школу прогуливают, а Ромка не может расслабиться и отхватить от этого дня все лучшее.  — Я не составил план на сегодня, — нервно выдавал Ромка, ворочаясь на кровати так, что Антон пару раз порывался залепить ему подзатыльник для того, чтобы он успокоился, — ну не могу я без дела лежать! Че ты смотришь на меня, как на чмо! Антон ощущал себя умиротворенным рядом с ним, но стоило Ромке вновь подскочить при первом же урчании чужого живота, как Антон тут же перехватывал его за запястье и почти силком укладывал обратно на кровать. — Лежать, — безоговорочно приговаривал он, не позволяя даже подумать о побеге на кухню. — я не голодный, просто урчит он, успокойся. Давай лучше книги дальше читать…  — Я тебе че, собака? — возмущался Ромка, беря книгу в руки, которую оставил на кровати раскрытой. Антон подтянул одеяло, накрывая ему ноги, потому что Ромка, по ощущениям, мерз. Ладони холодные, — Если жрать захочешь — скажи. Я приготовлю.  — Вот как захочу — скажу, — вздыхал Антон, — а пока расслабься!  Ромка послушно последовал его совету. Начал вчитываться в текст. Поначалу ему было ужасно скучно, но постепенно влился в сюжет.  Он полулежал у изголовья, опершись спиной и поджав одну ногу.  «Педагогическая поэма» Антона Макаренко устроилась на его коленях, и он водил пальцем по строчкам, иногда прикусывая губу, будто текст его раздражал или, наоборот, цеплял сильнее, чем ему хотелось. Глаза сузились, видимо, наткнулся на что-то непонятное. Он то фыркал, то морщил нос.  — Там что-то смешное? — поинтересовался Антон, наблюдая за ним с огромным интересом, — Фыркаешь постоянно.  Ромка непонимающе моргнул. — Не фыркал я.  — Фыркал, — продолжил спорить Антон. Своими глазами же видел, — и нос морщишь, пока читаешь. Смешной такой.  Ромка закатил глаза. — Тох, пургу не неси, читай дальше свою книженцию. Антон хмыкнул, устроился поперёк кровати, у самого края, раскинувшись на спине. Книгу занес над головой, пальцы чуть сжимали страницы. — Слышь, вот тут… — Ромка вдруг прервал чтение, не отрывая взгляда от страницы. Антон отозвался ленивым мычанием, — пацан сбежал из коммуны. И его, бля, не наказали даже. Просто поговорили по-человечески, даже не наорали. И тот обратно вернулся, сам. Ты вообще представляешь? Я бы отметелил… Похоже, Ромка на полную углубился в историю.  — Ну да, — Антон потянулся, зевнув. — Макаренко же как человек поступал... — он поспешил добавить, — Как старший брат, наверное. Такие нечасто встречаются в жизни, на самом деле. Антон перевернулся на бок, отложив «прощание с Матёрой» в сторону, и посмотрел на Ромку с тихой улыбкой.  — Не отвлекай, — внезапно пробормотал Ромка, однако уголки его губ невольно приподнялись. — Просто… Книга зашибись. Не думал, что зацепит. Я редко че читаю.  — Я рад очень, — довольно улыбнулся Антон, прикрывая глаза. Видеть Ромку в хорошем расположении духа — все, что ему было необходимо.  — А ты че читаешь? — поинтересовался Ромка, слегка приподнявшись на кровати, чтобы завидеть название на обложке, — Эту чухню я тоже знать не знаю… — Не думаю, что тебе будет интересно, — фыркнул Антон, — пятку убери, а то в лицо лезет.  — Ой, ну извините, барин, — протянул Ромка и, вместо того чтобы убрать ногу, демонстративно ткнул пяткой Антона в щеку. Один раз. Потом второй. Антон закатил глаза, при этом не сдержав улыбку, и резко перехватил чужую ногу за лодыжку.  — Всё, доигрался, — с упоением произнёс он и с силой дернул на себя. — Э! — Ромка, сидящий до этого у изголовья, ойкнул. Тело проехалось по одеялу, он нелепо сполз с подушки. А книга, которую он читал, с предательским глухим шлёпом рухнула ему прямо на лицо. — Бля! — донеслось глухо из-под страниц. Антон громко рассмеялся, прикрыв рот ладонью. — Карма, — невинно прокомментировал он, стараясь сдержаться, — Не лезь к людям с пятками — огребешь. Ромка пробормотал, так и не убрав книгу с лица:  — Ты у меня сейчас попляшешь. — и вскинул кулак для пущего убеждения, доводя Антона до очередного приступа смеха, — че ржешь?!  Антон едва не вскрикнул, когда Ромка мгновенно откинул книгу в сторону и, без предупреждения, навалился на него. Глаза блестели то ли от азарта, то ли от желания отомстить за задетое чувство собственного достоинства. — Ах ты… — прошипел с ехидной улыбкой, когда Антон, заглянув в его смешливые глаза, сжал губы с силой, чтобы не расхохотаться по новой. Ромка счел это за вызов, — Сейчас я тебе устрою персональный ад. Прежде чем Антон успел понять, что происходит, Рома сунул руки под его футболку и с дьявольской точностью начал щекотать по рёбрам и животу. Пальцы действовали беспощадно: быстро, хаотично, точно зная слабые места. — Все-все! Хватит, блять! — выдохнул Антон сквозь истеричный хохот, дергаясь под ним, как под ударами тока. — Ты с ума сошёл?! — Ты сам начал, — совершенно спокойно произнёс тот, продолжая пытку. — Я предупреждал. Антон пытался вырваться, но Ромка сидел сверху незыблемо, удерживая его одной рукой, а второй продолжая методично дразнить. — Всё, всё, сдаюсь! — завопил Антон, слезы от смеха выступили в уголках глаз. — Ты… изверг… Антон тяжело дышал, растрепанный, со сбившимся пульсом, лицо горело от смеха и близости. Взгляд напротив внезапно стал другим, каким-то слишком сдержанным. В нём не было привычного ехидства, только яркая растерянность и что-то ускользающе мягкое, что заставило сердце Антона глухо бухать где-то в груди, будто в колокол. Антон вдруг замер вместе с ним, перестав смеяться, и лишь вгляделся в глаза, которые сейчас стали почти испуганными. Ромка не шелохнулся.  Его рука, ещё недавно безжалостно щекотавшая, теперь коснулась края футболки Антона совсем иначе: осторожно, будто извиняясь. Пальцы едва ощутимо прошлись по ткани, прикрыли живот.  Антон не отстранился, только выдохнул медленно, боясь спровоцировать очередную волну Ромкиной тревоги.  — Ром… — начал он, но Ромка только опустил взгляд и быстро убрал руку, будто обжёгся. — Да ладно тебе, все ведь хорошо… Ромка отстранился с заметной поспешностью. Сел на край кровати, проводя ладонью по волосам, будто пытаясь стереть с себя момент. И ясно было, что так будет, но Антон никак не мог предсказать, в какой момент Ромку накроет снова. — Прости, — пробормотал тот глухо. Говорил так, будто натворил что-то ужасное, — я что-то… Унесло меня. Антон уселся на кровати, всё ещё глядя на него. Ромка выглядел сбитым с толку, как будто сам себя испугался. — Всё нормально, — тихо сказал Антон, стараясь не прикасаться. Не сейчас, — правда.  — Ага… — отозвался Ромка сухо, внезапно поднимаясь с места, — Мне надо Соню выгулять, кстати. — он обернулся на Антона, — Он сегодня один, Павлик уехал по делам, тоже не знает, что не дома я. Хотя, может, уже вернулся… Вот он — крючок, за который можно будет зацепиться, чтобы сгладить ситуацию. — Тогда можем сходить… Выгулять. — предложил Антон, немного занервничав, — Мне несложно.  Сердце у Антона колотилось заполошно, будто рвалось из груди, не зная, что делать с этим внезапным переполохом.  Щекотка с Ромкиной подачи и без того выбила его из равновесия, но куда сильнее взбудоражило то, как всё происходящее резко напомнило о полянке.  Когда Ромка завис над ним, остановился, обдавая тяжелым дыханием, Антона будто укрыло пенистым валом… Горячим, тяжелым.  Но с другой стороны хорошего было мало: Ромка выглядел испуганным, растерянным, будто снова позволил себе больше, чем было разрешено.  Однако Антон никогда ничего и не запрещал. Он желал прикосновений, только Ромка их боялся. Поэтому нужно пока осторожнее. Они ведь не поговорили даже, между ними ничего ещё неясно, но Антону очень хотелось думать, что что-то есть. И обманываться.  — Соня давно тебя не видел, — Ромка вздохнул, перенаправив мысли в нужное русло. Даже плечи расправил, — думаю, он обрадуется. — он взглянул на Антона с заметной неловкостью, — Ты правда хочешь? Просто нам до дома идти, а потом ещё и к полю. Впритык к лесу которое. Мы там часто околачиваемся.  — Да мне несложно, только собраться надо.  Отлично, так они смогут отвлечься, нормально провести время вдвоем. По крайней мере, Антон очень надеялся создать благоприятную обстановку, чтобы снять напряжение.  — Тогда, может, я чуть раньше выйду, и встретимся на месте? — Ромка спрашивал, снова отведя взгляд. Что-то было не так, но Антон не мог просечь, что именно. — Все равно мне его собирать, игрушки там... Заодно переоденусь, быстро душ приму, а то за ночь вспотел… Возможно, Ромке просто всё ещё было не по себе. Это легко угадывалось по его помрачневшему лицу и по тому, как дёргалось колено. Не нужно быть психологом, чтобы понять, что он явно нервничал. Скорее всего, просто хотел немного остыть, побыть вдали от Антона хотя бы недолгое время. Именно поэтому Антон не стал сопротивляться. Пусть освежится, успокоится, придёт в себя. Он был почти уверен, что Ромка снова всё накрутил и загнался. Но если тот не готов говорить об этом сейчас, Антон не станет настаивать. Сегодня он пообещал себе не мучить вопросами ни себя, ни Ромку. И если у них есть возможность провести хотя бы один спокойный, беззаботный день, то он сделает всё, чтобы так и было. — Хорошо. — охотно согласился Антон, — На улице солнце. Погода хорошая. Думаю, можно будет налегке погулять.  Мысль о прогулке без куртки Антона особенно радовала. В солнечную погоду он будто и сам расцветал. Даже раздвинул шторы и распахнул окно, щурясь от яркого пятна солнца и вдыхая аромат травы.  Ветер едва шевелил кроны деревьев, что уже обросли молодой листвой, тонкой и светлой, почти прозрачной на просвет. Кое-где цвели первые одуванчики, разбавляя зелень жёлтыми точками, как нарочито разбросанные мазки на холсте.  Даже задний двор радовал своим внешним видом. По периметру густо разросся черемуховый куст. От сарая до старой груши — натянутая верёвка, где сушилось постиранное бельё, раскачиваясь и напитываясь солнечным теплом. Ткань пахла порошком, и чем‑то родным, домашним. Под грушей стоял покосившийся стол с облупившейся краской, за которым когда‑то резали арбузы, чинили удочки, а теперь просто валялись пыльные чашки от вечернего чая. Антон так воодушевился, что в момент захотелось подлететь и обвить Ромку руками, но приходилось сдерживаться, чтобы ненароком того не спугнуть в приступе счастья.  — Тогда на поле свидимся? — Ромка улыбнулся, вглядевшись в его профиль. И хотя Антон не видел, как тот на него смотрит, но чувствовал на себе его топкий взгляд. — Я примчу туда через пятнадцать минут. Примерно. Антон повернулся к нему и не смог сдержать улыбки.  — Увидимся там через пятнадцать минут.  Так и произошло. Антон собирался впопыхах, переоделся в футболку, натянул джинсы и уже хотел было вывалиться на улицу, но вдруг замер посреди коридора и подумал, что было бы неплохо захватить с собой термос с горячим чаем и сладкие вафли, купленные мамой на рынке.  Он с искрометным обожанием и любовью все подготовил, аккуратно сложил в рюкзак, и снова остановился, потому что в голову ударила ещё одна идея. Возможно, не шибко уместная в их положении.  Антон захотел взять с собой плед.  Он не планировал устраивать пикники, и язык не поворачивался называть это так, но руки свербели от желания провести время в подобной обстановке. Не будет ли Ромка против? Возможно ли, что это смутит его?  Антон надеялся, что нет. Потому не поленился: вытащил из шкафа старый плед с цветочными узорами и спешно запихнул в рюкзак.  По коридору разнесся телефонный звонок, и он поспешил ответить на него: — Алло?  — Антон, это я, — зазвучал мамин мягкий голос из трубки, и Антон весь подобрался. Может ли быть, что они вернутся сегодня пораньше? — мы засиделись тут очень. Оля домой пока не хочет, понравилось ей. Да и Марине захотелось нас на аттракционы отвезти.  Антон, уже понимая, к чему она ведет, глупо заулыбался:  — Ты не обидишься, если мы без тебя поедем? — она вздохнула, — Позже и тебя отвезем, правда. Ты только не дуйся… Антон нисколько не был расстроен. Если это хоть немного поднимет Оле настроение после всего, что он ей наговорил, то пускай гуляют без него. Ничего страшного в этом нет.  — Без проблем, мам, сходите.  — Точно? Ты правда не обидишься? — с подозрением спросила она, на секунду отвлекшись от трубки и крикнув осуждающее: «Оля, потерпи немного!», — Просто нам так задержаться придется. Скорее всего, сегодня не вернемся в таком случае. Справишься без нас ещё денёк?  Антон даже кивнул самому себе.  — Конечно, что в этом сложного… — он не мог избавиться от улыбки. Значит ли это, что ему удастся уговорить Ромку остаться на ещё одну ночь? Было бы очень здорово. Но и также весьма нагло с его стороны. — Не переживай там.  — Ты поел хоть? Разогрел еду, что я оставила? — встревожилась она, и Антон поспешил ей соврать, потому что к обеду ещё даже не притрагивался: — Да, утром ещё.  — Ну и слава Богу, не голодай там. — и добавила строго, — И не прогуливай школу. Хорошо? Антон прикусил губу. Врать ему не шибко нравилось, но иногда это было просто необходимо: — Хорошо.  — Тогда давай… — на той стороне трубки раздались помехи, — Нам уже идти пора, Оля канючит. Неугомонная. Антон фыркнул.  — Пока.  И, вздохнув, положил трубку.  Значит и завтрашний день будет полностью в его распоряжении.  Он аж воспрянул духом, и глупая, по-ребячески дурацкая улыбка расплылась на его лице предательски четко.  От мысли, что они с Ромкой смогут провести еще немного времени вместе, становилось по-хорошему тяжело. Антон вышел из дома, встречая весенний ветер и запах листвы с огромной охотой. 

***

Полянка сразу попалась на глаза. Её будто вырезали из леса: широкую, просторную, с мягким, плотным ковром травы, местами украшенным россыпью одуванчиков и клевером, полностью залитым солнцем.  Антон тут же подметил две знакомые фигуры.  В руках Ромка вертел видавший виды мячик: резиновый, жёванный по краям, с выбитыми узорами. Судя по всему, любимая игрушка Соньки. Он раскачивал его на шнурке, как маятник, безжалостно и бесстыдно раздразнивая овчарку. Тот напряжённо следил за каждой траекторией мяча, уши насторожены, хвостом виляет, но ещё не бросается, будто ждет Ромкиного сигнала. — Ну что, Сонька, у тебя реакция уже не та? — усмехнулся Ромка, поддразнивая, — Или всё ещё помнишь, как мяч брать, а? Соня издал негромкий рык, сдвинулся с места, сделал шаг вперёд, морда вытянулась к добыче, но Ромка вовремя одёрнул игрушку, подняв повыше. Сонька недовольно покрутился на месте. За этим было крайне потешно наблюдать. Антону нравилось видеть, как Ромка улыбается, как оживает рядом с Соней, не находя времени на собственную хмурь, образовавшуюся на душе.  Теперь они оба делят Ромкин секрет.  И потому Ромка становится более понятным в глазах Антона. Более… Читабельным. И это радовало без меры.  — Ну наконец-то! — всплеснул руками Ромка, завидя Антона. Сонька, оттолкнувшись от земли задними лапами, вырвал из его рук игрушку, — Ты че так долго? Ещё и… Нахера ты рюкзак притащил? — он фыркнул, а Антон, закатив глаза, прошествовал к нему, становясь напротив.  — А потому что я плед принёс, — он довольно хлопнул по рюкзаку, стаскивая его с плеча, — я просто подумал, что было бы хорошо посидеть…  Ромка слегка нахмурился.  — На земле?  Антону внезапно захотелось съязвить: — Извини, трон не притащил.  — Ой, угомони свой рот, — рассмеялся Ромка, решившись было слегка толкнуть Антона рукой, но почему-то замер, опуская её. Даже спрятал за спину, — лучше с Сонькой поздоровайся.  Действительно. Антон и сам заскучал по нему.  — Соня, привет мой хороший, — проговорил он до того сладко и бодро, что Ромка фыркнул, скрестив руки на груди.  Соня метнулся к Антону, как только услышал его голос: бодро, радостно, с задорно покачивающимся хвостом. Морда его расплылась в характерной “овчарочьей” улыбке. Всё выглядело, как обычно.  Почти. Стоило ему подбежать ближе, вдохнуть знакомый запах — что-то в его взгляде сразу изменилось.  Соня резко застыл, уткнулся носом в бедро Антона, повел мордой вверх, втягивая воздух с дрожащим сопением. Потом сделал шаг назад, и шерсть у него вдоль позвоночника чуть встала дыбом, как будто от тревоги и испуга.  — Соня, ты чего… — растерянно спросил Антон, не совсем понимая, к чему такая реакция, как Соня тихо заскулил.  Поначалу едва слышно, потом громче, с надрывом. Хвост опустился, уши прижались к макушке.  И вдруг он с резким лаем суетливо заметался рядом с Антоном. Антон оторопел, не сразу сообразив, в чём дело. Сонькиной реакции даже испугался, внезапной тревоги в темно-карих глазах. — Соня?.. — он опустился на корточки, но тот уже не подходил. Стоял в нескольких шагах, тяжело дышал, лаял коротко, отрывисто. И стало совсем уж не смешно, — Ром… Что с ним? Разве он так себя вел раньше?  — Я не знаю, — Ромка и сам в ступор впал, — может, съел не то сегодня. Но вроде нормально всё было. Я контролирую всегда, че он ест.  Ромка поспешил подойти, насторожившись. Он присел рядом с Сонькой, попытался аккуратно обнять его за шею, уложить, как делал не раз, когда тот нервничал во время грозы или фейерверков. — Э, ты чего, животина? — пробормотал он с натянутой улыбкой, — Это же Антон. Свой, наш. — в груди потеплело от этого простого «свой», и «наш», — Всё нормально ж было. Че разорался-то… Но Соня не успокоился. Он резко мотнул головой, вывернулся из-под руки, и тут же, неожиданно для обоих, клацнул зубами по Ромкиной кисти.  И этого хватило, чтобы Антон впал в крошечную панику. В момент его заколотило. Отбросило в прошлое. Напомнило, сколь сильно боится собак. Любых. Особенно больших.  Ромка зашипел, но руку не выдернул.  Антон шагнул к нему быстро, взволнованно спрашивая:  — Рома, он не сильно? — Ромка только хмуро кивнул, не добавляя ничего объяснительного. — Ром… Благо, Соня укусил не до крови, скорее как щенок, который хочет что-то донести, заставить обратить внимание. Он только уткнулся мордой Ромке в бок, сильно, с нажимом, будто извиняясь, затем почти толчком так, что того аж вперед качнуло.  — Э! Соня, бля! — вырвалось из Ромки негодующее, он потёр запястье, но не стал тому препятствовать. — Да куда ты толкаешь меня, дурень ты длинноносый? Соня не отступал. Подтолкнул снова. И только спустя секунду Антон понял, что Ромку пытались со всей агрессивностью подтащить к нему.  Ромка перевёл дыхание, всматриваясь в лицо Антона, и только теперь заметил, как тот побледнел, как пальцы слабо сцеплены на коленях. Зрелище было не из приятных, и Антон, успевший поладить с Сонькой, чувствовал испуг с примесью досады и огорчения.  От того, как он укусил Ромку, внутри все взвилось. Антон понимал, что укус был не шибко серьезным, но ничего не мог с собой поделать. Собак, — особенно агрессивных, — он боялся сильно. Подобное описание в корне не подходило Соне, но Антону это никак не мешало испытать иррациональный страх. Неконтролируемый, вызванный опытом в прошлом.  Ромка подался вперёд, аккуратно устроился рядом с Антоном.  — Тох… — Антон медленно повернул к нему голову, а Ромка, чуть наклонившись, заговорил тише, почти вполголоса. И звучал он обеспокоено, как если сразу просек, от чего Антон перепугался: — Да не дёргайся ты так. Он просто с катушек съехал немного, что-то его цепануло. Но что именно?  — А он часто… Такой? — Антон сглотнул, взгляд упал на покрасневшее запястье. Наверное, больно было, как бы Ромка ни старался заверить, что это не так.  — Нет, вот это и странно, — вздохнул Ромка, подметив расстроенный и взволнованный взгляд Антона, — да не больно это, не драматизируй теперь, лады?  — Я постараюсь, — не мог пообещать Антон. Он трусил в такие моменты особенно заметно, и никакие успокаивающие слова ему не помогали. — Я просто надеюсь, что он так больше делать не будет. — Не будет. — с нажимом проговорил Ромка. — Он почему-то на тебя так отреагировал. Может, пахнешь ты неприятно. — он спешно поправился, — Ну, может ты до этого кота погладил? Или ещё че… Сонька терпеть кошек не может. — Воняю? — тупо переспросил Антон. — Жопа твоя воняет, — сухо ответил Ромка, и Антона аж затрясло в приступе смеха. Настолько глупо и неуместно звучал этот вброс. Ромка улыбнулся, — бывает такое просто, что их что-то раздражает. Так что не ссы, и вставай давай, а то уселись мы тут.  Ромка распрямился, протянул руку, и Антон смело ухватился за неё, спешно поднимаясь с места. Воздух был прохладный, свежий. Несмотря на солнце, согревающее и мягко ложащееся на поляну, ветер сбивал это тепло одним махом.  Антон отряхнул брюки, с ткани слетели сухие листья, прилипшие травинки, мелкие колючки и комки сырой земли.  Он вновь всмотрелся в умную мордочку Сони, который все ещё опасливо стоял поодаль от него, в паре метров, не желая приближаться. Но он не выглядел так, будто боялся самого Антона. Что-то ещё сокрыто в этих беспокойных глазах.  — Соня, иди сюда, — скомандовал Ромка, стараясь сделать голос чуть мягче, — иди сюда, Сонь… — он начал заискивающим тоном, от которого Антон едва не рассмеялся, — Тоха тебя не обидит, ты же знаешь… А хотя, — вдруг перестроил себя Ромка на другое, — это ты меня обидел, мохнатый! — Рома состроил обиженное лицо, взял одной рукой другую, продолжая таким голосом, будто Сонька эту руку ему не укусил, а откусил, — Чуть руки меня не лишил, кто отвечать будет, а? Сонька беспокойно заскулил, покрутился на месте, прижав уши к макушке. Потом издал короткий лай и опустился на траву, оглядывая Ромкино лицо виноватыми глазами.  — Ром, может ему просто нужно немного успокоиться? — предположил Антон, поравнявшись рядом с ним. От испуга и желания унять тремор, ему вдруг захотелось вцепиться в чужую ладонь и проверить её на наличие каких-либо ранений. — Давай не будем беспокоить. Ты же видишь, что он не хочет…  — И гулять не будем? — в последний раз попробовал Ромка, на что Соня только молча уткнулся носом в траву. Ни веселого виляния хвостом, ни восторженного лая. Только тревожный настрой и сбитое дыхание, — да уж, — качнул головой Ромка, начиная понимать, что тут уже ничего не поделаешь, — ладно, оставлю тебя пока в покое, но, получается, зря мы из дома вышли?  Соня проигнорировал его, только отвернулся, демонстрируя свой опущенный хвост.  — Сонь… — попытался и Антон тоже, шагнув к нему. Ромка, в момент запереживав, поспешил вмешаться: — Тох, осторожнее только. Он не кусается, конечно, но я стремаюсь, что сделает чего. — Все нормально, я проконтролирую ситуацию. Надеюсь. — постарался заверить его Антон, продолжая шествовать к овчарке медленной, осторожной поступью. Соня тут же навострил уши, заметив движение, — Сонь, все хорошо… Ты не бойся. Я тебе ничего… Совсем ничего не сделаю. Ромка фыркнул, как если хотел сказать: «это ты в штаны не наложи», но Антон постарался не отвлекаться на него. Точнее, он просто не смог бы отвлечься с учетом того, как сильно нервничал, но сдаваться и идти на попятную не желал.  Соня лежал на примятой траве, вытянувшись в длину. Его уши были насторожены, глаза следили за каждым движением приближающегося Антона. Тот чувствовал, что Соня напряжён, что пёс не понимает, в каком он сейчас состоянии и можно ли ему доверять. И потому Антон не стал говорить ничего, просто присел неподалёку, протянул руку вперёд, не дотрагиваясь. — Всё хорошо, — сказал он тихо, подзывая. — иди сюда, дай тебя поглажу… Соня всматривался, не двигаясь, а потом чуть шевельнулся, поднял голову и коротко втянул носом воздух. Еще немного, и всё его тело чуть-чуть расслабилось. Он неуверенно приподнялся, понюхал протянутую ладонь, и позволил себе осторожно ткнуться в неё мокрым носом. Антон медленно погладил его по голове. Мягкая макушка отозвалась теплом, и Антон допустил мысль, что у собак, возможно, бывает температура. Мало он в этом разбирался.  Соня глубоко вздохнул, как будто выпуская напряжение. Он подполз ближе, осторожно, будто прощупывая почву. А потом резко потянулся вперёд, уткнулся Антону в грудь мокрым носом и замер на секунду.  — Прости, что напугал тебя, — хрипло прошептал Антон, обнимая пса за загривок, — не знаю, что случилось, но я ведь тебя напугал? Соня то нырял мордой ему под подбородок, то жался к шее, то снова вскакивал и бегал кругами, оглядываясь, будто хотел убедиться, что опасность миновала. Потом, выдохшись, он снова подбежал, ткнулся мордой в плечо и устроился рядом, положив лапу на грудь Антону, как будто пытаясь удержать его на месте. — Сонь, ну что ты… — Антон полностью расслабился, устыдившись собственной мысли, что Соня мог представлять для него опасность. Ну какая тут опасность? Просто овчарка отчего-то запереживала, — Правда всё хорошо, — он ещё раз пригладил Соню по мягкой блестящей шерстке, — извини, что и сам тебя испугался. Дурак я, просто собак боюсь очень, — признался Антон честно, и Сонька, заскулив, положил мордочку ему на плечо, — честно говоря, ты единственный пес такой, которого я не боюсь. Считай, прошел проверку на доверие. — фыркнул Антон, на что Сонька совсем расслабился, продолжая ластиться.  — Я ж говорю, — Ромка улыбнулся, прошел к ним, снова присел рядом, неуклюже приглаживая Соньку по макушке, — любит он тебя. Значит, просто переволновался.  От Ромкиного «любит» потеплело в груди. Если уж Соня любит Антона, то это тот ещё повод для гордости.  — Да я его тоже. Обычно собак не очень люблю… — признался Антон.  Ромка словно считал эмоцию на его лице и спросил мягко:  — А чего так, кстати? — Антон прикрыл глаза, и Ромка продолжил осторожно, — Это после случившегося? Ну, на заброшке той. Или есть ещё что-то?  Антон хотел бы отшутиться. Сказать, мол, да забудь, но веселого было мало. — А тебе так уж интересно? — фыркнул он, вглядевшись в Ромкино лицо, пока Сонька, успокоившись, уже устроился рядом, уложив голову на его колени. — На самом деле, причина не такая уж серьезная. Высмеешь ещё.   — Интересно, — кивнул Ромка, и Антон слегка смутился от его настойчивости, — я просто чет заметил это давно. За тобой. И когда с Сонькой познакомился, ты тоже перепугался сильно.  Антон вздохнул.  Ему не очень-то и хотелось рассказывать подробности, потому что было несколько стыдно признаваться, чем именно был подкреплен этот страх. Однако Ромке он мог рассказать обо всем на свете.  — Да просто… — он качнул головой и улыбнулся, когда Сонька прижал уши к макушке и поднял на него блестящие глаза, — В детстве мне дворняжка понравилась одна, — начал Антон, углубляясь в воспоминания, — она часто у нашего дома ошивалась, а тогда зима была, очень холодно было. Я её подкармливал иногда, гладил… — Ромка настолько внимательно вслушивался в его историю, что Антону пришлось спешно опустить глаза на Соньку, — А она ещё большая была, но дружелюбной казалась. Мне тогда лет десять было… — он запнулся, — Ну и когда я её погладить хотел, она навалилась на меня, я тощий был и мелкий, — безрадостно фыркнул Антон, — ну и укусила она меня. Довольно сильно. На ноге шрам остался… — он спешно прикусил язык, совсем подзабыв о том, что конкретно на этом теле никакого шрама не было, — Я тогда так заверещал, просто ужас. Благо, соседские парни отогнали её, а я после этого и спать не мог, и к собакам подходить тоже…  На Ромкином лице отразилось сочувствие. Как будто он желал вторгнуться в его прошлое и поменять исход событий. Его рука мягко упала на плечо Антона, и тот ощутил, сколь сильно от любого маломальского тактильного контакта его мажет просто нещадно.  — Натерпелся же ты, — Ромкин голос сквозил осторожностью, как если боялся задеть Антона неосторожными фразами. Так странно было вместо язвительной шутки получать такие знаки внимания, — надеюсь, шавку эту потом в приют забрали… — Да какой уж приют, — Антон сглотнул, внезапно ощутив, как к горлу подступает ком, — забили камнями её, — бесцветным голосом произнёс он, застыв на секунду, всматриваясь в сорную траву, — на следующий же день и забили. А тельце ещё не убрали, поэтому я все увидел. Как есть. — Антон сглотнул. Он не думал, что это воспоминание так сильно отразится на нем сейчас, — И тогда мне стало её очень жалко. Я боялся её все ещё, но я не хотел, чтобы с ней так… Не по-человечески. Она же не от хорошей жизни такая была. Тощая ещё, и вечно её палками отгоняли, пинали ногами. — Антон сомкнул веки, — Просто мне так… Жаль. И до сих пор. И стыдно было, что испугался так. Может, если бы не я, жива бы осталась?  — Тох… — прошелестел Ромка, — Ты не виноват ни в чем, — Антон кивнул, но легче не стало, — зря с ней так поступили. Нельзя так с животиной, но и она опасная была, как я понял. Может, не только на тебя так кидалась. Просто… — он тяжело вздохнул, — В приют её надо было, посмотрели бы, что с ней сделать можно.   — Она не всегда плохой была, — покачал головой Антон, вспомнив ее налитые усталостью глаза. Облезлая шерсть, когда-то белая, местами пожелтевшая. Дрожащие лапы, — но, думаю, что она точно была глубоко несчастна. Надеюсь, все псы и правда в рай попадают.  Ромка фыркнул по-доброму, и Антон с наслаждением ощутил, как его ладонь перемещается к его макушке и машинально ерошит волосы. Это было приятно до безумия. Антон цеплялся за каждое прикосновение, каждый взгляд, нарочно искал во всем скрытый подтекст. — Я, знаешь ли, тоже собак не очень любил, — признался Ромка внезапно, убирая ладонь. Антон постарался не выдать своей досады, — в детстве вообще подальше от них держался. Больше по кошкам был, а на кошек у мамы аллергия. Антон удивился подобной новости. Как это – не любил собак? По Ромке так и не скажешь. Слишком уж к Соньке прикипел и души в нем не чает.  — А Сонька тогда как появился? — не смог скрыть своего любопытства Антон, и на лице Ромки появилась печальная, ностальгическая улыбка.  — Да батя подарил, когда я совсем мелким был, — а вот этого Антон не знал. В груди кольнуло, — говорил, мол, вот тебе, Ромка, будет тебя защищать, — Ромка потрепал Соню по макушке, — а я его терпеть не мог ещё щенком. Бесил он меня пиздец. Антон фыркнул. — Почему?  — Да потому что кормить его мне надо было, и купать, и выгуливать, — Ромка едва не взвыл, — а говно убирать… Сил моих не было, вот клянусь зубами Соньки, — Сонька недовольно заскулил, и Антон не смог сдержать смешка, — ну я и срался с ним, потому что ответственность брать не хотел. А я тогда тот ещё сопляк мерзотный был. Пинал его миску, отнимал косточки, швырялся снежками. После этого и Сонька меня жаловать перестал, начал лаять на меня, — Ромка вздохнул. Легкий ветерок обдал его лицо, — ну и я доигрался, Сонька накинулся на меня, когда я опять пнул его миску, и укусил, собака! Не сильно, правда, но мне тогда это заорать че есть мочи не помешало, — Антон рассмеялся вместе с ним, — и все, — развел руками Ромка, — разругались мы с ним, и я стал его игнорировать, а потом чет прикипел.  — И как это вышло? — Да просто сосед к нам как-то пришел, маму искал. — Сонька вслушивался так, будто понимал, о чем идет речь, — А Сонька его ни разу ещё не видел, а я спал на диване в прихожей. И проснулся вот, как только услышал вопли. — Ромка разлегся на траве, вытянув ноги и руки, — А там Сонька вгрызся Ваське в ногу и не отпускал. — Антон аж дар речи потерял, — Тогда я понял, что он защитить меня хотел. В голосе Ромки явственно угадывалась гордость.  — Ага, и влюбился в него по уши. — запаясничал Антон, на что Ромка, фыркнув, ответил:  — Ой, блять. Ну да, проникся! — не стал Ромка утаивать, — Че уж тут скажешь. Я быстро привязался, потому что кроме мамы и папы меня не защищал никто, а папы не стало на тот момент… — с Ромкиного лица пропал всякий намек на улыбку, и Антон снова впал в уныние. Эта тема давалась им особенно тяжело. — Маме тяжко было очень. Вот я к Соньке подбиваться и начал. — Сонька прикрыл глаза, когда Антон пригладил его по торчащим ушам, — Он, правда, долго ещё обиду держал, а потом оттаял после косточек. — и выдал со смешком, — Продажная псинка. Правда, когда я его в комнату тащил, мама ругалась много. — Ромка заулыбался так широко, что и Антон заразился мгновенно, — Жаловалась, что вся постель псиной мокрой пахнуть будет, а я ей: «Сонька не мокрый!». — он закривлялся, намеренно повышая голос, — И продолжал с ним спать. Но просто, блять… — Ромка слегка успокоился, голос стих. Он вгляделся в пустое синее небо, — Мне тогда так спокойно стало. И тень пропала… — Тень? — спросил Антон, поправив очки. Колени стремительно начали неметь.  — Ага, высокая. — Ромкин голос стал бесцветным, взгляд — пустым, — Из кошмаров моих. Антон ощутил досаду. Каждое упоминание, каждый намек вводил его в оцепенение, и истощал, ломая настроение. Ему было настолько жаль, что он предпочел бы водрузить на себя все Ромкины невзгоды, забрать все кошмары…  — А она тебя все ещё преследует? — спросил Антон очень аккуратно, со всей бережливостью.  — Да, по сей день. — поколебавшись, ответил Ромка, — Иногда спать не могу, потому опять Соню тащу в комнату. Павлик вроде не против, святой мужик. — хмыкнул он безрадостно. Уголки его губ дернулись в нервном тике, — Может и правда хорошим мужем для моей мамы станет. Просто… Сонька для меня уже всё, семья. — эти слова Антона тронули до глубины, — Я без него не смогу. Я даже не знаю, как буду, когда его… — Ромка не сумел договорить, просто не смог: поджал губы и снова принял сидячее положение.  Антон поспешил нивелировать все:  — Ром, все хорошо…  — Просто он взрослый уже, — качнул головой Ромка, преисполненный печали и тоски. — А овчарки… — он запнулся, — Они долго не живут. И вечно у него проблемы со здоровьем, а у мамы нет столько денег на врачей этих, в ветклинике. Обдирают, мама не горюй.  Он говорил спокойно, немного глухо, будто проговаривал не только для Антона, но и для самого себя, чтобы как-то свыкнуться с мыслью. И чем дальше Рома заходил, тем сильнее у Антона сжималось внутри от какой-то безнадеги. Он не сразу понял, что именно его так пробрало. Но потом дошло. Ромка говорил о Соне так, как говорят о близком человеке, которого боишься потерять.  Он не жаловался, не просил сочувствия. И как бы Ромка ни пытался это не показывать, между строк всё равно читался страх. Тот, что живёт глубоко внутри и не всегда его можно передать словами. Антону стало невыносимо грустно. Грустно до тошноты, до перехватывающего дыхания, до желания отвернуться и не слышать больше ни слова.  Потому что этот страх Ромки отдавался в нём самом. Антону не хотелось думать о том, как на Ромке может повлиять утрата, которую он не сможет предотвратить. Он смотрел на него: ссутулившегося, уставшего, встревоженного, и чувствовал, как нечто расползается в груди, едкое и невыносимое, словно чужая боль легла поверх его. И от этого было ещё горше. Потому что он любил Рому. И Соньку тоже полюбил.  — Ром, не думай об этом. Вот правда… — Антон постарался поддержать Ромку словами. И хотя он был довольно плох в этом, все же, он не желал сидеть молча и втыкать в траву под ногами, — Ты себя так совсем загонишь. Да и как ни посмотрю, ты всегда неспокойный. Отдыхать не умеешь. — Да не могу я так. — Ромка подтянул к себе ноги, уселся поудобнее, — Если я ниче не делаю, я думать много начинаю. Обо всем. И до сих пор запах тот чувствую. — он поморщился так, будто в нос ударил невыносимый смрад. Ромка сначала молчал, выжидая, будто решая, говорить или снова проглотить эту тему, как делал уже не раз.  — Блюю иногда, как вспомню. Не могу я ничего не делать. — Ромка утер лицо, как будто этим жестом хотел спрятать от Антона нежелательные для него эмоции, — Пять лет всего прошло. Я, конечно, мало что помню, но кошмары никуда не уходят.  Просто сказал, с каким-то усталым равнодушием, как будто речь шла не о нём. В голосе не было дрожи, ни слёз, ни злости, только ровное, почти стерильное перечисление фактов.  О том, как тогда, когда он был ещё ребёнком, кое-кто позволял себе больше, чем должен был.  Как вёл себя потом, будто виноват, будто сам это допустил. Как долго не мог ничего сказать, потому что думал, что ему не поверят. А потом уже и говорить не хотелось. Поздно было. — Я… — Ромкин голос стих, стал совсем слабым. Он прикрыл глаза. — Никогда от этого не отмоюсь. Антон слушал, и с каждой новой фразой в нём что-то будто обугливалось. Хотел встать, подойти, обнять, спрятать Ромку от всего, что когда-либо нависало над ним черной тучей. Тенью. Но не мог.  Он умирал от беспомощности, от невозможности стереть сказанное и заменить это чем-то другим. Хотел сказать, что всё будет хорошо, что он рядом, что не бросит.  Но знал — это всё бессмысленно.  Боль, которая жила в Ромке, не лечится словами.  Её не вырезать.  Её можно только разделить. — А со мной? — сорвалось с губ почти сиплое, но Антон не мог молчать. Ромка повернул к нему голову, всмотрелся в его профиль, — Со мной тебе плохо? — Антон встретился с ним глазами, — Ночью кошмары снились? Ромка застопорился слегка. А потом ответил неохотно, но с явственным облегчением:  — Да вот… Не было. — он пожал плечами и опустил глаза, — Я как убитый спал. — Ром, — позвал Антон его мягким, вкрадчивым голосом, и заверил, — все хорошо будет.  — Да уж, будет, — хмыкнул Ромка скептически, но как будто в нем что-то выровнялось в момент после Антоновых слов, — спасибо. Правда.  Антон улыбнулся, в груди в момент затрепетало.  Он не знал, что ещё сказать, лишь отвернулся, продолжая вглядываться в высокие ели, в светлый лес, освещенный весенним солнцем.  Внезапно его отбросило в прошлое, и он прикрыл глаза.  Антон вспоминал тот день так, словно он отпечатался в нём на генетическом уровне. В другом мире, в другой жизни, где всё было немного иначе — не ярче, не теплее, а именно иначе, — они сидели вдвоём на залитой солнцем поляне, скрытой от чужих глаз.  Ромка сидел чуть впереди, вытянув ноги, и лениво всматривался в блестящую речку, по которой катились солнечные зайчики, как тонкие золотые иглы, вплетённые в гладь воды. Антон не смотрел на реку.  Он смотрел на Ромку.  На его шею, на линию плеча, на волосы, слегка подсвеченные солнечным светом. И не мог насытиться. Его любовь тогда была чистой, безусловной, болезненной в своей силе. Такой, что внутри всё сжималось от одного только осознания, что Ромка рядом.  Казалось, ещё чуть-чуть, и Антона просто разорвёт изнутри от переполненности этим чувством.  Он хотел протянуть руку, хотел сказать что-то, что объяснило бы весь этот ураган, разразившийся в его груди.  Но Ромка не поворачивал головы.  Он не знал. Или делал вид, что не знал.  Не почувствовал. Или не хотел чувствовать.  И Антон, сидя там, в тени сосен и запахе тёплой травы, впервые понял, как может болеть любовь, когда на неё не отвечают. Воспоминание растаяло, как запотевшее стекло под тёплым дыханием, исчезло не сразу, а плавно, как будто кто-то медленно приглушал свет в комнате памяти.  Антон выдохнул, едва заметно дрогнув ресницами, и будто проснулся. Снова та звенящая тишина, прохладный воздух, лёгкий запах сырой травы.  Он медленно повернул голову. И столкнулся со взглядом. Ромка смотрел на него.  Не просто краем глаза, не мимолётно, а полно, внимательно, как будто сквозь. Туда, где ещё оставались обрывки чувств, где память всё ещё страдала от пережитого.  В его глазах струилось нечто странное. Там была… Участливость. Как будто он всё понял, и уже давно. Как будто присутствовал в том самом воспоминании, в той траве у речки, где Антон любовался им с искрометным обожанием.  Ромка смотрел на него прямо, без попытки отвести взгляд, и без какого-либо смущения. Да и не так, как когда смотрят просто так. А с такой тишиной, с таким непрошибаемым вниманием, будто знал, что в Антоне что-то только что треснуло. Он будто чувствовал ту внутреннюю боль, которую не описать словами, тот порыв, что остался в прошлом, и всё равно вёл в никуда. И Ромка не отворачивался.  Слишком много невысказанного, невозвратного, утерянного. Слишком много боли, которую никто из них не заслужил. И слишком много надежды, которой никто из них не просил. У Антона слегка запотели ладони, пульс начал частить в висках.  Всякий раз, когда Антон в прошлом тайком всматривался в его профиль, Ромка так ни разу и не повернул к нему голову.  А сейчас…  Антон больше не в тени.  Теперь он тот, кто ловит его взгляд.  Кто чувствует вес каждой фразы. Антону вдруг стало тесно в собственном теле, от избытка чувств хотелось возопить на весь мир, но он только и мог, что всматриваться в чужое лицо, подсвеченное солнцем.  Он был настолько смущен, что даже не знал, куда девать взгляд, руки… Слишком уж пристально Ромка за ним наблюдал. Щёки горели.  — Тох… — первым нарушил тишину Ромка, и Антон автоматически отозвался на свое имя, напарываясь на ехидную улыбку, от которой он не ждал ничего хорошего. Ромка аж расцвел в момент, — А тебе рассказывали, что у нас в классе традиция есть такая… — начал Ромка, растягивая слова медленно, — Что мы новичков в речку кидаем весной.  Речка и правда находилась неподалеку. Всего в нескольких метрах от них. Блестела на свету солнечных лучей. Антон, уже осознавая, к чему Ромка ведет, быстро замотал головой:  — Я слышал. От Полины. Но ты ведь… — он настороженно спросил, чувствуя, как Сонька зашевелился, меняя положение, — Ты ведь не станешь, да?  Ромка, конечно, ничего не ответил.  Только сузил глаза и ухмыльнулся ещё шире.  И в ту же секунду сорвался с места.  Антон даже пикнуть не успел, только выдохнул рвано, когда его схватили за руку, рывком поставили на ноги и поволокли за собой.  — Ром, ты… Да подожди! — заорал он, стоило завидеть ближайшую речку, мерцающую на солнце. — Ты что задумал? Нет уж, хватит…  Ромка будто и не слышал его. Не хотел слышать. Преисполнился нетерпения, какой-то безумной идеи, которую хотелось в срочном порядке реализовать. Но Антон не стремился ему потворствовать, однако никто с его желаниями считаться не собирался, судя по происходящему.  В горле застряла смешинка, когда Ромка бросил из-за плеча: — Весна, Тоха, очищение, — заявил Ромка с важным видом, будто совершал древний обряд, и, сделав пару неторопливых шагов к обрывчику, заглянул в мутноватую речку внизу. — Смотри, какая классная вода… Освежающая! — Я ж простужусь! — отчаянно прогремел Антон, дрыгаясь и цепляясь за чужую футболку, — Да не надо! Холодно же ещё для речки… — Так мы ж не за этим, что ли, в лес шли? — театрально удивился Ромка, а потом без предупреждения весело воскликнул: — С Богом! И Антон полетел. Шмяк в воду получился звонкий, с брызгами в стороны, как будто бревно скинули. Было не очень глубоко, но ледяная вода обдала его так, что все тело напрягалось до предела.  Вода кусала запястья, лодыжки, шею, будто с маниакальным упорством выжимала тепло. Одежда намокла моментально, тяжело прилипая к телу и мешая двигаться. Казалось, джинсы стали каменными, а футболка — удавкой на груди. Звук собственного дыхания отдавался гулом в ушах, сердце затрепыхалось в ребрах.  Антон вынырнул, кашляя, с растрёпанными волосами и ошарашенными глазами. — Ты с ума сошёл! — заорал он, отплёвываясь, но смех уже пробирался наружу. Было по-идиотски холодно и безумно весело. — Это какой-то пиздец. Я тебе это не прощу. А вдруг я правда заболею?  Дно было песчаным, с вкраплениями мелкой гальки, но на поворотах, где течение особенно вымывало русло, оно становилось коварно глубоким и покрывалось илом. У берега под ногами то и дело можно было нащупать скользкие камни или ветки, принесённые паводком. Рома стоял на берегу, скрестив руки и едва держась, чтобы не рассмеяться. — Да ты герой теперь! — с жаром приговаривал Ромка, — Посвящённый!  — Помоги мне выбраться, — пробурчал Антон, но уже откровенно смеялся. Потому что весна, солнце, глупость, и рядом этот придурок, которого он любит. — Я уже околел весь. Неприятно тут…  Ромка слегка подбоченился, сделался каким-то недоверчивым, словно искал подвох в Антоновой просьбе.  Едва он опустился на корточки, чтобы подать руку, как Антон завидел на его лице явную растерянность, и за долю секунды он осознал, что произошло: Сонька, заприметивший их рядом с речкой, тут же воспылал и стремглав бросился к ним.  И прыгнул на Ромку, который, потеряв равновесие, рухнул в воду, успев бросить только глухое: «Сонька!».  Антон расхохотался, задрожал от холода. Зубы стучали просто нещадно, его всего колотило, хотелось в срочном порядке вылезти из речки, но его так трясло от нескончаемого приступа смеха, что он едва сумел удержаться на месте, иначе течение его бы просто унесло.  Ромка, вымокший до нитки, чуть ли не гаркнул на Соньку, который, в отличие от них, оставался сухим на берегу: — Ты мне почку отбил, собака! — Антон рассмеялся, — Дурак дураком, одни беды от тебя, — хмуро заметил Ромка и фыркнул, пытаясь не ежится от холода, — это ты так за Тоху мне мстишь, да?  — Ты вообще сюда подойди. Ой, подплыви, — приказал Антон тоном не терпящим возражений. Он дрожал крупно, губы точно синие были. От холодной воды сердце набатом стучало в груди. Он не мог понять, почему паника так резко поднялась и ударила в голову, — дебил ты какой, в воду швырнул. Она холодная, вообще-то!  — Да я ощутил, какая она! — не остался без ответа Ромка, резко обдав его водой. Антон едва сдержал в себе сдавленный вскрик, — Но ты уж не серчай, Тох, сам понимаешь — традиция.  Едва Антон хотел съязвить, как ступню свело резко.  Он сначала даже не понял, что произошло.  Боль тонкой, жгучей линией прошла от свода стопы до икры, и он испуганно дернулся, попытался махнуть ногой, оттолкнуться от дна, но ступня дёрнулась коротко и бессильно, и от этого стало только хуже: судорога закрепилась ещё сильнее. — Ром… — прошелестел он, стараясь не впадать в панику. — Ром, я что-то… Мне что-то… Холодная речная вода, и без того обжигающая, внезапно показалась густой и тяжёлой, как кисель.  Антон захлебнулся воздухом, сердце шарахнулось в горло. Мысль «сейчас потянет ко дну» вспыхнула слишком ясно и трезво. — Тох, ты че… — насторожился Ромка, и едва их взгляды пересеклись, как он тут же понял, в чем дело, — Тох, ты погоди… — когда Антон задвигался слишком активно, ногу прострелила такая боль, что он не смог сохранить напускную невозмутимость на лице. Давно он не ощущал этого. — Да не дергайся ты так, бля! Погоди… — Ромка осторожно подплыл к нему. Речка была неглубокой, но с нерабочей ногой Антон запросто смог бы в ней захлебнуться. — Так, осторожно…  Антон рвано выдохнул, прикрыл глаза, когда его положили на спину и, надавив на лопатки ладонями, медленно повели вперед, по воде. — Болит? — спросил Ромка встревоженно, и Антон, морщась и коря себя за такой глупый и нелепый момент, смог только кивнуть, — Да ты бледнющий, губы синие. Ща, потерпи чуток, сможешь?  — Да… — Антон не мог открыть глаз, солнце слепило. Однако по голосу Ромки прекрасно мог определить, насколько тот встревожен, — Ром, холодно очень.  — Да пиздец, — в голосе Ромки явственно угадывалось сожаление, — если б знал, что ты так плохо холод переносишь… Еблан я. — он добавил немного сдавленно: — Прости. Сейчас все хорошо будет.  Рома выволок его к самому краю, где вода только облизывала камни, и буквально втащил на берег, тяжело дыша.  В одной руке ещё держал Антона под мышкой, другой уже цеплялся за мокрый, холодный грунт. Когда понял, что суша уже рядом, просто опустился на колени, и осторожно уложил Антона на спину, подтаскивая выше, чтобы вода больше не доставала.  Было очень больно.  Антон обычно не жаловался на такие мелочи, но в данной ситуации просто не мог не сжимать зубы, настолько ему хотелось поскорее унять эту неприятность.  — Лежи, блин, не дёргайся, — выдохнул Ромка сипло, но твёрдо. У Антона всё ещё тряслись руки, дыхание срывалось, грудь ходила ходуном. Правая нога дёргалась судорожно, пальцы на стопе скособочились, а икру будто жгло изнутри. Каждый новый спазм заставлял его всхлипывать и судорожно хватать Ромку за запястье.  — Сейчас, Тох…  Антон сомкнул веки, чувствуя стыд в совокупности с болью, когда Ромка расшнуровал кроссовок и стянул с него. Рома перехватил ногу выше щиколотки, прижал её к земле, чтобы Антон не рванулся, и уже другой рукой ухватился за ступню. — Тихо, слышишь? Сейчас отболит это… — пробормотал он больше себе, чем Антону. Он медленно потянул ногу на себя. Делал все аккуратно, но настойчиво. Антон сдавленно замычал. Глупо было так реагировать, но ему враз стало настолько плохо, что и эта мелочь вызвала слишком много неудобств.  — Ром, больно, — сорвалось у него, голос дрогнул. — Больно пиздец.  — Знаю, — Ромка даже не попытался звучать мягко, — потерпи. Сейчас отпустит. Он не колебался: большим пальцем начал растирать свод стопы очень активно. Потом ладонь переехала выше, к икре, массируя её осторожно, но быстро.  Антон чувствовал, как боль то накатывает волной, то отступает. Холод от воды впитался в тело, но от Роминой руки исходило сухое, жёсткое тепло, и в какой-то момент он поймал себя на том, что действительно становится легче.  — Ещё чуть-чуть, — бросил Ромка, не поднимая взгляда. — Скажешь, как начнёт отпускать. И правда: через несколько долгих секунд нога будто немного размягчилась. Судорога всё ещё держала, но хватка ослабла, боль стала не такой острой. Ступня уже не тянула так безумно, и Антон осторожно пошевелил пальцами, боясь спровоцировать новую волну боли.  — Чуть… Легче, — выдохнул он, даже сам не заметив, как голос стал тише. — Вот и молодец, — Ромка чуть ослабил хватку, но ногу не отпустил, снова провёл ладонью по икре. — Ещё раз. Шевели пальцами. Медленно. Если опять начнется — скажи. Только не торопись никуда! Антон ещё какое-то время прислушивался к ощущениям. Судорога отступала неохотно, оставляя после себя тяжёлое, но терпимое гудение. — Э, — Ромин голос чуть отрезвил, — посмотри-ка на меня.  Антон с усилием отлепил взгляд от собственной ноги и перевёл его на Ромку. У того мокрые волосы прилипли ко лбу, капли стекали по вискам и шее, дыхание всё ещё тяжёлое. Щёки обожжены холодом, но глаза кишели тревогой и покраснели после купания.  — Головой не приложился? — Рома чуть наклонился, заглядывая ему в лицо. — В глазах не двоится? Пальцев сколько? — он поднял руку, машинально растопырив ладонь. Антон фыркнул, чуть сбившись на кашель: — Четыре. — Вот и отлично, — Ромка так же механически отметил, и лишь потом, осознав, слабо улыбнулся. — Пиздец, больше никаких речек в апреле. Он наконец отпустил ступню. Антон попробовал подняться на локтях, плечи тут же заломило от озноба. Футболка промокла насквозь, вода ледяными полосами стекала по спине. Тело мелко трясло, зубы сами собой стучали до сих пор.  Блять.  Раньше такого не было. Раньше Антону не становилось настолько плохо физически от купания в речке весной. Тем более, в конце апреля. Солнце стояло высоко, и хоть оно не жарило, но грело прилично. Правда Антон сейчас совершенно не ощущал его тепла. — Лежи, я сказал, — Ромка тут же нажал на его плечо, но на этот раз без грубости, скорее твёрдо. — Ты синий весь, как чернильница. Сейчас ещё один раз сведёт и реветь будешь.  — Нормально всё… — Антон попытался соврать, но голос вышел сдавленным и дрожащим, — Я уж точно из-за судороги реветь не собирался.  — Нихера не нормально, — отрезал Ромка. — Руки покажи. Антон послушно вытянул руки. Кожа на ладонях побелела, под ногтями забился песок. Они все ещё крупно тряслись, и Ромка щелкнул языком: — Тох, дотерпеть до дома сможешь? Сейчас сразу вернемся в тепло… Антон домой не хотел. Как же незапланированный пикник? Как же чай и вафли, которые он притащил? Он не хотел так легко уходить.  — Я не хочу домой ещё… — Тох, — Ромка посмотрел в его глаза с тревожной серьёзностью, — тебе переодеться надо, под одеяло лечь и чаю попить… — У меня всё это с собой есть. — заупрямился Антон. Только вышли на улицу, и уже домой? Нет уж, — А ты сам хоть не мерзнешь? — Да мерзну, конечно, — честно признался Ромка, утирая мокрый лоб, — просто ты как трупак выглядишь. Хорошо хоть солнце греет. А то совсем пиздец.  — У меня с собой одеяло и чай… — Тоха, нет. — с нажимом ответил Ромка, нахмурившись, — Мы идем домой.  Антон почувствовал себя совсем уж никчемным в своем физическом состоянии. Все испортил, блять. Хотел нормально время провести вместе, а в итоге домой по его вине идти приходится.  — Но я хотел… — Антон осекся на полуслове, завидя не терпящий возражений взгляд Ромки, — Ладно…  Ромка удовлетворительно кивнул.   — Встать можешь теперь? Попробуй аккуратно. Антон медленно поднялся, сместив вес на правую ногу, и с облегчением отметил, что его больше ничего не беспокоит. Ну, если не учесть того, что ему было до смерти холодно.  — Нормально, можно идти, — с неохотой отозвался Антон. Глупо было расстраиваться из-за этого, но лучше не доставлять Ромке проблем. Все же, они оба могут пневмонию отхватить таким темпом, — а Сонька?  — С нами пойдет, в дом не пустим, — заверил Ромка, спешно начиная натягивать на овчарку поводок, — он-то не полез в воду, умняшка какой. — он отвлекся от Соньки и добавил, — Переоденемся, и мы его обратно к Павлику отведем.  — Он тебя, кстати, не поругал? — Антон трясущимися пальцами начал натягивать кроссовку обратно на ногу, — Он вообще дома?  — Да не. Да, дома, но ниче не сказал такого, — махнул рукой Ромка. Он слегка подрагивал от холода, с ресниц все ещё падали крошечные капли, — я объяснил, что у тебя был. Все заебос.  Антон с подозрением на него покосился: — Как у тебя ещё уши целые… Ромка закатил глаза:  — Пошли уже, а то ты прям здесь кони двинешь. — Ромке явно было не до шуток. Значит, Антон и впрямь выглядел неважно, — Шутки пошутишь потом свои.   — Ладно, ладно, — не стал ерничать Антон, наблюдая за тем, как Ромка наматывает поводок на руку. Он крупно задрожал, стоило ветру слегка коснуться его спины. — только поскорее, я совсем сейчас окоченею.  Ромка хмыкнул.  — Сейчас отогреешься. Сонька, пошли, кончилась твоя прогулка.  Сонька разочарованно залаял в ответ. 

***

Едва они подошли к дому, как Антон чуть ли не запрыгнул на крыльцо и опрометью побежал вверх по скрипящим ступенькам, едва не грохнувшись — поскользнулся. Благо, выстоял и, переведя дух, юркнул в комнату. А Ромка, который тоже уже не выглядел шибко собранным — за ним.  Антон начал спешно перебирать одежду, стоило только распахнуть шкаф. Вещей у него было довольно мало, но, благо, они не отличались особой вычурностью, яркими цветами, и не пестрели странными рисунками.  Он выудил две футболки, штаны, трусы, полотенца, — себе и Ромке, — и принялся активно стягивать с себя мокрые вещи.  От липкой одежды, мокрой и неприятной, хотелось избавиться в срочном порядке.  — Ром, — зубы все ещё стучали, пальцы подрагивали. В попытке подцепить ворот сухой футболки пальцем, он потерпел неудачу, — я не знаю, подойдет ли по размеру. Но это лучше, чем вот так вот, — он провел рукой по воздуху, очерчивая Ромкин рост, — ходить.  Ромка препираться не стал. И сам трясся, — как бы это банально ни звучало, — как лист осиновый.  Стоило Антону стянуть с себя футболку, практически приклеившуюся к телу, как она с громким шлепком шмякнулась на пол, и Антон смог облегченно выдохнуть, активно начиная растирать плечи, чтобы вернуть телу тепло. Ретиво вытерся полотенцем. Штаны тоже отправились вслед за ней, и Антон ощутил себя едва ли не освобожденным от стягивающих лиан.  За спиной он заслышал, как Ромка тоже не стоит без дела: переодевается точно так же, расторопно швыряя вещи на землю.  Было бы хорошо попить чаю, а ещё лучше — полежать в горячей ванне. Скорее всего, искупаться удастся только после того, как Ромка уйдет.  Антон стоял обнаженный, совершенно не чувствуя неловкости. Развернулся только, подхватил трусы с кровати, одним рывком натянул их на себя, не обращая внимания на щелкнувшую резинку о кожу.  Ромка был подозрительно молчалив, но Антон не обращал на него внимание, думая о том, чем бы ещё тогда заняться, пока есть время. Расстраивало только, что их подобие пикника накрылось медным тазом, наверняка весь оставшийся вечер Антон проведет со слегка подпорченным настроением. Хотелось бы это избежать.  Стоило ему надеть штаны, как он решил поинтересоваться, впору ли Ромке вещи, которые он учтиво одолжил.  Обернулся и от испуга вперемешку с неожиданностью едва не влетел в подоконник.  Это остановка сердца, горячий импульс, сорванное дыхание.  Он и вжался в него, застигнутый врасплох. Тюлевые шторы оказались под ногой, и ткань неприятно треснула, точно сорвалась с железного карниза. Если мама увидит, точно отвесит ему оплеуху. Но Антону сейчас было не до того.  Ромка, уже одетый в сухое, все это время смотрел на него.  В его глазах не было ни тени лёгкости, он был тяжёлым и разъедающим. И, мало того, что смотрел, так ещё и почти вплотную стоял за спиной.  Сердце сорвалось в бешеный бег.  Что с ним происходит? В этом взгляде не было насмешки, ни раздражения, ни даже обычной живости. Он был сух, тягуч и странно неподвижен. В глазах словно заполыхал сухой хворост, и Антон ощутил внутренний гул, когда Ромкина рука взметнулась вверх и почти невесомо соприкоснулась с его кожей.  Опасливо, топорно, с дрожью. Антон прикрыл глаза, очень надеясь на то, что Ромка не станет поступать так же безрассудно, как и вчера, ведомый любопытством.  Он и сам не знал, чего хочет. Не понимал, почему действует именно так, поэтому ему не стоило совершать одних и тех же ошибок, пока он полностью не разберется в том, чего хочет.  Антон выдохнул судорожно.  Он зарекся не трогать Ромку и больше не возвращаться к этой теме хотя бы сегодня, так что же произошло? Пальцы горячие, движения те же грубоватые, лишенные нежности. Ромка словно боролся с собой, и в то же время не хотел препятствовать безумной мысли, ударившей в голову.  Кожу пробила волна щекотки, и Антон прикусил губу, позорно плавясь от чужих прикосновений, в сущности ничего не значащих.  — Рома… — прошептал Антон, машинально вздрогнув, стоило Ромке протащить руку от груди, пальцами очертить ребра, и провести всей ладонью по напряженному животу. — Ром… Не нужно это. — взмолился он практически, но сам позорно тянулся, желая продлить касание, — Тебе не…  Тот задержался на долю секунды, как если Ромка пытался распробовать получше эти непривычные, незнакомые ему и крайне проблематичные ощущения.  Если бы Антон не знал, что в Ромкиных действиях нет никакого скрытого смысла, он бы поддался соблазну и снова бы оказался огрет. Пришлось контролировать себя, чтобы не соприкоснуться с Ромкой, лишившись всякого терпения. Тот осторожно нажал на синяки, будто извинялся: на запястье, на плече. От этого аккуратного и трепетного действия Антона повело. В прикосновении не было ни страсти, ни похоти. Ромка действовал почти автоматично, скорее для того, чтобы унять любопытство.  А потом вдруг все это… Потухло. Он убрал руку, отступил на шаг и выдохнул.  Резко, немного нервно.  Ромка выглядел растерянным — таким же, как и вчера. Единственным отличием была лишь паника, точнее, её отсутствие. На этот раз в его обескураженных глазах, блеснувших в полосе солнечного света, пробившегося сквозь жалюзи, не было того безумного ужаса, что читался в них накануне. — Это какой-то пиздец, — с хрипом вышло из него. Взгляд заметался по округе, он отступил назад, — думал, что показалось, но нихера, — в голосе ни капли веселья, а какой-то остаточный шок. Он произнёс настолько осознанно и уверенно, что сам себя испугался в момент: — мне это нравится. — взгляды пересеклись, Антон шумно сглотнул, ощущая себя пойманным и в то же время ненужным, и Ромкино лицо стало совсем серьезным, тяжелым. Даже печальным, — Трогать тебя.  От его слов все налилось жаром.  Антон хотел бы отступить, но некуда было.  Он только ощущал, насколько сильно гудит в грудной клетке, и как пальцы подрагивают уже не от холода, а от наполняющих эмоций, упавших на него гильотиной.  Холод как рукой сняло. По впечатлениям он нагрелся, как чугунная батарея, и стоит Ромке ещё раз провести подушечками пальцев по его коже, он был уверен, что тот обожжется.  — Больше не делай так, — вышло неубедительно, потому что Антон хотел. Хотел, чтобы Ромка делал, чтобы трогал. Но было слишком рискованно. Ведь чувства Ромки он мог интерпретировать ошибочно. И даже если хотелось ещё и ещё, Антон оставался трезвым, осознавая, что Ромка остается все так же спокоен, а сам он — просто человек, который впервые не вызывает у того отвращения, — не подкрадывайся. Я чуть Богу душу не отдал.  Не смог сказать «не трогай». Жалок. Ромка забористо кивнул.  Его взгляд скользнул по Антону медленно, будто запоминая, будто вгрызаясь жадно и без пощады. Антон не знал, как трактовать и как защититься от этого внимания.  — Извини, — Ромка прикусил губу. Он не выглядел и вполовину обрадованным тем, что его влечет к Антону. Непонятно, как именно. Но все же влечет, и очень сильно. В момент на его лице отразилось смятение, — я не знаю, что с этим делать. Это, наверное, пиздец как… — он не мог подобрать нужных слов, лицо его приобрело иной окрас, и он не был положительным, — Блять, я выйду первым, ты оденься и спустись.  Ромка двинулся к выходу, и Антон панически добавил вслед:  — Не уходи никуда, ладно?  Ромка замер в проеме, не стал оборачиваться, как будто не желал больше на него смотреть:  — Не собирался.  И вышел, медленно прикрыв за собой дверь.  Антон в ту же секунду весь обмяк будто, превратился в лужицу. Хотел киселем по полу растечься, настолько его ноги подрагивали от бурлящего марева в груди.  Стало жарко.  Он испытывал амбивалентные чувства, и не мог их собрать в одну кучу.  Прикосновения Ромки становились все более опасными, более… Нетерпеливыми. Все тяжелее становилось себя контролировать.  В голову будто запихнули вату, и Антон, переведя дух, нерасторопно оделся и вышел следом за Ромкой, который с хмурым видом ждал его в прихожей.  — Одежда подошла? — Антон постарался говорить как можно собраннее, чтобы не выдавать волнение, — Вроде… — он обвел взглядом Ромку. Тот приник к стене, посмотрел на него как-то… Сухо, — Нормально сидит. Я уж боялся, что малы будут вещи. Особенно футболка.  Ромка отозвался глухо и бесцветно:  — Да, все подошло, — видно, осознав, как звучит его голос, он поспешил его выровнять, — я ж не настолько тебя больше, чтоб на мне вещи твои в обтяжку были.  Антон облегченно выдохнул. Слава Богу, Ромка не выглядит сильно поколебленным. Либо он просто поспешил это скрыть, чтобы не портить настроение ни свое, ни Антона.  Антон обогнул последние ступеньки, остановился рядом с ним.  — Ром… — проговорил он осторожно, и Ромка неохотно глянул в его сторону. В глазах читалось волнение, — Это, наверное… — Антон замялся, — Ты понимаешь хоть немного, что чувствуешь? — и добавил спешно, — Ко мне.  Взгляд Ромки изменился, потяжелел. В нем угадывался тихий трепет, но тревога в момент вытеснила его.  — Нет, Тох, — честно ответил Ромка на выдохе так, словно это отняло у него все силы, — я сам пока… — он утер лицо с силой, — Я не знаю.  Антон поджал губы. Все-таки глупо было вот так сразу в лоб спрашивать, когда ещё вчера Ромка бился в панике, боясь лишнего слова сказать.  Антон слишком много требовал. И требовал сейчас. Ему стоит снизить градус напряжения и перестать так упорствовать. Хотя бы на некоторое время.  — Я понял, — Антон вздохнул, подхватил с пола рюкзак, — пошли?  Ромка застопорился на секунду, а потом вдруг оглянулся по сторонам и направился к крючкам у выхода из дома, на которых были развешаны вещи. Подцепил пальцем весеннюю куртку и подошел к Антону.  — На вот, надевай.  Антон непонимающе моргнул. — Так тепло же на улице…  — Ты поговори мне ещё, — с нажимом бросил Ромка, нахмурившись. Он протянул Антону куртку, и повторил, — надевай, тебе отогреться надо. Не спорь даже, не переспоришь.  Антон фыркнул, слегка растроганный Ромкиной заботой.  — Да уж, переспоришь тебя.  Забрав куртку из чужих рук, Антон положил рюкзак на пол и надел её. Даже несмотря на солнечную погоду, после купания в ледяной речке, тепло куртки приятно согревало тело.  Они вышли на улицу, прошли несколько шагов. Соня упорно лаял, разгоняя птиц, пару раз чуть не сорвался с поводка, завидя уличную кошку. Благо, Ромка держал его крепко, потому неприятности удалось миновать.  Антон взял с собой рюкзак, все ещё надеясь на то, что у них выйдет устроить какой-никакой пикник. Наверное было глупо ждать чего-либо, но он не хотел отказываться от этой идеи.  Когда они подошли к дому Павла Владимировича и Ромка загнал Соньку внутрь, как лошадку в стойло, они облегченно выдохнули.  Ромка будто только сейчас подметил его набитый одеялом рюкзак и спросил, выгнув бровь: — А ранец свой че притащил опять?  Антон опустил глаза, не стремясь отвечать, чтобы не выдать свое желание провести с Ромкой немного времени вдвоем. В особенности не стоило на это слишком уж уповать после произошедшего в комнате. Ромка может разозлиться.  Он поджал губы.  — Тох? Че застыл?  — Да просто… — Антон вздохнул, — Прости, глупо вышло как-то. Я же брал одеяло, вафли ещё с термосом… Хотел что-то вроде посиделок устроить. — он ощутил, как предательский багрянец заливает щеки, — Тупо как-то, знаю… Не нужно было. Тем более, Ромка не давал никаких обещаний, что они опять попрутся гулять по окрестностям, но Антон все равно надеялся, что все сложится в его пользу.  Ромка замолчал, как будто не мог понять, почему Антон хочет именно так и именно с ним. А потом до него дошло: взгляд стал изучающим, топким. Антону хотелось отвернуться.  — Да ты подготовился, я смотрю, — он звучал без укора, но Антону стало стыдно. Ромка вздохнул, — Горе ты луковое, блять. Пошли за мной.  Антон непонимающе посмотрел на него, а потом поспешил за ним, стоило Ромке развернуться и прошествовать вперед уверенной поступью.  — Куда мы? — поравнявшись рядом с ним, спросил Антон.  Ромка повернул к нему голову, всмотрелся в лицо серьезно:  — Не зассышь? — Антон качнул головой, не очень понимая, как Ромка хмыкнул и добавил, — В лес. — едва Антон открыл рот собираясь гаркнуть, как Ромка вставил спешно, — Не ори, мы в чащобу не зайдем. У кромки есть кое-что. С Васькой и Бяхой строили. Давно.  Антон проглотил свое возмущение, но не успокоился. И Ромка, подметив это, добавил:  — Сейчас ещё светло, маньяку бессмысленно там шастать, все видно. — начал он аргументировать, — И у кромки его точно не будет. Сам посуди — поймают же. Да и давно он не высовывался, поди затаился. Так-то оно так. Но переживание все равно никуда не уходило. Антон напряженно обдумывал, не понимая, стоит ли вверить Ромке себя и его в том числе. Все же, страшно было.  — Это точно близко? — спросил Антон, сглотнув. — И безопасно ли?  — Безопасно, — кивнул Ромка, — если б не был так уверен, не стал бы тебя туда тащить. Я, может, и лезу на рожон иногда, но других в это не втягиваю. Так что успокойся, и просто мне доверься, лады? — Я доверяю тебе, — ответил Антон, немного сомневаясь. — но боюсь за тебя. Очень.  Ромка застопорился, улыбнулся вдруг мягко, по-мальчишески. На душе стало хорошо. — А за себя не боишься? — прозвучало как-то серьезно, но Антон не стал врать: — Боюсь, конечно, — Ромка кивнул понимающе, но Антон добавил честнее, — но за тебя боюсь больше.  Ромка растерялся сразу. Явно застигнутый врасплох Антоновой честностью. Всего две секунды он смотрел на Антона, пытаясь найтись с ответом, но не смог ничего из себя выдавить. Только отвернулся. Как будто Антон его совсем капельку, но все же смутил.  Он буркнул, когда они прошли несколько шагов: — Вот как выдашь что-то…  Антон улыбнулся, чувствуя лёгкий подъем. День обещал быть хорошим. Оставалось только надеяться, что Ромкино место действительно не таит в себе никакой угрозы. 

***

— Дерево видишь?  Антон закатил глаза, оглядывая частокол разнообразных деревьев.  — Нет, не вижу, — Ромка слегка пихнул его, и Антон добавил почти со смешком, — ну хоть скажи какое!  Ромка, фыркнув, указал пальцем на более толстое и высокое:  — Вон, клён стоит, — он растер руки как будто от предвкушения, и прошел к дереву, прикасаясь подушечками пальцев к мощному стволу. Он вскинул голову, прищурился, — иди сюда, Тох.  Антон прошел к нему, огибая ветки, раскинутые на траве. Одна из них резанула по щиколотке, слегка цепанула кожу. Он не придал этому значения, и просто встал рядом с Ромкой, вскидывая взгляд к небу. А точнее — к веткам.  Почти у самой верхушки, там, где клён уже тонко звенел от ветра, к толстым развилкам были приколочены доски. Доски лежали не криво и не на честном слове, а уверенно, как скамейки, которые кто-то делал не для понта, а для дела, с упорством и терпением.  «Как пол у недостроенного домика на дереве» — подумал Антон с восторгом. По краям блестели шляпки гвоздей, а сами доски казались вытертыми временем и чужими подошвами. Гладкими, как место, где часто сидят и смотрят вдаль. Антон выдохнул удивленно, посмотрел на Ромку, решившись прокомментировать эту конструкцию, как напоролся на крайне довольный взгляд, как будто понял, что Антону пришлось по душе увиденное.  — Ну как? Не дурно? — он скрестил руки на груди, самодовольно щурясь. Антон фыркнул, — Год назад приколачивали. Хотели домик на дереве, но хуй нам, а не дом. Тем более, пока эти доски там устраивали, пару раз чуть не грохнулись.  — Так опасно же, — взволновался Антон, оглядывая ветки. Клен был довольно мощным, высоким и густым. В детстве он часто фантазировал о домике на дереве, потому эти доски привели его в восторг, — Ром, а мы сможем залезть и не упасть? — А ты лазать умеешь? — поинтересовался Ромка, и Антон уверенно кивнул.  Раньше они с Ромкой и Бяшей часто залезали на деревья, устраивая гонки. Кто быстрее дойдет до самой верхушки — тот выиграл.  Он улыбнулся, преисполненный радости.  — Давай кто быстрее, — вмиг он наэлектризовался, растер ладони, — до досок этих.  Ромка присвистнул.  — Это ты посоревноваться хочешь? — судя по Ромкиным глазам, в которых безошибочно угадывалась игривость, ему эта идея очень даже была по нраву, — По рукам. А на что играем?  — На вафли, — фыркнул Антон, и Ромка закатил глаза.  — Хуй с тобой. Вафли так вафли. — он вдруг ухватился за первую попавшуюся ветку, положил ногу на ствол и оттолкнулся, добавляя со смешком, — не отставай.  — Так нечестно же! — рассмеялся Антон, повторив те же действия. Давно он не лазал по деревьям, дыхание аж участилось от нетерпения, — Ну держись, жулик.  Ромка рассмеялся, и от его смеха все внутри налилось теплом.  Ветви пружинили, листья шуршали, доски наверху на секунду исчезали за зеленью, а потом снова мелькали. Антон спешно поднимался, переставляя ноги на крепкие ветки, всякий раз проверяя их на прочность. Ромка же будто знал это дерево, как себя — уверенно ступал, даже успевал кидать шутки.  — Ты только вниз не смотри, — ехидничал он, ухватившись за новую ветку, — обосрешься ещё.  Ромка только сильнее распалял его своими подначками. Хотелось обойти, догнать, усесться на доски с победной улыбкой.   Антон ускорился, поймал удачную развилку, подтянулся, переставил ногу выше, и в этот момент ладонь сорвалась с влажного участка коры.  Он ойкнул, качнулся, но, благо, успел ухватиться за ветку покрепче. Ромка, заслышав характерный звук, обернулся на него и встревоженно спросил:  — Тох, че было-то?  Антон ощутил, как сердце таранит рёбра. Постарался перевести дыхание, руки мелко подрагивали.  — Нормально, оступился просто.  Ромка только больше разволновался:  — Нахер гонки эти, аккуратно давай, я тебя подожду. — он поудобнее устроился на ветке, — Хочешь, спущусь к тебе и страховать буду?  Да уж, Антон уж точно не желал напрягать Ромку в этом деле. Все же, несмотря на неосторожность, Антон вполне себе хорошо лазал по деревьям.  — Нет, я сейчас поднимусь, — Ромка не сильно от него оторвался, поэтому нагнать его будет не сложно, — ты пока на лавки сядь, — Антон неохотно посмотрел вниз. Дерево было не сказать, чтобы исполинским, но достаточно высоким, чтобы при падении себе что-нибудь расшибить, — там хоть удобно?  Ромка отозвался спокойно:  — Удобно, точно не упадешь.  — Ладно, тогда я сейчас…  Антон принялся подниматься, наблюдая за тем, как Ромка огибает последние оставшиеся ветки и ловко усаживается на доски. Его макушка выплыла из-за ветки, и он спросил настороженно:  — Тох, ты уверен, что не свалишься?  Антон фыркнул, чувствуя сладкое удовлетворение от понимания, что Ромка переживает за него настолько сильно. Аж следит неустанно, боясь, что он рухнет на землю.  — Успокойся уже, я почти добрался, — несмотря на уверенный тон, Антон двигался крайне… Нерасторопно. Не хотел больше рисковать. Все же, дерево всё ещё было слегка сырое после ночного дождя, — видишь? В норме все.  Ромка кивнул, но не стал сводить с него глаз. Пришлось увеличить темп, чтобы не заставлять его ждать слишком долго. Стоило Антону поставить ногу на одну из последних веток и рывком подняться выше, как Ромка, — нетерпеливый и взволнованный, — протянул ему руку.  — А раньше говорил, что это я как мамка трясусь, — не удержался от шпильки Антон, хватаясь за Ромкину руку. Та была теплой, в отличие от Антоновых холодных пальцев, — а сам как курица-наседка.  Когда Антон, немного повозившись, закинул рюкзак на доски и, оттолкнувшись от ствола, уселся рядом с Ромкой, тот проговорил:  — Да потому что с тобой вечно чет случается, — Ромка закатил глаза, подвинулся немного, чтобы дать Антону больше пространства, — то нога, то… — он вздохнул, — Да вечно херня какая-то.  Антон улыбнулся, довольно жмурясь от вечерних лучей догорающего дня. Всмотрелся в Ромкино лицо и все беспокойства ушли на второй план. Даже произошедшее в комнате и разговор в прихожей, который ничего не дал.  Антон мог стерпеть все.  Простить, если это Ромка.  Тот подметил его взгляд, хмыкнул: — Зря, что ли, так высоко поднялись. Посмотри.  Антон отлип от Ромки и глянул вдаль.  Закат медленно пожирал край неба, заливая всё вокруг густыми оттенками розового, золотого и пурпурного. Солнечный диск медленно скрывался за холмами, будто нехотя прощаясь с днем. С высоты всё это выглядело особенно красиво — мир, будто нарочно притихший, раскрывался перед ним во всей своей бесшумной полноте.  Они сидели довольно высоко, почти под самой кроной дерева, на старых, но надёжно приколоченных досках. Ветер едва шелестел листвой над головой, раскачивая верхушки клена. Антон почти растрогался.  Даже не столько от красоты. Он выпал на долю секунды от осознания, что Ромка привел его сюда просто потому что хотел впечатлить его прекрасными видами, чтобы поднять настроение.  И у него получилось. — Неплохо, а? — заслышал он тихий Ромкин голос, и снова поспешил вернуть ему внимание. Тот выглядел слишком уж удовлетворенным, как если показал Антону не вид с большой высоты, а золотые слитки, — Бяха тут ревел, когда в первый раз поднялись. — ветер слегка встрепал его волосы, — Потому что охуел от красоты. Он же у нас сентиментальный.  Антон даже не замечал, сколь сильно улыбается. Заболели щеки.  — Мне очень нравится. — честно признался он, завидя, как Ромкин взгляд становится безмятежным, спокойным. Почти ласковым, — Спасибо, — Антон практически оторвал от сердца эту благодарность, — это намного лучше того, что я планировал.  Во сто крат. Ромка просиял.  — Тогда не зря сюда притащились, — его взгляд сочился странной, необъяснимой нежностью, и глаза налились охрой в красных лучах, — я рад.  От его беззаветной доброты в сердце затеплилось, почти воспламенилось.  Враз Антон сделался слишком зажатым, прикрыл глаза, чтобы не пялиться на Ромку слишком уж явно. Затем снова сосредоточился на закате, облаках… Ромка вдруг вытянул руку и сорвал с ветки клена один листок. Он задумчиво повертел его, а потом принялся аккуратно счищать мягкую мякоть между жилами ногтем. Тер терпеливо, методично, сосредоточившись. На глазах у Антона лист начал превращаться в изящный скелет — сеть тонких вен, словно миниатюрная карта рек, проступила под пальцами Ромки. Он закончил, поднес почти прозрачный каркас к глазам. — Поделай тоже, — проговорил Ромка, срывая с ветки ещё один листок, вручая его Антону, — это успокаивает. Мы с мамой часто этой херней маемся. Это у нас, так сказать, семейное. Антон, немного погодя, принялся повторять те же действия. Правда, так же аккуратно как у Ромки вычистить листок у него не получалось: тонкий скелет быстро порвался.  — Рукожопый ты, блять, — буркнул Ромка, а затем, поняв, что Антон полный ноль в этом, добавил: — вытаскивай свой чай давай. Ты ж термос притащил.  Антон аж оживился. Он старался не смотреть вниз, потому что всякий раз сердце заходилось в быстром темпе. Антон не сильно боялся высоты, но падать с дерева у него не было никакого желания.  Он резво раскрыл рюкзак и выудил оттуда термос, две чашки и пакетик с ароматными вафлями. Ромка внимательно следил за его движениями, будто контролировал. Вздохнул, подхватил чашку и поднес к Антону, чтобы тому было удобнее наливать чай. Чем Антон и занялся.  Через пару секунд кружки дымились от горячего чая, и Антон с большим энтузиазмом припал к керамике губами, делая первый глоток. Ромка вытащил из упаковки вафли, откусил кусочек с большой охотой и запил чаем сразу же.  — Хорошо как… — проговорил он хрипло, и очень искренне. Антон всмотрелся в его профиль и улыбнулся, аккуратно устраивая чашку на коленке, — Тох…  — Что? — отозвался Антон на весьма стихший голос Ромки.  — Спасибо, — он повернул к Антону голову, и тот весь затрепетал от проникновенного Ромкиного взгляда, — что сегодня со мной побыл.  Антон немного смутился, но не подал вида.  — Чего это ты… — он постарался сослаться на то, что Ромка благодарил всего лишь из вежливости, потому что ничего такого уж сверхъестественного Антон не сделал, — Не за что, на самом деле…  — Есть, — настоял Ромка, вмиг посерьезнев, — есть за что. Ты ведь переживал, да? За меня. — Антон нервно выдохнул, вцепился в кружку покрепче, — Я же повод для этого дал, — он опустил глаза, нахмурился, — представляю, как тебе со мной несладко было. И отоспаться дал, и, бля… Покормил.  — А что в этом такого-то? — поспешил Антон смягчить момент, — Ничего я такого не сделал, чтобы ты так… — Нет, Тох, ты не понимаешь, — Ромка качнул головой, вскинув руку, — я сколько себя помню, всегда жил, как белка в колесе. Планы на день составлял, никогда на месте не сидел. Не мог просто. Все делал что-то, потому что на душе гадко было.  Антон заметил это. Ромка действительно не мог успокоиться, все время тревожился, бездельничать не желал. И это нервировало, напрягало. Хотелось закатать его в ковер, чтобы не рыпался, просто лежал и отдыхал как следует.  — Да, подметил я это за тобой, — невесело отозвался Антон, — ты хоть отдыхаешь? Иногда хотя бы…  Ромка вздохнул. — Не было времени на отдых. Я и готовлю всегда себе сам. И другим тоже. А ты… — он на секунду задержал взгляд на Антоне, — Ты нихуя не умеешь, но все равно бутерброды мне сварганил. Контролировал, бляха, — фыркнул он, — чтоб я дергаться перестал.  Как же это редко удавалось застать: Ромкину беззаботную улыбку. Счастливую от мысли, что кто-то о нем заботится.  Сердце отозвалось приятным покалыванием, будто именно в этой улыбке заключался весь смысл последних дней.  За неё было не жалко и себя отдать. Всего. — Потому что я хотел, чтобы ты расслабился, — улыбнулся Антон, заразившись, откладывая кружку на ровную доску, — ты и так натерпелся. Дай себе хоть немного выдохнуть.  — Я и выдохнул, — Ромка сглотнул, будто размышлял, стоит ли произносить: — с тобой, — сердце снова пустилось в пляс, и Антон постарался не выдать волнение, — Тох… — Ромка стряхнул с пальцев крошки, — Я все думаю иногда, как мог тебе тогда такое сказать…  Антон непонимающе выгнул бровь, и тот продолжил: — Я просто вспомнил, как говорил, что лучше бы тебя не было, — Антон кивнул, ощутив, как неприятно щиплет в груди от этой фразы. Ромка облизнул пересохшие губы, и продолжил слегка дрогнувшим голосом: — я жалею. Потому что я так не думаю.  — А как ты думаешь? — спросил Антон нетерпеливо. — Я же знаю уже, что все хорошо…  Ромка жестом руки остановил его реплику, и продолжил тише:  — Я неправ был, Тох. Так неправ, — он выдавливал из себя слова, как если очень хотел быть искренним, но для этого нужно было приложить очень много моральных сил, — я очень рад, что ты есть. — эти слова прошлись по Антону очень болезненно, до приятного. Он ощутил, как в глазах запекло. Возможно, он до сих пор ждал, что Ромка вернется к этой теме. Заштопает рану, — Может, я сейчас и звучу, как долбан, но я правду говорю. — Ромка замер, замолчал, плотно обдумывая, следует ли произносить следующие слова, а затем произнёс искрометно: — Ты замечательный.  Вес этих слов оказался слишком значительным.  Антон внутренне заполыхал, и едва выстоял перед Ромкиной честностью.  Он просто никак не ожидал услышать от Ромки таких душещипательных слов. Почти тех же самых, что довелось произнести будучи у Павла Владимировича дома.  «И ты меня, даже такого… Любишь?». «Я любого тебя. Ты замечательный». Он улыбнулся, но уголки губ предательски дрогнули.  Антон не нашелся с ответом.  Он и не был нужен, судя по тому, как Ромка вмиг устремил взгляд вдаль, всматриваясь в постепенно угасающее небо.  Хотелось быть ближе.  Прикоснуться.  Прижаться.  Сказать ещё раз, как сильно Антон любит.  Но он только придвинулся ближе к Ромке, и осторожно положил голову на чужое плечо. Пускай это действие и могло вызвать нежелательные эмоции. Спровоцировать Ромкину тревогу.  Однако Антон просто не мог усидеть на месте.  Был переполнен любви. Ромка заметно напрягся от этого жеста, но ничего против не сказал. Позволил.  Антон удовлетворенно прикрыл глаза. — Я тоже очень рад, — прошептал Антон, вслушиваясь в Ромкино мерное дыхание, — что ты есть. — Ромка на миг совсем стих, и Антон продолжил, чтобы совсем на него не напирать: — мы ещё ко мне вернемся?  — А ты хочешь ещё? — спросил Ромка со смешком. Немного усталым, — Не надоел я тебе за весь день?  Антон фыркнул. Ромка не мог ему надоесть.  — Ни капли. Можем ещё посмотреть «все псы попадают в рай», хочешь? У меня есть диск…  — А родаки? — поинтересовался Ромка, немного расслабившись. Антон не спешил отлипать от него. Неизвестно, когда Ромка снова позволит ему такую вольность, — Ты ж говорил, что они вечером… — Они вернутся завтра. Мама звонила недавно. Задержатся они.  Ромка чуть подумал и ответил: — Тогда ладно. Можем глянуть. Ты только не реви. — хмыкнул он, — Мультик-то грустный очень. — он снова отпил из своей кружки. — Я не такой сентиментальный, — Антон вытащил вафлю из шуршащей упаковки и откусил кусочек, жмурясь от сладости, — так что не переживай, справлюсь.  — Да уж, сухарь, — пожурил его Ромка, и Антон с напускным возмущением пробормотал: — А сам-то. — Антон зевнул, и Ромка внезапно засунул ему в рот вафлю, от чего тот рассмеялся, — Придурок! Убери. — Притащил дохуя, вот и жри теперь, — посмеялся Ромка, — не выбрасывать же.  — Ром, тебе не холодно? — внезапно спросил Антон, подметив образовавшуюся гусиную кожу на Ромкиных руках от очередного резкого порыва ветра. Наверху, как правило, было прохладнее. Намного. Ромка поежился, но не стал отрицать, — Почему не сказал сразу? У меня же одеяло есть!  — Да не надо… — решил было отвертеться Ромка.  — Помолчи. Я что, зря притащил его? — Антон спешно вытащил одеяло из рюкзака, расправил его, — Вот и пригодится! Ромка закатил глаза, а после — замолк совсем, когда Антон накрыл одеялом их спины, закрывая от ветра. Стало вдвойне тепло. Под курткой, под тканью легкого одеяла, рядом с Ромкой.  — А тебе одеяло-то нахуя? — не понял Ромка, и Антон коварно хохотнул, вновь внаглую устраивая голову на его плече. Пока ещё можно, пока Ромка полностью расслаблен, стоит воспользоваться моментом, — И башка у тебя тяжеленная.  — Я не уберу. — ничуть не смутился Антон, на что Ромка понятливо промычал:  — Кто б сомневался.  Нравилось, что Ромка не спешит одаривать Антона укоряющими фразами, не без неловкости терпит его близость, напрягается каждый раз, однако с плеча не скидывает.  Антону хотелось думать, что Ромке нравится проводить время с ним.  И что ему хоть немного… Нравился сам Антон.  — Ром… — молчать не хотелось. Становилось слишком неловко. Антон стремился разбавить атмосферу. Все же, он уже столько раз наглел, слишком много себе позволил. Но радовало, что Ромка не отстранялся, и он позволил себе подумать, что тому нравились его знаки внимания, — Как думаешь, ещё кто-то пропадал? В лесу. Как-то давно ничего слышно не было, как ты и сказал. Тема идеально подошла. Любую неловкость с такой избежать можно. Единственное, что удручало — это резко образовавшийся привкус металла на языке. Он все еще горчил во рту. Антон всякий раз старался к этому не возвращаться, но прошлое преследовало его.  Этого не забыть.  Того затхлого запаха, той маски, ту боль, когда лезвие вонзилось в кожу. Не забыть никогда, сколь жестоко с ним обращались, волочили за волосы, пока он истерично сучил ногами в отчаянной попытке вырваться и спастись.  В том лесу никто не смог его спасти.  И его окровавленное тело так и осталось лежать на обледенелой земле, припорошенное снегом.   Антона мелко затрясло.  Давно он не задумывался о собственной смерти так сосредоточенно, изо всех сил удерживая здравый смысл. Он знал, что стоит ему снова погрузиться в те события, и он просто сойдёт с ума. Антон не смог бы начать всё заново, не смог бы пережить это ещё раз. Но и жить в постоянном страхе, запершись в комнате и прячась от мира, он тоже не хотел. Пускай все ещё страшно, и его по сей день мучают кошмары, он был уверен, что сможет это пережить, пока он отвлекается. На хорошее. На все то, что его окружает.  И в том, что их обоих мучают кошмары, они с Ромкой были очень похожи.  Ты больше не в том овраге.  Не в темноте.  Тебя никто не загонит в угол.  Ты живой. И это самое главное.  — Нет, — Антон ощутил, как Ромкин подбородок утыкается ему в макушку, когда тот попытался размять шею. — странно это. Походу, реально притаился маньяк этот. Давно о нем никто не говорил… — Ромка вдруг призадумался, — Я помню только, как парень один из дома свалил, весь поселок переполошил. Думали все, что помер в лесу. А он нашелся.  Антон слегка сжался, поначалу не понимая, о ком идет речь.  — В смысле?  — Да месяца три назад это было, — Ромка напряг мозг, — в январе. Тогда дубак был, снега навалило. — Ромка словно заново проживал тот момент, — Поселок на уши все поставили. Искали пацана. Вроде возраста нашего.  В январе.  Парня.  Их возраста.  Все факты указывали на одного конкретного человека — на него.  Только на него.  Он сглотнул, постарался успокоиться.  Ну не может же быть такого…  Антон опасливо пробормотал:  — Ты… Тоже искал?  — А ты как думал? — отозвался Ромка очень бодро, — Куда б я делся. Правда, мама потом мне так въехала по голове тапком — на всю жизнь запомню. В шапке ходил, потому что шишка была во-о-от такая, — он пальцами показал примерный размер шишки.  Антон беспокойно поёрзал на месте.  — А ты не знаешь, кто это был? Имя сказали? — Да не, — Ромка махнул рукой, — никто не говорил. — голос немного ослаб, — Помню только, что всех успокоили, сказали, мол, все, нашли. — он пожал плечами, — И разошлись все. Я подробностей не знаю. Без спроса ж слинял поискать.  Антон не был уверен в том, что сможет это сказать.  Правду.  Такой, какая она есть.  Он перекатывал на языке истину, боясь нарваться на проблемы, которые может подкинуть ему сама Вселенная.  Может ли он как-то обойти её правила? Может ли сказать правду, не вдаваясь в подробности?  Антон боялся до ужаса.  Боли. Последствий, которые могут обрушится, стоит ему только открыть рот. И, хуже всего — смерти.  Он постарался прислушаться к собственным ощущениям, как если смог бы понять, что тело не против честности.  Нет. Нужно попытаться, даже если по нему это ударит. Тогда он хотя бы будет знать, что не сидел сложа руки.  Но как сказать? Дневник дать почитать — дело гиблое. Ромка сразу не в ту степь уйдет. Даже Антону те записи показались… Как будто писал человек не совсем вменяемый. Рисковать не хотелось. Потому что до правды Ромка потом не докопается, а Антон рот открыть не сможет. Буквально. Хочу рассказать.  Ромке.  — А если я скажу… — голос охрип, но все же выходил. Антон выдохнул быстро, боясь того, что его могут прервать, — Что это был я? Тот парень.  Получилось.  Антон растерянно провел рукой по горлу. Боль отсутствовала. Ромка замер, и тот медленно снял с его плеча голову, всматриваясь в потемневшие глаза.  Ромка словно пытался обработаться сказанным, осознать то, что ему хотят донести. И взгляд его стал совсем встревоженным, обескураженным. В нем явственно угадывался страх.  — Погоди, это как это? — он звучал растерянным. Антон поджал губы, весь напрягся. Ему хотелось закрыться. Потому что он хоть и сказал правду. Но не совсем свою. А ту, кому это тело принадлежало.  Не он сбегал из дома.  А тот Антон.  — Вот так… — голос дрогнул, листья зашелестели от ветра, — Это я был.  Ромка нахмурился, с силой утер лицо. Будто отказывался в это верить. Как если Антон говорил о чем-то, что выходило за пределы реального.  — Но… Стой, почему? — он говорил сбивчиво, не мог сформулировать предложение, — Нахуя?  Все случилось так, как Антон и предполагал. Ромку явно огорошило его признание. Оставалось все нивелировать. Антон ответил снова. Честно:  — Я не помню.  Почти. Я не знаю.  Я не могу больше ни о чем рассказать.  Даже если я в это углублюсь, тема зайдёт не обо мне. А о ком-то другом. И это собьет тебя со следа. Начнешь считать меня сумасшедшим. Эмоционально нестабильным, выдумавшим свое прошлое, того Рому, о котором я всегда говорил. Все может повториться. Опять обвинишь меня во лжи. Я не хочу обжечься, но и молчать не хочу.  — Ты шутишь? — Ромка выглядел нетерпеливым, он словно оброс шипами, — Ты опять пиздишь?  Антон будто обжегся об это предложение.  Хотелось обозлиться, кинуть упрек, но он стерпел. — Нет, я правда… — голос предательски сорвался, — Я не помню. Я не знаю, что сказать. — он крепко-накрепко сомкнул веки, — У меня мозг кипит. Я не думал, что вообще смогу тебе об этом сказать.  Значит, если правда не касается самой Вселенной, её все еще можно как-то озвучить? Нужно с этим как-то поосторожнее… — Тох… — Ромка звучал напряженно. Он смотрел на Антона так, будто увидел в первый раз, — Я не понимаю, че ты несешь…  Так, спокойно.  Нужно подбирать слова тщательнее.  — Это сложно объяснить, но просто… — Антон рвано выдохнул, — Если это даст тебе хоть что-то… — он всмотрелся в Ромкино лицо, — И если это станет зацепкой, то прими к сведению. Тем парнем был я. — едва он открыл рот, чтобы сказать, что «не совсем», и углубиться чуть дальше, как горло сжалось и он кашлянул, пытаясь глотнуть воздуха. Значит, черту переходить нельзя, — Я дальше… Я не могу углубиться. Это тяжело. — Тох, — Ромка сжал его плечо крепко, вгляделся в его глаза, — ты боишься чего-то? Ты мне скажи. Я помогу. Антон устало покачал головой.  Ромкино рвение помочь его тронуло. Но от понимания, что тот ничего сделать не сможет, Антон снова убедился, в какой патовой ситуации находится.  — Ты не сможешь, — прошептал Антон, ощущая, насколько горько от этой правды, — и я не смогу. Никто не сможет. — он слабо улыбнулся, совсем печально, — Но ты не глупый, — Антон взял Ромкину руку в свою, сжал крепко, — поэтому… Пожалуйста. — взмолился он, — Если что-то узнаешь, если придешь к чему-то — не считай меня двинутым. Я мыслю здраво, у меня все в порядке с головой. Ты только… — он провел подушечкой большого пальца по тыльной стороне его ладони, — Только верь мне. Хорошо?  Даже если копнешь глубже, чем следует.  Ромка словно отмер. Наверняка переживания Антона импульсами передались и ему.  — Тох…  — Обещай, — Антон корил себя за то, что требовал это, но он просто не мог по-другому. Он хотел доверять Ромке. Ему и никому другому. — обещай мне, что будешь мне верить.  Ромкин взгляд стал серьезным. Располагающим к себе, надежным. — Я буду верить. — и добавил, не колеблясь, — Обещаю. Слово даю, я и так уже говорил, что хочу тебе верить. Антон ещё с несколько секунд анализировал его взгляд, как будто сможет уличить Ромку во лжи. Но в его глазах не находилось ничего, помимо тревоги и какого-то испуга. Не за себя, за Антона.  Тот выдохнул облегченно, и Ромка ушел в раздумья: — Хорошо, что тебя тогда нашли, — он устало утер лицо, — и хорошо, что ты живой. — он сомкнул губы с силой, как если ужаснулся, — Тох, ты же не будешь так больше делать? — Ром… — Антон терпеливо выдохнул. Он и не подумал о том, что Ромка так встревожится, — Я этого не хотел. Так просто… Вышло.  Это был не я. Не я. — Как это — вышло? Значит, случилось что-то, о чем ты не хочешь мне… — он запнулся, — Говорить, да?  Антон понимал, что Ромка окажется излишне настойчив.  — Потому что это не моя правда, — вышло спокойно, без намеков. Вполне правильно. — я этого не хотел. Говорю же, — приправил он сверху, чтобы не лезть на рожон снова, — я не хочу говорить по некоторым причинам… Тебя это просто… Со следа собьет. Ты подумаешь, что я брежу. А я так не хочу.  Ромка выглядел сбитым с толку. Он некоторое время хмурился, а потом едва не взвыл. — Хорошо, блять. — ему явно не нравились эти игры, но он был бессилен, — Мне сейчас только одно нужно, — выдохнул Ромка рвано. Он будто враз сделался совсем… Уязвимым, — не сбегай в лес. Если тяжело: дома, в школе. Да где угодно — приходи ко мне. Я тебя поддержу и помогу, чем смогу.  Антону от этого беззаветного, открытого желания помочь стало и сладко и горько единовременно.  Вопрос всегда оставался актуальным:  Как тебя такого не любить? — Хороший ты, Ром, — вырвалось из него почти глупое, но искреннее. — Очень.  — Ты мне тут не шути, — отбрил Ромка безрадостно и даже немного грубее, чем хотел, — я серьезно говорю. Мне это не нравится. — в глазах мелькнул беспокойный блеск, — Ты ещё и умалчиваешь все постоянно, ничего не рассказываешь, так хотя бы тут… Просто говори, когда хреново.  — Я ничего плохого не хотел, — Антон начал оправдываться так, будто чужая жизнь имела к нему отношение, — и умирать не хотел…  Ромка пресек его жестко, без пощады: — Хотел. — он сглотнул, и Антон непонимающе уставился на него, — Ты хотел. Тогда в лесу. Помнишь?  Слова выходили с трудом, как если Ромке было тягостно вспоминать об этом.  Ох… Антон даже не допускал мысли, что тот инцидент может укорениться в Ромкиной памяти настолько прочно. Тот говорил без утайки, обнажая все чувства, которые испытывал сейчас, стоило только упомянуть.  Тогда Ромка не переживал о нем так сильно.  А сейчас, привязавшись, очень боялся повторений.  — Ром…  — Поэтому я не знаю, — Ромка утер глаза, — что ещё может тебе в голову прийти. Просто если тяжело станет — ко мне приходи. — и спросил не терпящим возражений тоном, — Понял?  Антон и не собирался возражать. Если Ромке от этого будет спокойнее. Наверное, бесполезно уверять в том, что такого больше не повторится, потому что Ромка в это не верит. Ведь он видел, что тогда случилось с Антоном.  — Хорошо. Ты прости… — Антон за сегодня извинялся часто, как и Ромка, — За тот раз. Я тогда просто… — Антон прикрыл веки, поежился и сглотнул шумно. Не хотелось снова к этому возвращаться, — Я тогда правда с мамой разругался, не подумал, через лес пошел и напоролся… На него.  — На кого? — спросил Ромка бесцветно, как если начал понимать, о ком идет речь.  Сказать или нет?  Скорее всего, Ромка разозлится.  Но врать не хотелось. Антон так долго вынашивал в себе это воспоминание, что просто устал. Как и тогда, в зимний вечер, стремился вжаться в чье-то плечо, чтобы найти утешение. Разделить эту боль. — На маньяка этого. В маске, — Антон хотел было продолжить, как Ромка буквально впился в его плечи пальцами, заглянул в глаза и произнёс ретиво:  — Как? — его захлестнул гнев вперемешку с непониманием, — И ты молчал? Все это время? Это прозвучало так обвинительно, что Антон оторопел. — Мы тогда не ладили. Совсем. — сдержанно ответил Антон, пересекшись с его раздраженным и почти беспомощным взглядом. — Я не хотел просто… Чтобы ты на меня, как на… Да я и так жалко выглядел тогда. — оправдание звучало совершенно нелепо, — А ты меня терпеть не мог…  — Да какая разница! — обозлился Ромка, повысив голос. Воробьи оторвались от веток и взмыли к небу, — Ты и потом мне нихера не сказал! — и спросил с осуждением в тоне, — И никогда бы не стал, да? Вот не решился бы. По лицу вижу, что не собирался даже! — Да потому что я не хочу об этом вспоминать! — в тон ему ответил Антон. И без того паршиво было, — Я тогда думал… Что меня… — к горлу подступила тошнотворная пульсация, — Что убьют меня. Я не хотел об этом говорить. И никому не сказал. Даже маме… И говорить не собирался.  Ромка словно разочаровался. Либо… Нет, хотел заорать от бессилия, но сдержался. — Долбан ты, Тоха, — Ромкин тон сочился горечью, — если бы ты не смог убежать, ты бы просто… — Ромка отвел глаза в сторону, — Сука, даже думать не хочу. — он вдруг отчеканил с нажимом, — В лес больше не суйся. — Антон упрямо поджал губы, его захлестнула волна несправедливости, — Понял? — Антон устремил взгляд в сторону, и Ромка его молчание трактовал за «нет», — Понял, блять? — и гаркнул, растеряв все терпение: — Отвечай!  — Ты тоже. — пробормотал Антон.  — Че сказал? — Я сказал: ты тоже! — прогремел Антон, нахмурившись и напоровшись на такой же гневный взгляд, как у него. Слова сорвались с жаром, запальчиво, — Я не хочу тебя потерять, как ты этого не поймешь?  Ромку как будто огрели по голове. К таким откровениям он готов явно не был, но против ничего не сказал.  — Я понял. — Ромка произнёс тяжело, больше не повышая голоса, — Не дергайся, ебнешься ещё. Антона распирало от чувств. От непонимания, от того, что он не мог разобрать, что тот к нему испытывает, потому что Ромка и сам не понимал.  В горле иссохло:  — Я так тебе дорог? Ромка ответил молниеносно:  — Дорог. — он нахмурился слегка, явно ощутив подвох. Ведь раз Антон спросил, то за этим последует что-то ещё, — Что за вопрос?  Антон потупил взгляд, в голосе мелькнула неприкрытая язвительность: — Но не так, как я подразумеваю. — голос звучал предсказуемо нервным, — Да? — Тох, пожалуйста. — терпеливо попросил Ромка, и Антон шумно выдохнул, — Не начинай.  Антон вновь взглянул на него.  — Мне тяжело.  — Я знаю. — не стал закрываться Ромка, и это уже много стоило, — Прости, что так. Мне самому… — он не хотел разговаривать, но за то, что не стал отгораживаться, Антон только сильнее проникся к нему чувствами, — Несладко. Себя не понимаю. Совсем.  Было глупо ожидать внятного ответа. Да хотя бы какого-то.  Антона раздирало это ощущение невозможности. Они не смогут быть вместе. Ни в прошлой жизни, ни в этой. Он обречен остаться таким: безответно влюбленным в Ромку. Глупым, ждущим чего-то. Он не желал больше затрагивать эту тему.  Весь истончился.  — Давай вернемся. — выдавил он из себя глухо, и добавил тише: — Темнеет уже.  Он начал расторопно засовывать в рюкзак вещи: вафли, кружки, термос. Небрежно скомкал одеяло и запихнул с силой. Только собрался спускаться, как Ромка произнёс:  — Тох… Антону было тягостно.    — Давай спускаться. 

***

Они действительно смотрели «Все псы попадают в рай».  Ну как, смотрели.  Антон молча подхватил залежавшийся в груде футляров один, с пестрой обложкой, пахнущий пластиком. Дисковод проглотил диск, и Антон сел на диван, к Ромке.  К Ромке, который пялился в экран телевизора абсолютно безмолвный и отстраненный. Антон знал, в чем причина, но от этого на душе становилось только хуже.  Шли домой они в полной тишине, прерываемой ветром и лаем собак. Иногда птицами, и звуками шагов. Антон не хотел оставаться рядом, потому оторвался и шествовал впереди, когда как Ромка и не пытался его нагнать.  Может, Антон и поторопился. Снова. Может, ему не следовало спрашивать вот так, в лоб. Но у него просто не осталось сил. Потерпеть он может, но хочется хоть немного ясности. Хватило бы и того, что Ромка ответит сыро, неуверенно, но хотя бы скажет, что что-то чувствует. Тогда Антон бы все простил ему.  Тогда бы он потерпел, если бы знал, что оно того стоит. Однако пока неясно было, за что он борется.  За них с Ромкой?  Так никаких «их» не было.  Согревал только тот факт, что Ромке нравятся его прикосновения. И прикасаться к Антону — тоже.   Но этого мало.  Потому что Ромка боится своих желаний, он от них отгораживается, всячески избегает, не хочет экспериментировать. Боится.  И Антон тоже боится.  Устроился в углу дивана, подтянул к себе ноги, перед этим свет выключил, чтобы не было видно лица. Потому что был уверен, что не сможет больше актерствовать, давить улыбку. Показывать, что все хорошо.  На Ромкин профиль падал тусклый свет телевизора. Он всматривался в экран, как если был действительно поглощен в происходящее. На глазах квадратные блики, плечи напряжены, спина ровная.  Они даже не взяли чего поесть. Чаю не сделали. Вафли так и остались валяться в рюкзаке, как и скомканное одеяло.  Никто не издал ни звука с того самого момента, как началась сцена прощания. Та, где Чарли приходит попрощаться с Энн-Мари. Прощания — это не навсегда. Особенно сильно укоренилось в Антоне.  — Чарли, я тебя когда-нибудь ещё увижу? — спросила маленькая девочка из мультика.  — Конечно увидишь, малыш. — заверил её Чарли, — Прощания — это не навсегда. — Тогда прощай, Чарли. — Антон ощутил, как в глазах скапливаются слезы, — Я тебя люблю. — Да... Я тоже тебя люблю. Антон не ожидал, что детский мультфильм может ударить так метко — прямо в самое нежное, уязвимое, куда редко кто добирается. Эта сцена вызвала в нем волну такой глубокой печали и тоски, что в сердце моментально заныло. Он быстро моргнул, но слёзы всё равно подступили. Радовался только, что выключил свет, так хоть Ромка этого не увидит.  Взгляд скользнул по его лицу.  Ромка выглядел очень уставшим. Ни капли удивления, ни детской реакции, будто он знал, что всё именно так и должно быть. Словно этот момент не ранил его — он просто подтверждал уже известную ему истину. Антон краем глаза наблюдал за ним. И впервые за долгое время почувствовал, как сильно Ромка в себе всё запирает. Не рыдает, не злится, не комментирует — просто сидит и смотрит, сжав руки в кулаки, будто боится обнажать свои чувства. Просмотр дался тяжело.  Когда мультфильм закончился, экран залился черным, и логотип DVD начал ползать по нему, отскакивая от стен телевизора, каждый раз меняя цвета.  Ромка медленно встал с дивана, как будто ему не терпелось уйти, и Антон ощутил, как все сжимается от тревоги.  Неужели Ромка пойдет домой? Вот так просто? Это из-за того, что Антон был слишком напорист? Он вовсе не хотел давить, и торопить Ромку тоже не собирался. Просто увяз в этом слишком давно. Он так долго, с болью и светом, любил его, что стоило Ромке подать хотя бы малейший намёк на то, что между ними может быть хоть что-то — в Антоне сразу проснулась жадность. Раньше, когда Ромка лишь отталкивал, было куда легче смириться с безответными чувствами. Тогда боль была ровной, привычной. А теперь появилась надежда, и с ней — страх всё потерять. Сейчас всё было куда сложнее. Ромка сам дал ему надежду. Когда на полянке попросил прикоснуться. Когда, едва переступив порог, налетел на Антона, будто не мог иначе. Когда сегодня подошёл сзади и осторожно коснулся его кожи. Такое не спишешь на случайность. От этого не отмахнёшься. Друзья так не делают, и Ромка это знал. И именно это пугало его до дрожи. Он не хотел выбиваться из привычных рамок. Ему нужно было оставаться «нормальным», не выделяться, не принимать решений, о которых потом придётся жалеть. Он точно много думал о будущем. Строил планы. Видел рядом с собой девушку. Спокойную, добрую, желательно улыбчивую, как Саша. Антон, который впервые всколыхнул в нём незнакомые чувства, всерьёз встревожил Ромку. Он не мог принять это. Не мог признать вслух, что между ними есть хоть что-то. Но Антону и не нужны были слова. Он и так чувствовал, что скрывается за показным равнодушием и холодной отстранённостью. Возможно, это ещё не любовь, и даже не симпатия в полном смысле. На откровенное «нравишься» Ромка бы никогда не решился. Но именно это, пусть слабо, неуверенно, он, похоже, и испытывал. И это прослеживалось во всем: в заботе, в редких, но искренних разговорах, во взглядах, от которых перехватывало дыхание. Прикосновениях, в которых не было и следа дружеской невинности. Они были трепетными, затянутыми, будто сам Ромка не мог себя вовремя пресечь. После того, что случилось на полянке, его взгляд изменился. Он стал безнадёжно мягким, почти нежным. Возможно, Ромка сам этого не замечал. Но Антон видел. И скрыть это уже было невозможно. Сейчас Ромка действительно собирался уходить. Он натянул кроссовки и начал торопливо зашнуровывать их. Видимо, неудачно — чертыхнулся себе под нос, развязал и снова завязал, на этот раз спешно, небрежно, в кривой бантик. Антон не знал, что ему следует сказать. В момент все слова, прокручиваемые им в голове, забылись.  Ты снова уйдешь, не попрощавшись?  Испугаешься?  Не станешь брать ответственность за все, что сделал?  Ты меня снова обманул?  Нет.  Не-е-ет.  Ты обманул себя.  Стоило Ромке распрямиться и распахнуть дверь, как Антон застыл в прихожей, уткнувшись взглядом ему в спину.  Сердце затрепыхалось.  Но назад пути не было.  Ромка шагнул в темноту, и Антон, двинувшись к выходу, пролепетал почти жалко, почти сипло:  — Если… — голос сорвался, он запнулся, но Ромка замер, едва заслышав его, — Если ты хочешь продолжить то, что происходит. Между нами, — он сделал акцент на этих словах, тело пробила дрожь, — то останься. — почти шепотом, — Не уходи.  Ромка стоял, чуть наклонив голову, будто прислушивался не столько к словам Антона, сколько к своему внутреннему голосу.  Рука Антона сжала дверную ручку. Прошло всего две секунды. Он понимал, каков будет ответ, но и не закрывал дверь. Наивно надеялся на желаемый исход.  Но Ромка всё же шагнул вперёд. Один раз.  Потом второй.  Это было невыносимо.  Не стоило Антону открывать рот, нужно было сохранять спокойствие. Не показывать, как сильно Ромкины действия задевают его, но он ощутил такую агонию, залившую грудь, что он позорно повысил голос:  — Хорошо! Ладно! — он никогда не думал, что его голос может так ломаться, так жалко срываться, — Уходи! — рот скривился, как если он мог разрыдаться, — Но потом не возвращайся, и больше ко мне никогда не подходи! Ромкин силуэт отдалялся, исчезал в темноте, и Антона всего затрясло от понимания, что он не вернется.  Ромка сделал выбор. Как он вообще… Может так?  Антону бы такую выдержку.  Но он закончился.  Хотелось ударить себя по щекам, стукнуть по голове, ещё раз кинуться в ледяную речку. Настолько плохо Антону не было очень давно. Почему никто и никогда не говорил ему, что первая любовь, — самая крепкая и сильная, — способна ломать с такой жестокостью? Он потоптался на пороге ещё несколько секунд, пока не убедился наверняка, что Ромка не вернется. Не выберет его.  Не видит «их».  От невыносимости момента хотелось осесть на пол и беспомощно уткнуться в колени. Как же глупо, как же отвратительно он себя вел. Голос надрывал, чтобы докричаться, но его все равно не услышали. Ромка ушел.  Ушел… Антону показалось, что в этот момент в груди что-то обрушилось.  Он сделал полшага назад и отвёл взгляд, опустив его к полу. Надежда, успевшая на секунду вспыхнуть, также быстро погасла.  Всё было ясно. Он не стал ничего говорить больше, просто медленно отвернулся, ощущая, как лицо заливает горечь. Он сам виноват, что поверил.  Что доверился… Никто ничего ему не обещал. Никто не говорил, что Ромка с ним останется. Что выберет его… Сколь наивен он был.  Поддался, ослабил бдительность. Думал, раз Ромка его не отталкивает, раз проявляет какие-то знаки внимания, то можно будет попробовать? Сейчас же он ясно понимал, что нет.  Их пути никогда не пересекутся по-настоящему.  Едва он потянул на себя дверь, как он заслышал чьи-то грузные шаги, — быстрые и неровные, — и чужая рука легла на плечо с неожиданной твёрдостью, как будто Ромка вкладывал в это прикосновение всё, что не мог передать словами.  Антон даже не успел выдохнуть, как его развернули, и в следующее мгновение он оказался в объятиях, от которых перехватило дыхание. Он едва не разрыдался. Это было не вежливое, лёгкое прикосновение, и не дружеское похлопывание по спине. Между ними не осталось ни дистанции, ни попыток спрятаться. Ромка обнял его так, будто делал это один-единственный раз в жизни — с дрожью в теле, с отчаянием.  Он прижал Антона к себе крепко, всем телом, с такой силой, будто хотел этими объятиями передать всё, что не укладывалось в его голове. Страх, желание, стыд, вину, нежность — всё перемешалось, всплыло на поверхность. Непонятное, тяжёлое, но при этом странно близкое. Антон обнял его с тем же напором и жадностью, словно боялся, что Ромка вот-вот исчезнет. Что передумает. Что снова сбежит. Он будто пытался запомнить этот миг до последней детали. Чувствовал, как перехватывает дыхание, как подступают слёзы — от облегчения, от трепета, от чего-то невыразимо светлого. Сердце Ромки билось так же яростно, как и его собственное. — Мне… — Ромка заговорил очень робко. Совсем тихо и хрипло, — Тох, мне без пиздежа страшно, — Антон прикрыл глаза, вслушиваясь в его голос. Впитывая его честность. Ромка редко когда признавался в том, что напуган. И этот момент был особенно трепетным, важным, — и я не знаю, чего хочу, и нихера не понимаю, но… — он сглотнул, — Я не хочу уходить.  Этого было достаточно. Достаточно для того, чтобы Антон продолжал стараться. Если Ромка не уходит, если оставляет хотя бы крошечную надежду на то, что у них может получиться хоть что-то — Антон будет бороться. — Давай просто… — Антон вдохнул полной грудью, — Просто продолжим? Попробуем хоть как-то… Я не буду делать ничего, что тебе может не понравиться.  Ромка отозвался хрипло: — Я тебе верю, правда.  Антон понимал, во что ввязывается.  Объятие было тёплым и живым, и он осознавал, что за ним кроется непростой путь. Их ждало много.  Вина, с которой придётся научиться жить. Страх, что всё закончится, едва начавшись. Мир не изменился от одного прикосновения, и от этих слов — тоже. И Ромка с Антоном рисковали многим, ввязавшись в это без четкого понимания, сколько всего им ещё придется пережить.  Но Антон не думал об этом.  Сейчас — нет.  Он стоял, зарывшись лицом в чужое плечо, с закрытыми глазами и гулом в ушах, и чувствовал, как внутри разливается тепло.  Оно было робким и хрупким, но настоящим. И пока Ромка не отпустил, пока был рядом, Антону не хотелось ничего анализировать и искать во всем двойное дно.  Он просто позволил себе быть счастливым.  Хотя бы на некоторое время.  Рядом с Ромкой.