Back time

Антон поймал себя на том, что чувствует себя слишком хорошо. Настолько, что это даже немного настораживало. Всё складывалось как-то легко, почти неправдоподобно, как если это счастье может оказаться ненадежным. Это нервировало. Он резко сел на кровати, согнувшись, зажал рот ладонью, надеясь, что отпустит.  Не отпустило. Только хуже стало. Блять.  Он вскакивает, едва не задевая табурет у кровати, и, спотыкаясь, вылетает в коридор, цепляя плечом дверной косяк. Боли практически не чувствует, паника сильнее неё. Хоть бы перетерпеть до туалета. Хоть бы! Пол, как ватный, перед глазами рябит.  Едва добравшись до уборной, он распахнул дверь дрожащей рукой, рухнул на колени, и его с силой вывернуло в унитаз. Всё внутри сжалось от боли, в ушах звенело, дыхание перехватило, а перед глазами поплыла мутная пелена. Накануне, конечно, Ромка предупреждал, что утром будет тяжко, но он и представить не мог, что настолько. Неужели похмелье и правда ощущается вот так? Попробовал вдохнуть поглубже, и тут же пожалел: накрыло снова. Он зажмурился, и всё тело будто провалилось в горячее, тягучее марево. Во рту — металлический привкус, горло саднит от жёстких спазмов.  Он не сразу услышал шаги, но тут же подобрался, как только скрипнула дверь. Вздрогнул слегка, потому что ну ему точно сейчас не хочется показываться кому-либо на глаза.  Но стоило услышать за спиной тихий голос Ромки, как Антона тут же накрыло волной панического стыда.  — Тох…  Не из-за слабости или жалкого состояния — плевать, это всего лишь последствия вчерашних посиделок. А вот то, что его только что выворачивало, что вонь стоит ужасная, а сам он с опухшим лицом, мутными глазами и блевотиной на губах — вот это было невыносимо.  Он почти вжался в кафель, лишь бы Ромка не зашел дальше, не увидел, не приблизился. Салфетки. Нужны салфетки… Но повернуть голову Антон не решался — знал, что Ромка всё ещё рядом, и это ощущение сковывало. Шарить рукой вслепую по полке — означало признать, что он сейчас в дерьме и ему нужна помощь. А поднять глаза на Ромку вообще казалось унизительным. — Тох… — прозвучало повторно, и Ромка присел рядом. И вот это уже можно было назвать катастрофой, — Ты извини, — Антон даже сначала не понял, за что, как Ромкина теплая ладонь легла на его спину и прошлась по позвоночнику, как будто утешая, — я виноват, что споил вчера. Перегнул ужасно…  Антон не мог вымолвить ни слова. Хотелось только вытереть рот, но этот смущённо-заботливый Ромка, бережный, подбирающий слова с такой неловкой нежностью, будто боялся навредить ещё сильнее — грел до самого нутра. От этого было стыдно и хорошо одновременно. — Щас вся дрянь выйдет, — бормотал Ромка тихо, — потом уголь тебе найду. У Денича, может, есть. Полисорб, что-то такое. Антон потянулся за бумагой, но даже не успел дотянуться — Ромка уже сам отмотал, аккуратно оторвал, сложил и вложил ему в ладонь. Такой внимательный, что даже забавляет.  Замечательный.  — Надо будет ещё воды попить… — добавил почти шёпотом Ромка. Антон резво вытер рот, кинул бумагу в унитаз и спешно нажал на кнопку смыва, чтобы наконец избавиться от этого позора. А Ромка тем временем продолжал вкрадчивым тоном, согревая спину ладонью, — Легче?  Антон попытался выровнять дыхание, кивнул забористо, затем он повернулся к Ромке и почти с кислой усмешкой произнёс: — Ром, в следующий раз, пожалуйста, не заходи, когда я блюю.  Поймав Ромкин непонимающий взгляд, Антон продолжил терпеливо: — Я не очень хочу, чтобы на меня смотрели, пока меня выворачивает, — Ромка распрямился, когда Антон наконец поднялся с места и прошел к раковине, — Хорошо? Он открыл кран, и ледяная вода с плеском ударила в чашу раковины. Антон обдал лицо водой, затем хорошенько сполоснул рот, намылил ладони, подхватил зубную пасту, щедро выдавил на палец и начал усердно тереть зубы. Без зубной щетки было не очень комфортно, конечно, но лучше уж так, чем никак. — Охуеть, — выдал Ромка, скривившись, стоило Антону сплюнуть в раковину и обернуться на него. — Тебе, значит, можно, а мне нельзя? — Зазвучало практически с обиженным наездом. — Ты это сейчас серьёзно? Антон выгнул бровь, снимая с крючка полотенце, не до конца осознавая, что вообще до него пытаются донести: — Ты вообще о… — Когда в кино мотались, — тут же попёр напролом Ромка, вскинув подбородок и скрестив руки на груди. Выглядел он, к слову, куда бодрее самого Антона. — Тогда тебя чёт вообще ничего не парило. В кабинку ломился как танк. И пофиг тебе было, что я сказал выйти. Стоял до упора. Антон ощутил, как жар кусает щеки.  Он уже успел почти стереть это из памяти, а Ромка сейчас так ловко вытащил тот эпизод и подал его в качестве железного аргумента, что Антон на мгновение опешил и не нашёлся с ответом. — Так, ладно. — вытерев лицо, пробормотал Антон в полотенце, а затем, повесив его обратно на крючок, поднял руки в примирительном жесте, — Ты победил.  Пришлось принять поражение.  Ромка удовлетворенно хмыкнул.  Взъерошенный, в чужой мятой футболке, которую он одолжил у Дениса, он выглядел до нелепого по-домашнему уютно. — Ещё б я не победил. Ты вообще себе противоречишь и не замечаешь за собой… — начал было он наглеть. Антон закатил глаза, и решительно шлифанул:  — И да, ты прав, это ты меня споил. — Ромка открыл было рот, как Антон выдал с жаром: — Ты во всем виноват! Ромка шокировано уставился, затем состроил разочарованный вид, покачал головой:  — Вот так и заботься потом. Подумаешь, сопли подтирал.  Антон почти оскорбился:  — Какие еще сопли?! Я сам себе рот вытер! — Не без моей помощи. — прищурился Ромка смешливо, на что Антон подавил в себе очередную шутливую колкость и посмотрел в зеркало.  Он мученически выдохнул:  — Ты ещё здесь? — Я ещё здесь.  Антону с трудом удалось удержаться, чтобы не сорвать с крючка то же полотенце, скрутить его в жгут и всыпать Ромке прямо тут, в ванной. — Я всегда здесь… — продолжил Ромка паясничать, и терпение Антона лопнуло вконец: — Я тебе сейчас это полотенце затолкну в рот!

***

Ромка действительно достал для Антона и полисорб и активированный уголь, налил воду в стакан и подал. Хлопотал вокруг, как преданный дворецкий: всё спрашивал, прошла ли головная боль, не мутит ли. Антон никак не мог понять, почему Ромка выглядит таким бодрым, пока тот не признался нехотя, что успел проблеваться ещё за час до того, как Антон проснулся. Даже стало его немного жаль. Ночью Антона терзали сны — нелепые, сумбурные, местами даже жуткие. Он пару раз просыпался в темноте, злясь на то, как мозг изгаляется.  Но больше всего раздражало не это, а то, что к нему по очереди заявились все, кому не лень: сначала Ромка, потом Бяша, а вскоре и Денис, услышавший шум и решивший присоединиться. Это был ад.  — Тох… — Ромка был все ещё в стельку, покачивался на месте и улыбался, как дурак. — А я вот… Спать не могу. Бяха бурду несет какую-то очумелую, а я… Я… Слов нет.  Ромка говорил сбивчиво, язык едва слушался, и Антон смотрел на него с непроизвольной жалостью. Сонный, взлохмаченный, щурящийся от света лампы, он выглядел растерянным и безоружным. Антон смирился, согласился с тем, что спать они вместе будут. Не ново, так что пережить можно. К тому же Ромка не трезвый, и перегаром от него несет, как от убуханного деда.  Ромка устроился поудобнее, натянул одеяло по самые уши и посмотрел на Антона сонными глазами, почти что мечтательными и нисколько не осмысленными. Антон устало взирал на него в ответ, а Ромка только очередную чепуху выговаривал: — Тох, а в школу… Завтра надо? — Ром, — фыркал Антон, — надо, потому и спать надо. Давай уже…  Ромка замолкал, смотрел снова. Пристально, задумчиво, как если опять завис, или любовался. Понять сложно было. Но выглядел умиротворенным. До того по-мальчишески глупым, что хотелось за щеку укусить. Пожалуй, Антон займется этим позже… Когда между ними все мягче станет, безопаснее. А пока осторожно, нежно… — Я ДОМОВОЙ! — во всю глотку заорал Бяша, влетая в комнату, и Антон с Ромой чуть Богу душу не отдали, вздрагивая одновременно. — Двиньтесь, чепушилы-на, кинуть меня вздумали… — Домовой? — Ромка будто враз протрезвел, швыряя в Бяшу первый попавшийся под руку предмет: пульт от телевизора. — Нахер пошел отсюда! Антон и это схавал. Но когда в комнату завалился Денис, терпение лопнуло: — Вы зачем вообще все сюда притащились?! Денис состроил страдальческую мину, а Ромка цокнул языком и отвернулся, поудобнее устраивая голову на подушке. — Одному, бля, херня спать. Мне как-то Влада байку про остановку задвинула, я вот вспомнил… И теперь один в темноте срусь. Ребят, ну не бросайте друга в беде.  Пришлось терпеть. Всю ночь. То нога кому-то в пятую точку упрется, то руку поперек груди закинут, и дышать уже нечем становится. А Денис ещё и после костра не помылся — в комнате дымом тянуло так, что глаза щипало. Несколько раз Антон попытался вывернуться из этих человеческих лиан, но это оказалось бесполезно. Пришлось смириться, но уснуть получилось только ближе к утру.  Антон мысленно проклинал всё живое.  Особенно дружбу. — Денис, мне кажется, я ночью видел что-то… — Антон сидел на кухне со всеми. Восемь утра, папа заедет скоро, он уже собрался, успел причесаться, — Мне показалось, что в вашем доме призраки водятся…  — Призраки?! — слишком уж эмоционально отреагировал Бяша, замешивая сахар в чае с шумом. Надо бы встать и себе тоже налить… Денис фыркнул, усаживаясь рядом за стол: — Так это Влада была, — он зевнул протяжно. С растрепанными кудрями и мятой щекой он выглядел ещё уморительнее, чем есть, — Опять по дому расхаживала. Любопытная.  — А сейчас она где? — поинтересовался Антон, клевая носом.  — Она стеснительная, — кисло бросил Денис, отпивая глоток из своей кружки… На ней была изображена радуга. — Думаешь, она бы стала заваливаться к нам? Тут одни лбы сидят, ещё и старше неё. Подождёт, пока вы все рассосётесь, и только потом нос высунет. Резонно. Оля тоже была такой. Ей не особенно нравилось проводить время среди мальчишек своего возраста, зато тех, кто постарше, она принимала куда охотнее и быстро к ним привязывалась. С Ромкой у неё складывались хорошие отношения, с Денисом — вполне терпимые, а вот при виде Володи она и вовсе теряла голову. И Антону так и не удавалось понять, чем был вызван этот особенно пристальный интерес. Сейчас его тревожило другое: неужели он проснулся последним? Похоже, так и было. Когда он подорвался с места и выскочил из комнаты, рядом, к его удивлению, не оказалось ни Бяши, ни Ромки, ни даже Дениса. Все уже разгуливали по дому бодрые и собранные, пока он мучился в уборной до прихода Ромки. И по чьей же вине? Ему банально не дали выспаться.  Не было сил даже на то, чтобы встать и заварить себе чай. Едва он об этом подумал, как Ромка поставил перед ним дымящуюся от кипятка кружку, и с невозмутимым видом уселся на свободное место рядом.   Ничего не сказал, даже взглядом не окинул Антона, только припал губами к собственной кружке, отпивая глоток. Действовал почти незаметно, сделал вид, что быстро отвлекся на «Зачарованных», которых активно крутили на СТС. Дома у Антона этот канал ловил с перебоями, но все же ловил, что не могло не радовать. Заваливаться к Оле и переключать каналы в поисках чего-то сносного для просмотра стало рутиной.  Антон подхватил кружку со стола и с удовольствием отпил из неё, мысленно благодаря Ромку за внимательность, которая в момент наполнила его радостью. Стало до смешного хорошо, и сон как рукой сняло. — Вы в домовых верите, на? — внезапно спросил Бяша, утирая опухшие глаза, и тут же получил категоричный ответ от всех троих:  — Нет! В школе, к счастью, всё было спокойно. Даже удивительно, что Антон не опоздал, хотя по дороге едва не заснул: клевал носом так, что пару раз чуть лбом стекло не пробил.  Хотелось просто вырубиться.  Он попытался пару раз задремать на уроке, но не судьба: математичка держала его в поле зрения, как лазутчика. Пришлось строить из себя прилежного ученика, будто он всей душой влюблён в тему и готов жевать гранит науки на завтрак, обед и ужин. Володя даже пихался, пытаясь его взбодрить, но увы, это не очень помогало. — Антон, ты не выспался? — интересовался он терпеливо. Но улыбка была настолько кривая и неестественная, что Антону захотелось рассмеяться. — Зря ты с ночевкой остался…  — Как же я солидарен сейчас с тобой, — фыркнул Антон, приваливаясь к его плечу. — Нужно было сразу домой… А ты чего меня бросил с ними?!  Володя фыркнул, исписывая тетрадь:  — Потому что знал, что так будет. Всегда было, — лениво выдохнул он. — Каждый раз, когда мы ночёвки устраивали, никто потом не спал. То страшилки, то носятся по дому, как болваны… — Они и есть, — устало отозвался Антон, понижая голос. — Володь, они все притащились ко мне в комнату. — Пройденный этап… — хмыкнул Володя, не отрываясь от каракулей. — И все спали со мной, — Антон выразительно посмотрел на него. — Это и правда ужасно, — с нарочитым сочувствием кивнул тот. — Это было невыносимо! — Потом не воняло? — Ужас как. Глаза слезились. — Мне очень жаль, — сдержал смешок Володя. — Больше никогда не останусь. — поежился Антон. — Ни в жизнь. — Они тебя всё равно уломают. Главное — пережить… — он, наконец, бросил взгляд на Антона и улыбнулся. — Либо бежать домой как можно скорее…  — А че это вы тут обсуждаете? — вклинился в разговор Ромка, уперевшись руками на парту, — Мне тоже интересно. Делитесь! — Ну конечно же не тебя, кому ты нужен? — запаясничал Володя, скривив лицо, на что Ромка залепил ему шутливую пощечину. И поплатился сразу же: ему прилетело в ответ. — Долбан неотесанный! Руки убери, а то заражусь… Антон сразу заметил это. Мама часто говорила: если человек по-настоящему нравится, взгляд сам его находит в любом месте, среди любых людей. Глаза будто машинально цепляются за черты, что запали в душу. Их ни с кем не спутать. Будто магнитом тянет. И как ни старайся — смотреть хочется только на него. И это подтвердилось моментально.  Потому что Ромкино внимание, — сейчас и с недавних пор, — принадлежало ему целиком. Раньше Антон об этом не думал, подобные детали ускользали, казались незначительными. Но теперь… Когда между ними возникло «что-то» неуловимое, не названное, но явно существующее — каждая мелочь начала приобретать значение. И от этого было слишком волнительно.  Волнительно от того, как Антон шагал навстречу Ромке, и чужие губы моментально вытягивались в теплой улыбке. Несдержанной, мальчишеской, почти что влюбленной.  И это жарило. Так сводило с ума, что от радости хотелось схватить Ромку и как можно крепче к себе прижать.  Сердцем к сердцу. Душой к душе. Прилипнуть телом.  Стиснуть так, чтобы кости хрустели.  Хотелось спеть для него — пусть даже Антон и не умел. Купить что-нибудь вкусное, порадовать хоть чем-то простым. Проявить заботу, внимание… хоть каплю тепла отдать. Но во всём этом он чувствовал себя беспомощным, будто руки не из того места. Просто… никуда не годен. И оттого смешон.  В отличие от самого Ромки, Антону нечем было похвастаться. Ну, рисует хорошо, и что? Этого мало…  Антон спрятал нашивку в комнате — аккуратно положил в ящик комода и пообещал себе, что позже обязательно придумает, куда её пришить.  Хотелось подобрать такую вещь, чтобы нашивка смотрелась достойно, но при этом не сильно бросалась в глаза. Потому что… а вдруг Ромка действительно пришьёт свою, как говорил? В таком случае задуманное становится трудновыполнимым. Не хотелось бы провоцировать лишние вопросы. Ведь одинаковые детали в одежде у двух человек из одной компании — это, мягко говоря, наводит на некоторые мысли, которые Антону хотелось бы избежать.  Это немного удручало. Не сильно, конечно, но перспектива лишаться особенной детали, ставшей неким «символом» их «что-то» — заставляла впадать в уныние. Обсудить это с Ромкой никак не выходило. Во-первых — неловко: язык не поворачивался завести такой разговор. Во-вторых — случая всё не предоставлялось. Будто весь мир сговорился мешать им остаться наедине: то кто-то подслушивает, то кто-то врывается не вовремя, то времени нет. Всё шло наперекор его планам.  Понятное дело, что драматизировать не стоило. Рано ещё, только начало дня. Нужно настроиться на что-то хорошее.  А хорошего было немало.  Теперь взгляд Ромки полноправно принадлежал ему, если так можно было выразиться. Как бы Ромка ни пытался, как бы ни старался не подавать вида — его глаза неизбежно встречались с Антоновыми. На уроке, на переменах, в коридоре. И все эти знаки внимания, — мимолетные, и которые раньше можно было окрестить случайностью, — наполняли Антона какой-то залихватской энергией.  Легкомысленный задор бил в голову.  Главное не обнаглеть. Потому что вкусив запретное — остановиться уже не можешь.  На перемене Полина вдруг воодушевилась идеей измерить рост. Ну, мало ли, вдруг кто за зиму подскочил на пару сантиметров. Под её придирчивым контролем приходилось вставать к дверному косяку, выпрямляться до хруста в позвоночнике и терпеть возню над ухом.  — Дай Бог мне пару сантиметров, дай Бог мне пару сантиметров… — молился Бяша, растирая ладони, — Господь милостивый, Всевышний…  — Та-а-ак, — протянул Ромка с игривой ухмылкой, оставляя чёрную засечку над Бяшиной головой, — плохие новости, братка. Бяша насторожился: — Чё там? Уменьшился? — Хуже, — Ромка сделал круглые глаза и театрально всплеснул руками, — ты как был карлик полевой, так и остался!  Бяшино лицо моментально сменилось с тревожного к скептичному.  — Дай сюда! — Бяша выхватил у него карандаш и щёлкнул по лбу, — Сам встань. Сейчас узнаем, насколько ты там подрос. Сдулся, сто пудов, как шарик, на.  Ромка, фыркая, послушно встал к косяку, притопнул — мол, стою честно. Антон наблюдал за ними с огромным упоением. Настроение приподнятое, в горле застряла смешинка.  — Че-та странно, на… — отуплено добавил Бяша, протянув руку, чтобы отметить рост, подметив, что тот стал подозрительно выше. Антон не смог сдержать смешка вместе с Володей, осознав, что происходит, и Бяша недоверчиво опустил глаза, тут же с силой наступая Ромке на ногу: — Ты думаешь, я долбан слепошарый?!  — Ай, бля, больно ж! Кто ж так со всей дури… — подскочил Ромка, отпружинивая от косяка, а затем выдал огорченно: — Вот и все, обнулилось! — он всплеснул руками, — А если я теперь вниз расти буду?!  — Тебе это не грозит, — пробормотал Антон с улыбкой, на что Ромка только перекривил его смешливо. — Сам виноват, — отрезал Бяша, оскорбленный и почти обиженный, — на носочках встал, говно. Я, может, тут эксперимент провожу, а ты че делаешь?! — Фальсифицируешь данные! — помог Денис с шумным хлопком, усевшись на парту перед Володей и Антоном. Володя, мягко говоря, чувствовал себя каким-то зажатым, стоило Денису только зайти в класс. Антон не мог просечь, почему, — Позор на весь класс. Однако Денис вдруг стал необычайно настойчив. Он упрямо искал Володю, заглядывал в кабинеты, выглядывал в коридоры, задерживался у дверей их класса, будто точно знал, что тот где-то рядом. А Володя, наоборот, словно нарочно исчезал всякий раз, стоило тому появиться поблизости: то сворачивал в другой коридор, то внезапно находил себе «дела» в библиотеке или у учителей. Со стороны это выглядело почти комично, настоящая игра в кошки-мышки, где один настойчиво преследовал, а другой ловко ускользал. Но в этот раз Володе не повезло: Денис застал его в классе. И, судя по всему, уходить не собирался. — Какой еще эксперимент? — встряла Полина, ухмыляясь.  — Проверка роста у приматов, на, — с невозмутимым видом ответил Бяша, — испытуемый — особь хитрожопая, — Антон прыснул со смеху, когда как Бяша продолжал с жаром, нещадно стараясь пристыдить Ромку за вранье: — склонна к обману, но легко ведется на банан. — Ты сейчас кого приматом назвал? — Ромка округлил глаза, даже пихнул его со смешком.  — Не кипятись, обезьянка, — похлопал его по плечу Бяша, отфутболивая так, будто ждал этого часа всю свою сознательную жизнь, — Мы все тебя любить будем. Даже если ты ростом с табуретку будешь…  — Да мне похер! — гордо вскинул подбородок Ромка. — Я зато обладаю дичайшей харизмой.  — Н-да, конечно, никто не спорит, — снисходительно кивнул Бяша. — а теперь нормально встань, не строй из себя тут… Денис, помогай! — Бегу-бегу. — воодушевленно ответил Денис и подлетел к ним. Бяша долго возился с меткой, щурился, измерял на глаз, прижимал ленту к косяку вместе с Денисом, всматривался в цифры, потом отступил на шаг, окинул его взглядом и выдал: — Нихера ты не вырос, — вынес вердикт Бяша с таким видом, будто только что закрыл медицинскую карту пациента. — Как был шпалой кривой, так и остался, на. — Врёшь, — тут же возмутился Ромка и демонстративно вытянулся ещё сильнее, аж шею напряг. — Я чувствую. У меня позвоночник сегодня с утра хрустел. Это знак, сто пудов расту. — Это сколиоз твой, — фыркнул Бяша и снова ткнул карандашом в косяк. — Встань нормально, говорю. Пятки прижми. — Ромка нехотя опустился на полную стопу, тут же «усевшись» на пару сантиметров вниз. — До свидания, пиздабол. — с удовлетворением протянул Бяша. — Все снова на своих местах.  — Там хотя б пару миллиметров есть? — буркнул Ромка в надежде на положительный ответ.  Бяша резюмировал с довольным видом:  — Нихуя нет.  — Говнарь ты злой.  — Это, Ромочка, называется «прямолинейность», — хохотнула Катя, вписывающая что-то в тетрадь, — Теперь очередь Антона. Поживее давайте… Я в столовую хочу. Володя покачал головой: — Это самое жестокое разоблачение в моей жизни. Мне понравилось.  Ромка закатил глаза, когда Бяша протянул ему карандаш двумя руками, и с притворной серьёзностью поклонился, будто вручал меч самому королю. — Рты закройте, пришло мое время с вами поквитаться, — Ромка звучал так, будто собирался отыграться как следует за свою «задетую гордость». Его взгляд упал на Антона, улыбка тут же тронула лицо, — Тоха, ай-да сюда!  Антон смешливо прищурился, поднимаясь с места. Всякий раз, когда их взгляды пересекались, он чувствовал себя каким-то шкодливым, чересчур откровенным. Либо страх оказаться разоблаченным кем-либо вынуждал обратить внимание на свое поведение.  Не флиртуй.  Не подмигивай.  Не хватай за руку.  Не пытайся быть ближе.  Действуй аккуратно. И не забывай быть осторожным.  Антон и не позволял себе забыть.  Стоило лишь подойти вплотную и коснуться плечом Ромкиного, как Антона тут же накрыло. А ведь это всего лишь первый день их нового «что-то», а он уже тает от любого, даже самого невинного прикосновения. Впрочем, не только прикосновения — любого контакта вообще. Антон прильнул лопатками к дверному косяку, выровнял спину, вплотную прижался, чтобы его измерили точно, без ошибок.  Ромка даже одобрительно закивал, и Антон внутренне напрягся в ожидании шпильки — тот ведь никогда не упускал возможности поддеть его. Но, что оказалось весьма непредсказуемым — Ромка даже не кинул никакого комментария.  Шагнул только, поджав губы, и с непривычной ему сосредоточенностью протянул руку, чтобы провести линию.  Антон позволил себе подумать вскользь, что, возможно, Ромка вызвался отмерить его рост, потому что хотел быть ближе, не вызывая никаких вопросов?  Мысль глупая, и, наверное, её стоило бы откинуть… Пока Антон не поднял глаза и не подметил, как Ромка на него смотрит. Возможно, чувства всё искажают, придавая привычным жестам новый оттенок, но даже само присутствие Ромки рядом воспринималось теперь совсем иначе. Что уж говорить об этих глазах, неосознанно липнущих к Антону.  — Так… — Ромка аккуратно провёл линию над макушкой Антона. Делал он это нарочито медленно, и Антон почти сразу понял, что тот не упустил шанса мимоходом провести рукой по его волосам. От этого жеста потеплело в груди, и улыбка сама собой появилась на лице. Ромка словил его внимательный взгляд и, чуть поколебавшись, отступил: — Отметил. Сейчас приложу ленту, посмотрим, сколько вышло… Антон фыркнул: — Можно не смотреть, я знаю, что не вырос ни капли.  — Не, Тох, всех смотрели, и тебя посмотрим. — безапелляционно бросил Ромка, начиная шариться по парте, — Катька, лента ж тут лежала… — Серьезный какой. — фыркнула Катя, протягивая сантиметровую ленту, — Вот твоя лента.  — Спрятала от меня, коза! — заворчал Ромка, забирая ленту и снова направляясь к Антону, — Так, стой смирно. Бяха, держи второй конец. Только нормально держи, а не через жопу, чтоб не болталась. Бяша закатил глаза, ухватившись за другой конец ленты и прижал её аккурат рядом с ногами Антона.  — Когда вы уже закончите?! — завыл Денис, внезапно плюхнувшись на освободившийся стул рядом с Володей. А он времени зря не теряет. — Я тоже есть хочу. Володя выглядел таким напряжённым, что Антон окончательно сбился с толку. Разве их отношения не наладились? Судя по вчерашнему дню, всё шло замечательно, так почему сегодня между ними как будто снова стена выросла? Володе всё ещё некомфортно? Он не привык к присутствию Дениса? Голова пухнет от рассуждений, но спрашивать Антон не решается.  Это их личное.  — Тоха, не дёргайся, стой смирно, — скомандовал Ромка, прищурившись, будто чопорно выменял размеры помещения, как настоящий архитектор. — Так… — протянул Ромка, прижимая пальцем ленту к дверному косяку ровно над макушкой. Он чуть наклонил голову, пристально вглядываясь в отметку, и, поколебавшись, буркнул: — Сто семьдесят шесть. Антон непонимающе моргнул. — Чего? — Он тут же отлепился от косяка, уставившись на цифры. И правда.  И правда, но… Он прикусил изнанку щеки и медленно повернул голову в сторону Ромки. В глазах — плохо скрываемая враль. Как если он боялся оказаться уличенным.  Антон не собирался говорить прямо в лоб о своей догадке. Вместо этого он решил поиграть на Ромкиных нервах.  — Денис, — обратился он из-за плеча, — напомни, какой у тебя рост? Ты же вроде чуть выше меня? — Сто семьдесят шесть, — пожал плечами Денис, сдержанно ухмыляясь, явно догадавшись, в чем дело. И так приятно было осознавать, что он понимает Антона почти без слов. Антон медленно перевёл взгляд обратно на Ромку. Тот стоял с невинным видом, но явно паникующим. — Подойди-ка сюда, сравнимся, — Антон уже не пытался скрыть ехидства. — Мы же, выходит, одинаковые? Давай проверим, отметим... — Да напиздел я! — тут же вспыхнул Ромка, театрально вскинув руки. — Напиздел! Антон попытался посмотреть на него разочарованно, но получилось только нервно сжать губы и расхохотаться: — И зачем ты мне лишние сантиметры приписываешь тогда, фантазёр?! Ромка замялся, глаза забегали, и голос его стал тоньше: — Да потому что ты бы потом рожу-жопу сделал и ходил бы как потерпевший. Антон изобразил полнейшее изумление, возмущённо прижав руку к груди: — Это ещё почему?! — Потому что ты низкий! — рубанул Ромка без тени сожаления. Антон застыл, как от пощёчины. За спиной тут же раздалось оскорблённое: — Простите, — вмешался Володя с надменной интонацией, — Если Антон низкий, то я… — Ты вообще гном, Володя! — не моргнув, выдал Ромка. С этого момента всё понеслось. — Ты кого гномом назвал, ослина ты деревенская?! — гаркнул Володя, подорвавшись с места, — Верни свои слова назад!  — Так это факт! — настаивал Ромка, отступая с наглой ухмылкой, — Даже Полька тебя выше, и то — в балетках! — Ромочка, заткнись, пожалуйста, — раздался строгий голос Полины. — Иначе отхватишь.  — Да, закрой рот! — хором вторили остальные, кто-то даже запустил в Ромку пенал — это был Денис. Антон согнулся от смеха, слёзы выступили в глазах. Ромка уже прикрывался руками, пятясь к выходу, но при этом всё равно давил улыбку, как настоящий подстрекатель. В классе стоял гомон, и никто, похоже, не собирался успокаиваться. — Гном, гном! — подначивал он, и сдулся сам, когда Володя, подскочив, пригрозил шваброй, которая стояла в углу:   — Ты сейчас по башке получишь! Когда Антон вернулся на своё место, в голове вдруг всё зашевелилось. Не хотелось, конечно, придавать значение каждому движению и взгляду Ромки, но именно этим он и занимался. Ведь тот даже не попытался подшутить. А ведь мог бы. Мог бы не прибавлять сантиметр, а наоборот — отнять, да ещё и с ехидцей наблюдать за реакцией.  Но Ромка повёл себя иначе.  И тогда Антон поймал себя на мысли: а что, если Ромка просто хотел утешить его этим невинным враньём? Пускай и глупым, пускай это и всплыло бы позже. Но конкретно в эту минуту он просто хотел банального «порадовать». Щеки почему-то нагрелись. А сам Ромка уже носился по классу, лавируя от Володиного справедливого возмездия. Полина тщетно пыталась утихомирить этот балаган, а Катя не выдержала и влепила обоим по подзатыльнику. День только начался, а сердце таранит рёбра уже сейчас. 

***

— Тох, можешь ко мне подсесть? — спросил Ромка, сегодня какой-то необычно настойчивый. — Я нихрена не понимаю, как это упражнение делать. А эта брюзга по-любому вызовет меня к доске. Он стоял у Антоновой парты, почти с мольбой в глазах. Обычно Ромка схватывал всё с первого раза, а тут прямо беда, что ли? — А Бяша? — осторожно уточнил Антон. — Да и Володя, вроде как… Договорить он не успел: на его плечо легла чужая ладонь. — Мне не принципиально, — спокойно сказал Володя, внезапно повеселев. Антон никогда не сможет понять, что именно творится в его голове, — Лучше помоги этому недоучке… Антон чувствовал себя крайне зажато — не покидало ощущение, что Володя, возможно, имеет право знать, что происходит между ним и Ромкой. Но сама мысль о том, что придётся делиться этим без согласия Ромки, вызывала внутреннее отторжение. Всё было слишком новым, едва обозначенным. Даже Антон до конца не понимал, как к нему подступиться. Что уж говорить о Ромке, который, скорее всего, вовсе не обрадуется, если Антон заговорит об этом с кем-то. Даже с Володей, даже из лучших побуждений. Ромка остро переживал саму возможность выглядеть как-то не так в глазах других. И даже если этим «другим» будет Володя, мысль, что он в курсе, наверняка будет того терзать. Антон давно уже подмечал, насколько Ромка чутко реагирует на чужие взгляды, фразы, и даже интонации. Он внимательно следит за тем, как его воспринимают, будто строит из своей репутации крепость. Ему важно казаться сильным, уверенным, беспечным, настоящим парнем, своим в доску. И в этой броне нет места сомнению, нет права на уязвимость.  Поэтому Антон, возможно, никогда не рискнет с кем-либо делиться их «что-то». Из уважения к Ромке, к его переживаниям, травмам и страхам.  Возможно, его будет грызть совесть за то, что Володя, — всегда оказывающийся рядом и поддерживающий, — остается в неведении, но Антону кажется правильным умолчать. Тем более, когда все только началось, и когда все так сложно, но вместе с тем так волнительно. Ночью он размышлял слишком много и плотно. Вспоминал произошедшее в коридоре, кусал губы, прокручивал Ромкино проникновенное выражение, едва различимое в темноте. Поцелуй в щеку, запах Ромки, и сорванный, утвердительный шепот:  «Что-то началось».  Он чувствовал себя таким глупым от того, что ещё смел сомневаться в чем-то, когда Ромка нашел в себе храбрость обозначить. Пускай неуклюже и через силу, но со всей смелостью и той симпатией, которая была заложена в нем, и которой хотелось поделиться с Антоном.  Удручало только то, что ради этого Ромке пришлось выпить. И выпить много, чтобы хоть что-то из себя выжать.  Может, когда они останутся наедине, Антон сможет поподробнее обсудить это? Понятное дело, что Ромка будет зажиматься, но он себе и сам облегчит душу, если поговорит с Антоном с глазу на глаз, чтобы не вариться в этом одному.  — Я не недоучка, — с нажимом отрезал Ромка, нахмурившись. — Просто Тоха лучше разбирается. А Бяха… Бяше лучше ты объясни. — У него-то в чем проблема? — прищурился Володя.  — Да во всём, — тоскливо отозвался Ромка, начиная перечислять почти сочувственно, — Он с запятыми на «вы», с причастиями на «ты», а с пунктуацией вообще в разводе. — хлопнул он в ладони и развел их в стороны, — Смилуйся, Володь. Ближнему помоги своему, как говорится… — Эти ближние никак не научатся помогать себе сами, — проворчал Володя, тяжко вздыхая. Он махнул рукой. — Ну зови, разберусь. — Только не гони на него, — бросил Ромка слишком серьезно, — а то ты у нас любишь доводить до рыданий. Я не хочу его потом откачивать… — Всё под контролем, — буркнул Володя, и кивнул Антону, — иди. Я тут справлюсь. — Ладно, — согласился Антон, рассеянно поднимаясь с места. Стоило бы, наверное, расслабиться, но совершенно не получалось. — Всё равно мы на теме остановились… Мы ж тогда диктант писали? И как только проговорил — сам себя за язык укусил. Потому что та дата, тот день, тот несчастный диктант — отпечатались в его голове несмываемо. Поцелуй через маску. Разбитая кружка. Это было ужасно. И Антон, — несмотря на тот факт, что заверял и себя и Ромку в том, что не жалеет о своем поступке, — конкретно сейчас сильно сожалел.  Он даже подумывал извиниться. Всё-таки поцеловать Ромку с намерением всё испортить — было не просто ошибкой, а чем-то подлым и жестоким. Он ведь сознательно пошёл на это, рассчитывая на разрыв, а не на сближение. Но теперь, оглядываясь назад, вспоминая, как именно тогда смотрел на него Ромка, Антона охватывало жгучее чувство вины. Может быть, именно после того поцелуя что-то и зародилось? Возможно, Ромка впервые взглянул на него иначе. Этот вопрос выматывал. Он почти машинально пошёл к парте Ромки, под взглядом, в котором уже угадывалось понимание. Конечно, тот тоже вспомнил. И Антону только оставалось сесть за парту и отвести глаза.  Нужно просто выдохнуть и перестать гонять в голове мрачные мысли. Антон имел полное право позволить себе немного расслабиться. Он ведь действительно заслужил передышку, хоть каплю спокойствия. Всё же складывается хорошо, Ромка не отстраняется, наоборот, всё чаще делает шаги навстречу. Чего стоил только тот момент, когда он, будто бы невзначай, вызвался измерить его рост. Привыкший ожидать худшего, Антон невольно корил себя за любые сомнения. Даже сейчас, когда всё шло хорошо, он не мог сразу поверить в это — настолько устоявшимися стали тревога и настороженность. Бяша как раз вернулся и, ничего не спрашивая, уселся рядом с Володей, с обречённым видом мученика, которого привели на казнь.  Антон открыл тетрадь, вздохнул, и пробормотал: — Мы остановились на вводных конструкциях. — начал он спокойно пояснять, прежде чем учительница вернется в класс, — Задание: расставить запятые и объяснить, почему. Помнишь хоть, что такое вводное слово? Ромка плюхнулся на стул с видом страдальца, будто Антон весь день без передышки пытал его орфографией и пунктуацией. Разве не ради учёбы Ромка уговорил его подсесть? Или за этим скрывался какой-то подтекст, который Антон, — опасаясь ошибиться, — намеренно не пытался распознать? — Если честно, я и не знал, — буркнул Ромка, разворачивая свой учебник. — Так, щас… Там, где «может быть», «однако» и «во-первых», да? И смотрит, как Катя, когда ничего не понимает и нужно все по полочкам расставить. Но если в случае с Катей это звучало иначе, то в Ромкино «объясни», верилось автоматически. И этот контраст ощущался странно.  — Ну, хотя бы это, уже хорошо, — усмехнулся Антон, чуть успокаиваясь. Хорошо, что Ромка всегда считывал атмосферу и не пытался давить вопросами. Но нередко Антон ловил себя на том, что его лицо слишком уж читабельно, — «Может быть» — да, вводное. Но не всегда. — Антон вскинул палец, и Ромка даже прислушался, — Там же еще от смысла зависит. Ромка шумно выдохнул. — Как же я люблю русский. — саркастично бросил он, уложив голову на сложенные руки и подняв на Антона глаза, — Интересно, хоть иногда нихера непонятно, как с запятыми. И с тобой.  Ромка произнёс это слишком просто. Настолько, что Антону почудилось — он сам всё додумал, сам вложил смысл, где его, возможно, и не было. И всё же отголосок вчерашней фразы больно кольнул внутри, разливаясь неловким жаром. Он едва удержался, чтобы не скрыться с глаз. «И пиво. И я.» Особенно ты. Антон дернул уголком губ, но сделал вид, что не услышал. Как-то тяжело приспособиться, и непонятно, вкладывает ли Ромка экивоки в эти фразы и жесты. Вроде ненавязчивый, осторожный, и оттого тяжело трактовать, чем именно он руководствуется.  Марина Александровна вернулась в класс, и галдеж в помещении тут же поутих. Нужно успокоиться, перестать трястись по мелочам.  — Пиши давай. — скомандовал Антон практически, ткнув пальцем в его тетрадь. Так он сможет отвлечься. — Мне кажется, тебя вызовут. У тебя как с запятыми, кстати? Получше?  Ромка неопределенно покачал головой, распрямившись: — Да херня, все так же. Не до конца понимаю. Когда Марина Александровна окатила их предупреждающим взглядом, Антон понял, что стоило бы свести любые разговоры на нет. По крайней мере, сейчас. Этим он и занялся: вписал в тетрадь все, что было на доске, решил пару упражнений. Ромка тоже не отставал, и Антон даже проникся к нему уважением.  Он изредка бросал взгляд на его тетрадь, проверяя на наличие каких-либо ошибок. Ромка моментально ловил его и беззвучно фыркал, прикрывая ладонью свои записи. Антон не сдержал озорной улыбки. В конце концов, идея пересесть к Ромке сейчас виделась ему неплохой. По крайней мере, положение, в котором они сейчас находятся, позволяет Антону беспрепятственно находиться рядом с ним. И это согревает.  Да и что ещё радовало — это старательность Ромки. Он и правда вдумчиво писал, вчитывался в задания, непроизвольно хмурился и смешно морщил нос. Антон едва сдерживал себя от того, чтобы не щелкнуть по нему, но соблазн был необычайно велик.   Ромка вел себя прилично, не шумел… До момента, пока не нарисовал в углу тетради решетку для крестиков-ноликов. — Ром, ты издеваешься? — прошептал Антон, едва сдерживая смех. Если их поймают на такой глупости, Марина Александровна будет лупить их по голове линейкой все оставшиеся пятнадцать минут до конца урока. — Убери…  — Урок же всё равно унылый, — пожал плечами Ромка, улыбаясь смешливо. В такие моменты он особенно… Цеплял глаз? Легкий прищур, широкая улыбка. Это смешение заставляло частить пульс. Ему даже не нужно было стараться, — Давай быстро, один раунд и я отстану.  С одной стороны, их могут запросто выставить за дверь, если учительница поймает их на подобного рода глупостях. А с другой…  — Давай по-быстрому. — с предвкушением прошептал Антон, слегка склонившись к Ромке. Это так нелепо — радоваться такому, но с Ромкой все ощущалось куда ярче, — Если нас поймают — пеняй на себя. Ромка заулыбался, и Антон, сглотнув, не спрашивая, начал первым — поставил крестик по центру.  Ромка сомкнул губы в тонкую линию: — Ты специально так, да? Подло. — Правила игры такие, — пожал плечами Антон, скрывая листочек рукой, чтобы учительница не заметила лишних телодвижений. Ромка занёс ручку, чуть помедлил, будто и впрямь раздумывал плотно, и влепил нолик в верхний левый угол. В это же время из-за учительского стола донеслось обличающее: — Пятифан, — Антон вздрогнул, от неожиданного выкрика по телу прокатился жар, — ты там Петрова дергать вздумал? Антон почувствовал неловкость, осознав, что их всё-таки поймали — и ведь едва успели начать игру.  Однако, судя по всему, она так и не поняла, чем именно они заняты. Похоже, её больше смутило то, что Ромка слишком близко придвинулся — скорее всего, решила, что он просто мешает Антону сосредоточиться. — Никак нет, Марин Александровна, — без единого колебания бросил Ромка. Та скептично поморщилась, но продавливать не стала: опустила глаза на журнал. Ромка, предварительно убедившись в том, что она не смотрит, мигом вернулся к игре, став еще тише: — Твоя очередь, командир. Антон, сдерживая улыбку, поставил крестик, намеренно делая вид, что сосредоточен на правописании причастий. Но крестик лег как раз туда, куда надо, чтобы через ход добить диагональ. Ромка это понял и мгновенно воспрепятствовал, вписав нолик. — Ты щас куда поставишь?  Костяшки Ромкиных пальцев едва задели тыльную сторону чужой ладони. Прикосновение было случайным только на вид, но слишком ощутимым, чтобы его проигнорировать. Антон замер на долю секунды, чувствуя, как по телу расползается волнение. Он медленно поджал губы и поднял взгляд, встречаясь с Ромкиными глазами, словно проверяя, заметил ли тот то же самое. — А не скажу, — отвечает Антон тише, упорно игнорируя тактильный контакт. — Иди гадай, Нострадамус. — А вот хрен тебе, — Ромка наугад влепляет нолик в свободное место и тут же проигрывает. Три крестика, по диагонали. — Да ну херня, давай реванш. Только теперь я крестик. Антон уже берётся вырывать новый лист, но в этот момент Марина Александровна оглушительно хлопает по столу указкой: — Да сколько можно! Что там у вас за стратегические манёвры?  Они замирают.  У Ромки вытягивается лицо, как у пойманного кота. Антон поднимает глаза, и встречает его смешливый взгляд. Тот откровенно кривляется. И это, кажется, становится тотальной ошибкой.  — Ну что, генерал, — бурчит Ромка, начиная сотрясаться вместе с ним, — проебали…  — Извините, Марина Александровна, — пытается сгладить углы Антон, но натолкнувшись на весьма тупое выражение Ромки, взрывается, начиная дрожать и откровенно смеяться вместе с ним. Это конец, — мы… Мы не будем… — сбивчиво пытается Антон передать свою мысль, — Шуметь…  — У тебя крестик… — Ромка подливает масла в огонь. Да что с ним вообще сегодня творится? Дурость в голову ударила? — На иероглиф похож тут… — он прикрыл лицо рукой: — Ты даже сраный крест нормально нарисовать не можешь, почерк твой… Курица лапой. — Рома, хватит, — это было вообще не к месту и совершенно не смешно, так почему Антона разносило так, будто ничего уморительнее в жизни своей не слышал? — Нас сейчас из-за тебя… Марина Александровна едва не задыхается от возмущения, однако тон её остается нарочито спокойным:  — В угол, оба. — какой бы суровой она ни звучала, Антон не мог никак унять смех. Ромка скрыл лицо в сложенных руках, дрожал, как под ударами тока, и Антон тоже прикрыл лицо, пытаясь хоть как-то спрятать этот позор, — В угол, я сказала!  Да как в угол? В их возрасте-то. Сплошное унижение. Но, видимо, этого Марина Александровна и добивалась: выставить их на посмешище перед всем классом, чтобы они задумались над своим поведением. — Шагай давай, стратег, — хлопает Антон Ромку по плечу, поднимаясь. Он сжал губы, но это мало помогало, — Пока нас из класса не вышвырнули.  Ромка поднимает взгляд, и снова смотрит прямо на него. И Антона в этот момент будто разрывает на части. Ну как тут удержаться, когда этот человек словно нарочно доводит его? Лицо у Ромки раскраснелось, стало каким-то нелепо-глупым, и от этого сдержать смех становится просто невозможно.  Антон откровенно ржет. Ромка — вместе с ним. Марина Александровна в шоке, уже не сдерживает возмущения. Подходит, хватает обоих за шкирку и волочет за собой, а Ромку с Антоном тем временем до сих пор трясет.  Как же ненавистно, когда эмоции не контролируются. Особенно в такой момент! Антон даже не успевает толком перевести дух, как внезапно оказывается в углу. И Ромка, находящийся неподалеку — тоже.  — Бессовестные, — вздыхает устало Марина Александровна, — звук сбавьте, ну сколько можно!  Это и правда перебор. Антон делает осторожный вдох, выдыхает медленно, стараясь прийти в себя. Весь этот смех и легкомыслие нужно срочно утихомирить.  Господи, больше он ни за что не согласится сидеть с Ромкой за одной партой. Иначе с отличием закончить школу точно не выйдет. И все же… На душе было хорошо. Антон стоял, не шевелясь, боялся спугнуть это чувство.  Оно было новым, неумолимо живым. Всё казалось светлее, воздух — гуще, взгляд — яснее, шутки — смешнее. Внутри расправлялось нечто большое и важное, как распускающийся бутон, и Антон внезапно понял:  Именно так начинается любовь. Он не сдержался, оглянулся.  И поймал Ромкин взгляд, который был полон озорства и чего-то потаённого, чего-то только «их». В этой широкой, почти торжественной улыбке, не было ничего случайного.  Ромка хотел, чтобы Антон оглянулся и посмотрел. Он ждал этого. Он нуждался в этом.  Может Антон и оказался в углу по его вине…  Но он может с уверенностью сказать, что именно так, пожалуй, выглядит счастье, когда тебе семнадцать.

***

— В общем, мы с Катей решили, что спектакль будем ставить сами. — Полина поднялась на сцену и чуть взволнованно поправила волосы. — Сценарий беру на себя… — она нервно улыбнулась и выдохнула. — Да, будет непросто, но я справлюсь. Правда. Актовый зал в их школе был немного пошарпанный, но по-своему уютный. Потолок высокий, с длинными люминесцентными лампами, половина которых перестали работать. Стены — облупленные местами, когда-то бежевые, теперь пожелтевшие, с самодельными плакатами от младших классов и потёртыми зелёными шторами, закрывающими сцену. — Я вот думаю, а что с костюмами будем делать? — Катя качнула головой. — Можно, конечно, как тогда попробовать сделать… Ну, с поэтами, ведьмой этой.  — Колдун, Кать, — кашлянул красноречиво Володя, сидящий неподалеку от Антона, — колдун.  — Да какая разница!  — Ладно, не горлань, — закатил глаза Володя, — сразу говорю: я в этом участвовать не буду. — Будешь, — широко заулыбалась Полина, прижав ладони друг к другу, — все будут. Я всем роли подберу. Никто не останется обделенным.  — Чур я куст. Или дерево, — лениво поднял руку Ромка, развалившись на стуле, будто собирался тут заночевать. Вид у него был сонный, но довольный, как у кота после миски тушёнки. — Мне эти ваши роли — до лампочки. После «Маковки» я в эту хрень… Ну, не вписываюсь, короче. — Жаль, — протянула Полина с прищуром, — что не выбрали «Ромео и Джульетту». Была бы замечательная постановка. Ты бы шикарно смотрелся в роли Ромео-о-о. — последнее она почти пропела, выдавив из себя нарочито влюблённый взгляд. Ромка вдруг проговорил с жаром: — Этот Ромео вообще додик, нажрался какой-то херни и отбросил тапки. — Ромка не скупился на грубости.  — Ага, значит, читал? — усмехнулась Катя, усевшаяся на край сцены и свесившая ноги. — Ну типа того. Программу ж не просто так задают, — пробурчал Ромка неловко, — но сюжет говно, честно. Этот тип башкой не думал вообще. Антон прыснул, переглянулся с Володей и Бяшей, которые закатывали глаза и вздыхали на каждый Ромкин ответ. — А мораль, по-твоему, в чём? — Полина неодобрительно щурится. — В том, что из-за девок лучше не травиться, — выдал Ромка почти философски, — а думать надо. Башкой, а не…  — Мы поняли. — прервала жестом руки его Полина, — Куст так куст. Да Боже, с вами тут особо и не придумаешь ничего. В любом случае, Антон точно принимать участие не собирался. Но, сдается ему, Полина своего всё равно добьется. Такая уж она, непреклонная.  — Полинка, не кипятись, — внезапно подал голос Коля, развалившийся в кресле, — мы поняли, что ты у нас сценарист, но как насчет, ну… Других идей? — Я внимательно слушаю, — кивнула Полина, усаживаясь рядом с Катей, — но что с моей задумкой не так? — Да все так! — пожал плечами Коля, вдруг очаровательно заулыбавшись, — Я просто подумал, че б не с размахом все сделать? Выпускной, всё-таки, бля.  — Мы можем стендап устроить! — воспылал рядом сидящий с ним Витя, — Или дебаты… — Ваши эти дебаты у нас уже в печенках сидят, — фыркнула Катя, махнув рукой, — Можно же что-то пооригинальнее придумать.  — Нормальные дебаты, алё! — оскорбился Ромка моментально. — Ой, раз отвергаешь, так предлагай, чумная! — шутливо кольнул Витя, на что Катя только показала ему язык, — Надеюсь, что вы не детскую постановку сделаете. А то как-то не хочется в костюме телепузика хороводы водить… Полина расхохоталась: — Я бы на это посмотрела! — она вдруг обратилась к Антону, — А ты что думаешь, Антош? — так мягко, что даже непривычно слышать, — Нам любые идеи нужны, так что подтягивайся давай!  Если бы у Антона котелок варил так же, как у той же Полины, он бы давно подкинул парочку идей, но голова была пуста, либо полностью забита другими вещами. Его весь день нервировал Ромка. Не в негативном смысле, конечно, но каждый взгляд и жест стали ощущаться слишком… Слишком.  И сейчас Антон слегка выпал из обсуждений, не особо вслушивался в разговоры, и оттого не мог вникнуть и дать ответ.  — Нет, Полин, — фыркнул он, качнув головой, — тут я вот… Затупок совсем. Даже не знаю, что предложить смогу. Идея со стендапом неплохая, кстати.  — У наших парней туговато с чувством юмора, — со вздохом озвучила Полина почти обреченно. — Да нормальный у нас юмор алё! — практически подскочил на месте Ромка, глубоко оскорбленный сказанным: — Че ты сразу крест поставила?  — Да-а-а! — протянули в унисон Витя с Колей, и Витя продолжил:  — На дебатах весь зал ржал. — он звонко хлопнул в ладони и снова откинулся в кресле, — Если и вытягивать будем, то юмором стопроцентно!  Коля звонко дал Вите «пять», и оба протяжно засвистели, привлекая к себе внимание. Полина задумчиво потерла лоб, размазала по коже грифель, оставшийся на пальцах, и озвучила: — Ладно уж. Но сроки у нас сжатые. Нужно втопить, как следует.  — Так это же ты организатор, — возмутился Коля не очень убедительно, — прошляпила все, а нам теперь страдай.  — Полная шляпа, — поддакнул Витя, скрестив руки на груди.  — Умолкните, — гаркнула Катя, подскочив с места, — на мою Полечку рот не открывать. — и приобняла подругу, как будто намереваясь стать для неё щитом. Полина рассмеялась. — Ой-ой, — запаясничал Коля, энергично размахивая руками, — тогда хоть задание нам точное дайте. А то хер знает, че делать надо…  — Реквизитом займитесь, — строго начала Полина, что-то продолжая вписывать в свою тетрадку карандашом. Наверное делала пометки, чтобы не забыть, — можно диско-шар ещё смастерить. Дискотека точно будет. — она скользнула взглядом по ребятам, — Бяша, ты займешься, хорошо?  Бяша слегка стушевался, но спорить не стал.  — Хорошо! Просто стекляшки достать и приклеить к пенопласту — херня дело, на. — несмотря на уверенный тон, взгляд Бяши слишком уж явно метался по залу, — Ещё с чем помочь? Полина качнула головой:  — Я придумаю потом, вы пока соберитесь и обговорите, что хотите видеть на выпускном. — назидательно начала она, — Катя подготовила коробочку. — она кивнула на небольшую коробку, валяющуюся на полу, сбоку которой черным маркером было написано: «ПРЕДЛОЖЕНИЯ». — Впишите в листочки свои идеи и закиньте в коробку. Мы их рассмотрим и позже отберем самое интересное. О-ох, — она вздохнула, снова утерла лоб, ещё больше размазывая грифель, — Только, пожалуйста, не пишите всякий бред… Антон растерялся. Идей у него действительно не было, и это неприятно давило. Что, если каждый сможет внести что-то своё, а он окажется единственным, кому предложить нечего? От одной этой мысли становилось не по себе. Катя поставила коробку на стол в центре актового зала. Сам стол, по Полининой настойчивой просьбе, притащил Коля, изображая показную учтивость. — И без халтуры, пожалуйста, — строго добавила Катя, поправляя подол юбки. — Мы всё пересчитаем, так что сразу будет видно, кто сдал, а кто решил схитрить. Антон напряжённо наблюдал, как каждый вырывает лист из тетради и торопливо что-то записывает. В какой-то момент он почувствовал себя последним, кто не сдал контрольную, и это ощущение оказалось совсем не из приятных. — Кать… — неловко озвучил Антон, почесав затылок, — А если у меня… Нет никаких идей? Ну вот правда…  Катя, столкнувшись с ним взглядом, ободрительно улыбнулась:  — Ничего страшного. Можешь потом, как придумаешь!  — Антон, ты не переживай так, — подхватила Полина с такой же улыбкой, — если хочешь, можем потом вместе сесть и подумать. Мы тебе поможем, правда.  От этой беззаветной поддержки Антон ощутил облегчение. Не всякий в классе мог похвастаться подобным со стороны Кати и Полины.  Это успокаивало.  — А Ромыча, — протянул Володя, что-то активно вписывая в клочок бумаги, — его пытать не будете?  — Куда денется, — махнула рукой Полина, — если попытается увильнуть — мигом заставим принять участие. А ну пиши!  Ромка цокнул языком и принялся шарить в рюкзаке, недовольно что-то бормоча себе под нос. Затем с характерным шорохом вырвал страницу из тетради, положил её на спинку стула и замер, сосредоточенно обдумывая, что написать. — Вот-вот, — поддержала Катя и, закончив вписывать свою идею, с уверенностью кинула сложенную бумажку в коробку, — с меня взятки гладки! Осталось чуть меньше месяца до последнего звонка.  Антон даже не задумывался об этом так близко раньше, потому что внутренне уже настроился на то, что всему скоро придёт конец. Потому что только сейчас, только каким-то чудом, только через страх, неловкость, недосказанность и тысячи сомнений, между ним и Ромкой наконец появилось это хрупкое, но настоящее взаимное чувство. Времени оставалось катастрофически мало. Антон всё ещё не определился с поступлением, не выбрал ни вуз, ни направление. В отличие от Ромки, который давно знал, кем хочет стать, готовился, двигался по намеченному пути. А у Антона всё оставалось в подвешенном состоянии, и будущее рисовалось расплывчатым, тревожно неопределённым. А если они с Ромкой поступят в разные города… Что тогда? Смогут ли сохранить то, что между ними сейчас зарождается? Если это вообще можно назвать отношениями… Едва мысли начали клубиться плотнее, чья-то ладонь мягко легла ему на плечо. — Тох, ты не паникуй только, — Ромка аж воспылал внезапно, — вдохновение придет, моргнуть не успеешь.  — Рома, что ты развалился, — возмутилась Полина, отправляя свой листок в коробку.  Ромка пожал плечами:  — У меня башка пустая. Антон скептично уставился на него:  — И ты ещё хотел мне помочь?!  — Чтоб ты не загнался, дурик! — парировал Ромка, — Хоть бы спасибо сказал! — а когда его взгляд упал на Полину, гаркнул: — А ты сходи лобешник помой!  Полина без лишних церемоний шлёпнула его по лбу скрученной в трубку тетрадью.

***

Полина собрала вещи, закинула сумку на плечо и скоропостижно удалилась из актового зала, как и одноклассники, которые рассосались так стремительно, что Антон, находящийся в прострации, даже не понял, когда все успели покинуть помещение.  Ромка перекинулся парой слов с Бяшей и двинулся вперед, собираясь окликнуть Антона, судя по его приоткрывшимся губам и взгляду, направленному в его сторону.  Но Антона зацепило не это.  А Бяшино выражение, ставшее внезапно непонимающим и почти… Обиженным?  — Ромка, на, — Бяша внезапно зашагал к Ромке, тот отреагировал на свое имя, обернулся, и натолкнулся на совершенно серьезный, тяжелый взгляд. Антону аж не по себе стало, — Покумекать надо. Ромка немного растерялся под его взглядом, но быстро подобрался: — Ну, пошли...  Ромка отступил в сторону и вышел вместе с ним из помещения. Даже переглянуться с Антоном не успел. Слов было не разобрать, но по его выражению на тот момент легко читалась тревога. Антон слегка встревожился. Быть может, Ромка ненароком обидел Бяшу? Но как и чем именно?  Гадать было бесполезно. Нужно просто чуть позже расспросить об этом Ромку, вытянуть из него подробности…  Антон вздохнул и сел обратно на стул. Торопиться было особо некуда. Оля сегодня осталась ночевать у Влады, — удивительно вообще, как мама сжалилась и пустила её, — поэтому Антон не особо за неё переживал. Удручало только, что они отдалялись с каждым днем. И как подступиться — неясно. Нужно придумать…  Живот жалобно заурчал, и Антон раздражённо выдохнул. В следующую секунду он вспомнил, что в рюкзаке лежат кириешки, которые Денис сегодня в столовой настойчиво сунул ему чуть ли не силой. И сейчас эта почти навязчивая забота оказалась как нельзя кстати. Антон наклонился, с предвкушением начал рыться в рюкзаке, шаря ладонью между тетрадями, учебниками и смятыми фантиками, которые стоило бы давным-давно выкинуть. Пальцы нащупали пачку кириешек, но прежде чем он успел вытащить её, взгляд зацепился за знакомый тёмный корешок. Дневник. Антон поколебался и прикусил губу.  С тех пор как он прочитал дневник, прошло уже немало времени. Тот не дал ему исчерпывающих ответов, но всё же кое-чему научил. Антон тогда поспешно убрал его в рюкзак, чтобы скрыть от чужих глаз, и с тех пор он так и лежал там, забытый и никому ненужный.  Антон вздохнул, и вместо кириешек выудил из рюкзака дневник с потертой обложкой.  Блокнот вызывал в нём странное, противоречивое ощущение — одновременно тёплое и тягостное. По коже каждый раз пробегала дрожь, а в горле вставал тяжёлый ком, будто вместе со строками он проглатывал что-то не до конца пережитое. Антон открыл его почти машинально и начал листать, вчитываться снова, будто надеялся, что между строк проявится что-то упущенное. Глаза скользили по аккуратному почерку, знакомым фразам, чужим мыслям, которые за короткий промежуток времени стали почти родными. Ничего нового.  Ни имён, ни завуалированных намёков. Беспокоило другое — даже чужие воспоминания со временем притупились. Антон давно не видел новых вспышек, не погружался в чужую память так, как раньше. Пару раз он пытался нарочно напрячься, будто усилием мысли сможет вновь запустить этот механизм. Но это выглядело наивно и не принесло никакого результата. Антон устало потер переносицу, раздражаясь от ощущения, будто тратит время впустую, и перевернул страницу. Закатный свет, пробившийся через окно, лёг на пустующую белую бумагу. Антон машинально перевернул её, но что-то в отблеске заставило задержаться.  На первый взгляд лист оставался пустым, почти ослепительно белым. Но под определённым углом по бумаге пробежали тонкие, ломкие отблески, будто на ней проступил призрачный узор. Антон медленно наклонился ближе.  Сердце сделало глухой удар. Волнение оплело его, и пальцы дрогнули.  Он моргнул, утер глаза, выдохнул рвано и пригляделся снова.  Строчки несомненно были.  Тонкие, аккуратные, выведенные тем же почерком, но скрытые. Чернила не были видны напрямую, — различить написанное было невозможно, — лишь поблёскивали в косом свете, как если бы кто-то писал чем-то прозрачным и упрямо надеялся, что это никогда не найдут. Господи блять, как он не заметил этого раньше?  Антон прикусил губу с силой, постарался успокоиться.  Так, не стоит сейчас себя стыдить за невнимательность. Никто бы не заметил этого сразу, тем более он сам — в тот момент полностью поглощённый записями, выбитый ими из колеи и подавленный самой историей. Но чем это написано… И как можно будет прочитать?  Ведомый любопытством, он резко поднялся с места и подошёл к окну, подставив страницу под прямой луч солнца. Он поворачивал лист под разными углами, вглядывался, пытаясь уловить хоть малейший намёк на скрытые строки. Но тщетно — ничего не проступило, ни единого просвета. Значит, таким способом текст не прочитать. Придётся искать другой выход. Антон вздрогнул, когда хлопнула дверь. Он вмиг закрыл дневник, поднял взгляд и воззрился на Катю, которая, в свою очередь, уставилась на него с немым вопросом.  Она же не видела, чем он тут занимается? — Домой идешь? — поинтересовался Антон у неё, слегка стушевавшись и улыбнувшись. Та заулыбалась в ответ дружелюбно и мягко, — Или ещё будешь тут…  — Да нет, я сейчас уже… — Катя покачала головой, продолжая чуть неловко: — Я просто коробку забыла тут… И к Виктору ещё надо зайти. Он очень ответственный. — проговорила она почти с гордостью, — Сказал, что анатомии научит. Вот и ходить к нему чаще стала. Антон хотел было что-то ответить, как вдруг двери распахнулись и в актовый ступил Ромка. Немного угрюмый после разговора с Бяшей, он выглядел слегка отстраненным.  Его взгляд сначала скользнул к Антону, потом перекочевал к Кате. И выражение стало немного… Проясненным, чуть осознанным, что ли.  Антон спешно прошествовал к своему рюкзаку, резво запихивая дневник обратно. Не хотелось бы никому его показывать. Написанное вызовет воз вопросов, и только собьёт со следа Ромку. — А вы чего тут? — спросил Ромка рассеянно, — Катюх, — поправился, стряхнув с рук несуществующую грязь, — ты-то че задержалась так?  Антон только сейчас заметил, каким напряженным в момент стал Ромка. Как если заволновался. От чего — неясно. — Да у меня дела ещё просто. — Катя подхватила коробку со стола и двинулась к выходу. — Мы подождём, если хочешь, — предложил Ромка весьма в его духе, как настоящий джентльмен, — Проводим.  Катя качнула головой:  — Да не надо, я тут ещё задержусь. — она вздохнула и повторила: — Мне к Виктору ещё.  — А он не достает? — фыркнул Ромка, слегка расслабившись, — Он ж всегда чет чешет, про стили эти, штрихи… Абстракционизм этот его сраный… — Да нет, — хохотнула Катя, замерев у двери, — Может, так и не скажешь, но все, что он говорит — очень важно. С теорией и с практикой легче становится. Почему-то атмосфера с появлением Ромки внезапно изменилась. Он подбирал слова с чрезмерной осторожностью, из Кати их и вовсе приходилось буквально вытягивать. А Антон стоял рядом, растерянный и молчаливый, наблюдая за этим странным, скупым обменом реплик, который всё больше казался ему непонятным. — Он очень хорошо объясняет, — подхватил Антон, чтобы не выглядеть слишком уж безучастным. — Я иногда с таким восторгом слушаю, и удивляюсь, откуда он это всё берет… — Да точно, — согласилась Катя, кивнув, а затем, дотронувшись до ручки, добавила: — ладно уж, вы идите, куда вы там хотели, — она заулыбалась, — и подумайте над предложениями. Иначе Полька… — она поморщилась и фыркнула, — Ну, не очень хочется потом слушать, как она ворчит.  — Да разберемся, куда денемся, — вздохнул Ромка. Почему-то, несмотря на дружелюбный тон и участливость, он выглядел слегка выпотрошенным. — авось котелок заработает.  — Вы уж постарайтесь, — Катя подытожила, — ладно, все, я пошла уже.  — Да, пока, — кивнул Антон с улыбкой, и Ромка тоже махнул рукой.  Едва она вышла из актового зала и дверь хлопнула, Ромка повернул голову к Антону.  И он тут же лишился возможности говорить.  Это, кажется, первый раз за день, когда они остались наедине. Без каких-либо сторонних наблюдателей. И это, почему-то, заставляло пульс частить.  — Ты домой? — спросил Ромка ровно, вглядываясь в его лицо. В пустом актовом зале его голос проносился эхом. — Да, — ответил Антон так же коротко, потоптавшись на месте, — а ты?  — Я тоже, — Ромка помолчал секунду, а затем спросил как будто через силу, — пошли тогда?  Антон, немного скованный и нервный, ответил тише:  — Да уж, пошли. — подхватил рюкзак и накинул на плечо. Ромка, больше ничего не произнося, двинулся к выходу. Антон последовал за ним, не совсем понимая, что происходит. Опять какие-то недомолвки? Может, Ромка снова загоняется? Может, жалеет о том, что натворил вчера под действием алкоголя? Это нервировало, потому что Антон не умел читать мысли и не мог понять по выражению лица, что именно гложет Ромку. Они шли прямо по пустующему коридору, залитому солнцем. Ромка шел чуть впереди, Антон не мог поспеть за ним. В груди громыхало от навязчивой тревоги.  Неужели что-то случилось?  Когда они спустились по ступенькам и вышли на улицу, Антон попрощался с Алексеем.  Ромка, переступив ворота, обернулся на него, и Антон снова замер в непонимании и волнении.  — Батя подъедет? — Ромка непроизвольно хмурился, и оттого его лицо стало выглядеть куда строже.  Да Господи, что случилось?  — Сегодня нет, он по работе уехал в город, — неохотно ответил Антон, сжимая лямку рюкзака, — потому я по безопасной тропе пойду, пока не стемнело ещё.  Ромка сомкнул губы и задумчиво закивал:  — Хорошо.  От напряжения и непонимания Антон прикусил изнанку щеки. Что ж такое? Что не так?  — Ну, пока, тогда? — нервно озвучил Антон, боясь напороться на что-то скверное.  Не хочется лезть на рожон, спугивать Ромку вопросами. Может, в нем опять проросли сомнения? Антон едва отвернулся, как Ромкины пальцы сомкнулись на его запястье спешно и крепко:   — Куда «пока»? — не понял Ромка, округлив глаза, — Пошли. — он кивнул в сторону дороги.  Антон отуплено моргнул:  — В смысле? — Антон сглотнул, чувствуя себя совсем уж глупым, — Ты со мной?  Ромкин взгляд стал таким кислым, что Антон бы подумал, будто того заставили понюхать нашатырь:  — Нет, блять, с Бяшей.  Антона не покидало беспокойство. Поведение Ромки лишь множило вопросы, а тревога с каждой минутой становилась сильнее. И всё же Антон не решался спросить прямо — не хотел посеять сомнение, не хотел, чтобы Ромка вдруг подумал, будто вчерашний вечер был лишь необдуманным порывом, ошибкой, о которой стоило бы пожалеть. — Ладно… — не выдержал Антон, морально подготовившись к худшему, — Я что-то сделал?  Ромка непонимающе нахмурился:  — К чему вопрос вообще? — Или ты… — Антон прикусил губу, чувствуя жжение в груди от одной лишь мысли, — Передумал?  Ромка вскинул руку, поморщился странно:  — Тох… Ты вообще… — Тогда ты чего как в воду опущенный? — Антон не хотел ничего оттягивать, не желал обманываться. — Если передумал, так и скажи, я не…  — Тох, успокойся, — терпеливо ответил Ромка, не скрывая удивления на лице, — Что ты так сразу-то… Антон ответил с жаром, отступив на шаг: — Потому что с тобой никогда просто не бывает. — Антон непроизвольно сжал кулак, опустил глаза, — Я с ума схожу. Не хочу думать, что я тебя заставил, и бояться, что ты… — он сделал голос тише, чтобы никто не смог понять, о чем они говорят, — Совершил ошибку, понял, что тебе это не нужно.  Когда он договорил, то с неожиданной остротой осознал, как трудно было носить это в себе. Высказаться оказалось не таким уж спасением — беспокойство внутри не утихло, но стало чуть легче дышать. Мысли по-прежнему путались, но теперь хотя бы не давили так сильно. Ромка долго и пристально смотрел ему в лицо, словно пытаясь разглядеть нечто скрытое. Антон не выдержал — опустил взгляд первым.  Ромка словно не просто смотрел, а разбирал его по частям.  От такого не спрятаться. От него веяло жаром. Тем, что вспыхивает внутри и оставляет после себя щемящее смущение. — Мне тебя успокоить надо, как пацаненка сопливого? — вышло слишком уж резко из него, и Антон стыдливо качнул головой. Ромка, шумно вздохнув, произнёс с неохотой: — Бяша обиду кинул, потому я не в духе.  Вот в чем было дело.  — Почему? — спросил Антон, немного переведя дух. Пускай волнение все ещё и оплетало, — Он что-то тебе сказал?  Ромка невесело усмехнулся. — Да уж, сказал… Разнылся, скорее. — он нахмурился непроизвольно, как если вспомнил разговор, — Я просто предупредил его, чтоб домой без меня шел. И началось… — Ромка поморщился, — Спросил, с тобой ли пойду, я ответил, что да. Так он так взвился сразу, что я не знал, что сказать. Антон понимающе кивнул, ощутив лёгкое разочарование. Похоже, Бяше действительно не хватает внимания Ромки. Это стало особенно ясно теперь, когда он вспомнил день рождения: Бяша тогда много ворчал, не подпускал Ромку близко, отталкивал его и даже пинался. Тогда Антон не придал этому значения, а сейчас всё выглядело очевидным. И как он раньше этого не заметил? — Сильно досталось? — спросил Антон как можно осторожнее.  Лучше было сейчас выражаться аккуратнее. В такие периоды Ромка не столько злится, сколько ранимо огрызается. И тем сильнее, если повод для огорчения связан с кем-то из близких. — Да не, — Ромка махнул рукой, но все же выглядел очень расстроенным, — Просто Бяха редко когда говорит, что не так. — он осмотрелся, махнул рукой Алексею, присевшему на крыльце, — Но как решится, такое выдаст, что потом с осадком этим ходишь. На душе… Тяжко.  Антон понимающе закивал. Все же, Бяша имел право на возмущение. Наверняка долго копил, и, судя по всему, ещё не все высказал. — Поговоришь с ним? Завтра, — предложил Антон аккуратно, желая хоть чем-то помочь, — Он поймёт. Просто извинись.  — Тох, ты не совсем понимаешь… — Ромка выковырнул камушек из земли носком кроссовка, и Антон недоуменно на него посмотрел, — С Бяхой не все так просто… — Ну так объясни, что сложного? — Антон скрестил руки на груди, — Он же тебя не укусит, если ты просто поговоришь. Неужели Бяша и впрямь может не понять?  Ромка прикусил губу и заглянул в его глаза: — Не укусит, конечно, но он дотошный очень, хоть по нему и не скажешь. — задумчиво закивал он, затем приоткрыл губы, и, оглянувшись по сторонам, спросил почти что с вызовом: — Ты домой пойдешь, или тебя за ручку тащить надо?  Антон ответил быстро и глупо: — Пойду. — Вот и пошли. — пробормотал Ромка, шагая вперед, — И не отставай, тихоход.  Антон всерьёз чувствовал, что сойдёт с ума. С Ромкой — точно. Неизбежно и бесповоротно. Тот постоянно его трогал, не давал ни секунды покоя, будто нарочно расшатывая его терпение. Потому что на остальные вопросы он так и не ответил! Если он не передумал, то в чём тогда дело? Почему теперь ведёт себя иначе? Дело разве действительно только в Бяше? Ведь утром всё было хорошо, и днём — тоже. Или Антон сам себя обманывал, каждый раз цепляясь за мимолётные моменты, которые могли лишь казаться двусмысленными? Он понимал, что пьяный Ромка и трезвый — это, как ни крути, два разных человека. Но чтоб настолько? Антон весь день носил в себе ворох тревожных вопросов, с которыми позже, наверняка, набросился бы на Ромку, просто чтобы хоть немного усмирить собственную лихорадочную голову. Но стоило ему взглянуть на Ромку, такого сосредоточенного и непривычно молчаливого, как всё внутри тут же сникло. Когда Антон поравнялся с ним, взгляд сам собой опустился вниз. Почему Ромка решил пойти домой вместе с ним? Означает ли это, что он действительно хочет провести с Антоном немного больше времени? Или он просто готовится к тяжёлому разговору, который сможет начать лишь тогда, когда они останутся наедине? Солнце, медленно клонящееся к горизонту, заливало посёлок тёплым светом. Он ложился на крыши домов, цеплялся за облупленные заборы, проскальзывал сквозь ветви деревьев и стекал по лицу Ромки. Чужая щека казалась сотканной из золота, ресницы отбрасывали длинные тени, а глаза… Зелёные, яркие, вдруг стали почти янтарными.  Антон почувствовал, как в груди сжимается от невозможности не смотреть, от нежности, которую некуда было деть. Ветер слегка шевельнул волосы Ромки, и тот, как ни в чём не бывало, продолжал идти рядом, будто не замечая, как вечер делает его до нелепого прекрасным. — Как голова? — спросил Ромка так же ровно, не глядя на него, — Отболела?  Антон выдохнул нервно: — Да утром ещё, — он постарался улыбнуться. Хотя чего стараться, Ромка все равно на него не смотрел, — а ты как?  Следовало бы прикусить язык, потому что Антону казалось, что он сейчас нарвется на исчерпывающее «плохо». Вопреки мыслям, Ромка ответил спокойно: — Да норм всё, бодрячком я. Че ныть-то? — фыркнул он, чуть повеселев, но без особого энтузиазма. — Идея, конечно, конченая — бухать перед школой. Но уж если вмазал, то поздно креститься. Антон, глядя на Ромкину улыбку, чуть расслабился.  — Да уж, согласен, что конченая. Но твоя, — фыркнул он, на что напоролся на Ромкин напускной осуждающий взгляд, — А я сказал неправду?  — Да правду, че греха таить. — пожал плечами Ромка, — Потому и наорать на тебя хочется что-то.  — Так наори, — решил осмелеть Антон. Ромка глянул на него, как на сумасшедшего, — Да что ты так смотришь? — Да дурной ты, потому что, — сказав это, Ромка так широко заулыбался, что Антон едва не растаял, — дурной и чумной.  — Это ещё кто из нас дурной… — поставил под сомнение его слова Антон, — Не я же вчера нас спаивал до потери сознания… Ромка остановился, метнул в него полный укора взгляд:  — Да закрой ты уже рот! Антон шокировано посмеялся: — Ну извини, что правду сказал. — он поднял руки в примирительном жесте, — Опять.  — Вот бы ты молчал больше, — качнул головой Ромка, будто глубоко разочарованный, снова зашагав вперед, — золотой бы был. — А сейчас какой? — Антон ускорил темп, чтобы встать перед ним и кинуть смешливое: — Бронзовый?  Ромка, похоже, не выдержав его дурачеств,  решительно протянул руку и с силой прикрыл Антону рот. Тот от неожиданности чуть отшатнулся, уставившись на нахально ухмыляющееся лицо напротив. Почему-то сердце забилось чуть чаще от подобных, казалось бы, ничего не значащих махинаций.  — Да хорош лясы точить, — буркнул Ромка, хитро сощурив глаза, — ща чердак вправлю. — Он мотнул голову Антона, надавливая на челюсти мягко, но настойчиво. — Дурачина.  Антон, не желая идти у него на поводу, решил сделать все по-своему: без зазрения совести лизнул его ладонь.  Ромка аж заорал:  — Да фу, бля, Тоха! — зато руку тут же отстранил под довольный смешок Антона, — Ну и хуй с тобой, только вот я руки после туалета не помыл… Антон скривился:  — Ну ты и свинья. — он шагнул в противоположное направление, — Я в школу вернусь и рот промою…  Ромка, рассмеявшись, схватил его за запястье и потянул обратно:  — А воду отключили. — он слегка сжал его руку и отпустил: — В школе.  Антон тут же уличил его во лжи:  — Врешь.  — И перед этим напиздел тоже. — в тон ему ответил Ромка.  Антон, ощущая прилив сил и застревающую смешинку в груди, спросил почти игриво: — То, что руки не мыл? — То, что ты золотой бы был. — прыснул Ромка под возмущенным взглядом Антона. А затем выдал глупо: — А по сути ржавый и дурной.  Антон, ничуть не обидевшись, мягко заулыбался, снова любуясь им. Закат ему удивительно шел, как бы странно это ни звучало. Рыжеватый отблеск в волосах, золотистая охра в глазах — всё это, теплое и солнечное, будто было создано именно для него.  Всматриваясь в Ромкино лицо, — до того приятное и близкое ему, — Антон вдруг осознал, что не может отвертеться от этих чувств.  Он практически прошептал, улыбнувшись заразительно и мягко:  — А ты вот именно золотой.  Ромка будто споткнулся на ровном месте. Легкое оцепенение пробежало по лицу, взгляд на миг потускнел, и губы приоткрылись, но за ними не последовало ни звука. Он будто потерял опору, услышав это простое, но безоговорочно тёплое признание. Антон уловил, как в глазах Ромки что-то дрогнуло, как на долю секунды в них вспыхнуло то, что трудно было назвать иначе, кроме как тронутой до глубины души нежностью. — Тебе правда, — выдавил из себя Ромка, сглотнув, — не помешает… Помолчать хоть иногда. Это для тебя даже полезно.  Как же завораживало наблюдать, как в Ромке, таком непростом и колючем, вдруг расходятся швы, стоит Антону лишь коснуться его ласковым словом. Вся эта показная жёсткость осыпалась, и под ней проступала пронзительная искренность. Он становился другим: не прячущимся, не обороняющимся. И Антону хотелось бережно запоминать каждый такой момент как можно тщательнее. — Мне нравится все вредное, — фыркнул Антон, зашагав дальше, подставляя лицо под порывы ветра, чтобы немного остудить жар, — И ты не можешь меня за это осуждать.  Было тяжело. Но эта тяжесть странным образом казалась почти желанной, наполненной смыслом. Подумать только — они идут домой вместе. Неужели Ромка продумал это с самого начала? Если присмотреться внимательнее, все его сегодняшние жесты, короткие взгляды, осторожные прикосновения уже не выглядели случайными. Скорее, это была хорошо продуманная последовательность, словно он шаг за шагом давал понять Антону, что тот больше не один. От этой мысли в груди сладко заныло. Ромка, нагнав его, сообщил невозмутимо:  — Я мыл руки, на самом деле.  Антон рассмеялся:  — Спасибо за уточнение, а то мне так неспокойно было.  В целом Антон чувствовал себя удивительно спокойно и счастливо. И всё же в глубине оставалась потребность в чётком подтверждении. Да, Ромка уже многое обозначил поступками, но Антону нужна была словесная определённость, чтобы окончательно поставить точку. И всё же сама мысль спрашивать грызла изнутри. Это значило вновь столкнуться с тем, как Ромка замыкается, как в его взгляде гаснет тепло. Но, быть может, лучше пожертвовать минутной идиллией ради их хрупкого «мы», чем оставлять всё как есть. Ромка, словив его взгляд, снова залип, и Антон, не отказывая себе в этой мимолетной нежности, произнёс робко:  — Ром… — он заозирался по сторонам, прежде чем спросить опасливо и как можно более завуалированно: — Ты понял… Хоть что-то? Ромка замер, не сразу уловив, о чём говорит Антон. Но стоило ему заметить лёгкий румянец на его щеках и беспокойный взгляд, скользящий по чужому лицу, как выражение изменилось. Улыбка исчезла, уступив место настороженности.  Ромка сомкнул губы, будто не ожидал, что вопрос прозвучит сейчас, да ещё и таким образом. Его взгляд немного дрогнул, скользнул в сторону, но потом снова вернулся к Антону. И столько струилось в этих глазах: беспомощность, трепет, волнение.  За эту долю секунды Антон успел напридумывать худшего, но его успокаивало то, что Ромка тоже реагировал остро. Безразличием там и не пахло. Ромка чуть замялся, замедлил шаг. Было заметно, сколь непросто ему сейчас приходится. А затем, вздохнув, ответил не без неровностей: — Не все по полочкам. — Ромка засунул руки в карманы штанов, нахмурился немного, задумался плотнее, — Я до сих пор думал, что это не то, — Антон чувствовал, как частит пульс, пока они шагают по тропинке, проходят мимо обшарпанных домов, — я, наверное, просто глупый, — он качнул головой, — но я до сих пор… — он крепко сомкнул веки, — Думал, что это не оно.  Сердце гулко и беспорядочно колотилось, ладони стали предательски влажными, а тело будто лишилось гибкости.  Он не ожидал, что это окажется настолько дискомфортно и одновременно значимо. Раньше разговоры о подобном не выбивали его из колеи, но сейчас, когда Ромка старался обозначить свои чувства, в нём ожило всё самое уязвимое. И хотя Антон никогда не относился к тем, кто вспыхивает от малейшей честности, сейчас ему отчаянно хотелось провалиться куда-нибудь с головой и переждать этот момент. Было не по себе даже смотреть на Ромку.  Но, все же, он сглотнул и постарался спросить без давления: — А сейчас… Ты к чему-то пришел?  Ромка остановился. Подул ветер, зашевелил ветви над их головами, как будто и деревья стали слушать. Он стоял с поникшей головой, будто из последних сил сдерживал нарастающее волнение, которое всё равно находило выход в сбивчивом дыхании, дрожащем голосе и судорожно сжатых в карманах руках. Но в какой-то момент он всё же медленно поднял взгляд. Антон сразу всё понял.  Никакая маска не смогла бы укрыть подобную откровенность.  В этом взгляде не осталось ни тени лукавства, ни следа привычной насмешки — лишь застенчивая, почти неуловимая ласковость.  Она была слишком ясной, слишком подлинной, слишком насыщенной значением, чтобы оставаться в пределах дружбы.  В этом молчаливом признании было так много эмоций, что Антон едва удержался от того, чтобы не отступить на шаг, опасаясь воспламениться от его теплоты. Ромка смотрел на него так, словно давно хранил эти слова в себе и лишь выжидал подходящего мгновения, чтобы позволить им прозвучать.  И вот — оно настало.  Его губы дрогнули, и он выдал почти шёпотом с мягкой тяжестью.  Как признание. — Я пришёл, — хрипло сказал он, и уголок губ его дрогнул, когда дополнил совершенно ему нехарактерно: — но не уверен, что имею право тут остаться.  Антон застыл, едва осознав значение этих слов. В них не было ничего открытого, ни клятв, ни ярких заверений, но сказанное ощущалось сильнее любых признаний, которые ему доводилось слышать. Ладони начали предательски подрагивать от напряжения.  Антону казалось, что он во сне. Он боялся, что вчерашний поцелуй в щеку был всего лишь иллюзией, плодом его пьяного воображения. И теперь, в трезвом свете дня, без возможности укрыться в полутьме ночи, всё происходящее ощущалось как зыбкая миражность, будто реальность могла рассыпаться от любого неловкого слова. Язык слегка заплетался, голос вдруг охрип от волнения:   — Значит ты…  Ромка продолжил очень тяжело, как если выталкивал слова, и вместе с тем выглядел очень уязвимо:  — Хочу…  Сердце буянило.  Антон с придыханием дополнил, шагнув к нему, нарочно не заканчивая фразу. Желая добиться полного ответа от Ромки, вместе с тем помогая и подталкивая его к честности:  — По-настоящему… Как подсказка, когда стоишь у доски.  И Ромка, встретившись с ним взглядом, в котором не осталось каких-либо сомнений, закончил, сдавшись:  — По-настоящему. — он выглядел таким выдохшимся, что зарделись щёки, — С тобой.  Слова будто рассыпались.  Антон не знал, что ответить. Потому что всё уже было сказано этим взглядом, который пронзал куда глубже слов, и этим голосом, не имевшим ничего общего с обычной Ромкиной бравадой. Только трепет. Только чистая, тронутая боязнью привязанность. — Тох, — едва Антон открыл рот, преисполненный чувств, желая высказаться ещё и ещё, пока не засохнет во рту, как Ромка пресек его мягко. — Притормози-ка. Я и так сейчас… Слишком много сказал.  Ромка, по впечатлениям, горел. Он слегка отступил и споткнулся о камень, но удержался, стыдливо отводя глаза.  Антон не мог поверить, что Ромка такой… Из-за него. Только по его вине. Только потому что Ромка чувствует что-то, в чем не может прямо признаться.  — Значит, вчера ты это хотел сказать… — продолжал Антон тише, боясь, что их кто-то может услышать, — Значит, я все правильно помню.  Антон понимал, что снова разгоняется, и что ему стоит немного остыть, чтобы не спугнуть лишним вопросом, или слишком бурной реакцией. Но слова уже подступали к губам, и каждое из них было пропитано чувствами. — Я ж не совсем обрыган… — Ромка почесал висок, избегая его пристального взгляда, — бухой, не бухой — просто так я бы не полез. — он с силой утер лицо, стараясь стереть остатки смущения.  — И что будем делать? — вышло совсем глупо и, наверное, не к месту. Ромка аж опешил, — Ну, что будет с нами?  Вероятно, было ошибкой задавать этот вопрос так резко и так рано, потому что вся Ромкина расслабленность и хрупкость момента мгновенно дали трещину. Даже легкий румянец на чужих щеках схлынул в момент. — Забьют нас здесь, — Ромка произнёс это до того серьезно, что Антон даже сначала не понял, шутит он, или нет. И, к своему огорчению понял, что не шутит, — Если хоть кто-то что-то… — он крепко сомкнул веки, как если представил что-то ужасное, и выпалил честно: — Тоха, я этого просто… Не переживу, — Ромка замотал головой, — И не смогу с этим потом… Антон понимал и даже разделял его переживания. Он знал, что жить в этом посёлке, — маленьком, где каждому ничего не стоит узнать, что ты из себя представляешь, — слухи могут расползаться с такой скоростью, что от этого потом нельзя будет отмыться.  И Ромка, вопреки своему нежеланию выглядеть уязвимым, всё же решился поделиться этим страхом с Антоном. Такое доверие значило куда больше, чем можно было выразить словами. — Ром, я понял, — тихо произнёс Антон, стараясь его успокоить. Он осторожно коснулся чужой руки, не решаясь взять её полностью, потому что они всё ещё стояли на улице, рядом с жилыми домами, на виду у чужих окон. — Я никому ничего не скажу. Никогда. Фраза прозвучала почти так же, как тогда, когда Антон уже обещал, что Ромкин секрет, связанный с его прошлым, никогда не выйдет наружу, и никто, — ни посторонний, ни близкий, — не узнает о том, что с ним случилось. Ромка почти сразу отдёрнул руку.  Движение было быстрым и не грубым, но в нём сквозил испуг. Антон не мог этого не заметить. Этот короткий жест болезненно отозвался внутри, хотя он и понимал причину. И не мог за это осуждать.  — Тут уж ты не можешь знать наверняка, — почти обреченно усмехнулся Ромка, — ты за этим никак не уследишь. Я потому… — Ромка замолк, стоило мимо пройти какой-то женщине. — Давай куда-нибудь подальше… Он было потянулся, чтобы схватить Антона за запястье, но в последний момент одёрнул себя, словно обжёгся.  Раньше Ромка делал это без тени сомнения, не задумываясь о значении простых прикосновений. Теперь же, когда всё между ними изменилось и привычный порядок был нарушен, он начал придавать этому слишком много смысла. И именно из-за этого его разрывали тревожные мысли. Шаги — быстрые, широкие. Он словно находился в ужасе, как если его уже облепило множество глаз, которые все знали и понимали, даже если это было не так.  Антон смотрел в Ромкину спину и нервно жевал губу. В груди скапливалась липкая тревога. Ему хотелось сделать вид, что ничего не произошло, развернуться и просто уйти от этого, но он ясно понимал, что это лишь отсрочит разговор, но никак от него не избавит. Когда Ромка отыскал укромный закуток — тихий, безлюдный, скрытый от чужих глаз, — он наконец позволил себе выдохнуть. И повернулся к Антону. В его взгляде мерцало что-то трудноуловимое, не поддающееся точному определению. Но если не пытаться распознать эмоцию, а прочитать невысказанное, застрявшее в Ромке, то этим взглядом он говорил почти отчаянное: «страшно». И Антону тоже было. Очень.  Одна лишь мысль о том, что кто-то случайно прознает, или увидит… Приводила его в ужас. Даже слухи вводили в оцепенение и тревогу, что уж говорить о том, что будет, если это всплывет по-настоящему.  — Да если кто узнает — всё, пиздец. — всплеснул руками Ромка, произнося все тише, но отчаяние в голосе все равно звучало, — Меня ж свои же на перо натянут. Ты сам видел — у нас тут даже за серёжку в ухе обоссать могут.  Ромка замолчал, будто сам испугался того, что только что произнёс. Руки, которыми он секунду назад размахивал, опустились, но пальцы всё равно продолжали дёргаться, словно ему некуда было деть напряжение.  Антон вдруг понял, что Ромка сейчас борется не с реальной проблемой, а с воображаемой катастрофой. С тем, что может случиться. С тем, что он уже тысячу раз представлял. И если не остановить этот поток, он сам себя накрутит до предела. Нужно было заземлить его. — Ром, успокойся. — Благо, здесь действительно было безлюдно и тихо. Радовало, что никто их не видит, а это значит, что можно не ограничивать себя, — Тише…  Он шагнул к нему быстрее, чем успел обдумать этот жест, и расстояние между ними сократилось почти внезапно.  Антон поднял руки и, не давая Ромке отвернуться, мягко, но настойчиво обхватил его лицо ладонями.  Нужно дать понять, что все хорошо, иначе Ромка так совсем себя загонит. Ромка положил руки на его запястья, надавил требовательно, пытаясь отодрать их от себя не слишком грубо, но все же ощутимо.  Антон упорно не отпускал: — Рома, посмотри на меня.  И сжал чуть крепче, чтобы вернуть его внимание, не позволяя отвести глаз. Удостоверившись, что Ромка слушает, Антон серьезно всмотрелся в его лицо. И только после этого продолжил говорить тише, почти вкрадчиво, стараясь вложить в голос больше устойчивости, чем чувствовал сам: — Ничего не случилось, и не случится. — медленно, с расстановкой. Ромка будто снова вспыхнул: — Ты не понимаешь, — замотал головой он. Но Антон все понимал. — Это же… Это же все. — упавшим голосом произнёс Ромка, — Ты с этим пятном потом… Всю жизнь. И некуда будет от этого деться.  Антон смотрел на Ромку и понимал, что обязан быть для него опорой. Потому что сам тонул в том же самом. В ощущении разоблачённости, хотя ничего ещё не произошло. После того дня на поляне он почти уверился, что изменился даже внешне. Что это читается даже по осанке, по жестам, в том, как он отводит глаза, как говорит. Ему казалось, будто каждый в доме что-то подозревает: мама присматривается внимательнее обычного, папа отрывается от чтения газеты и задерживает на нем взгляд, Оля замечает больше, чем должна. Из комнаты выходить было мучительно. Дом перестал быть безопасным. Потому что было дико стыдно.  И всякий раз, когда они с Ромкой предавались очередной вольности, заходя все дальше, тревога усиливалась. Радость ещё теплилась внутри, но вместе с ней росло вязкое ощущение вины. Не потому что он сделал что-то дурное, а потому что ощущал, будто предал чьи-то ожидания. Было мучительно совестно перед родными, хотя они ничего не знали. Совесть будто опережала события, наказывала заранее. И пусть они с Ромкой ещё не сделали ничего такого, о чём стоило бы по-настоящему сожалеть или убиваться, всё же даже то немногое, что уже произошло между ними, изматывало до предела. — Мне тоже страшно. — прошептал Антон. — И я тоже много переживал один. Я знаю, каково это. Когда он произнёс это вслух, в глазах неприятно защипало. Антон не собирался снова возвращаться к прошлому. Он хотел оставить его позади, но пережитое оказалось слишком весомым, чтобы просто стереться. Оно оставило отметину, которую не перекрыть ни разговорами, ни временем. Антон не мог никому об этом рассказать, даже самым близким. Не мог спросить совета, не мог разделить эту тяжесть с кем-то ещё очень долгое время.  А Ромка… Он был не один.  «У тебя есть я». Ромкин взгляд чуть прояснился после этих слов, как если Антон наполнил его какой-то незримой силой. — Совсем один… — повторил он бесцветно, а затем будто нагрелся, как батарея, — А я ведь и от себя спрятаться не могу, — запальчиво продолжил Ромка скрипучим голосом, и ладони Антона медленно соскользнули с его щёк, — Просыпаюсь — и ты в башке. — с тяжбой на сердце признался Ромка. И смотрел так, как никогда не смотрел — слишком открыто, чересчур… Проникновенно.  Ромкина прямота была безжалостной. Он не фильтровал, не смягчал, не играл. Слова ложились слишком точно, проникали глубоко, как если бы он выталкивал что-то давно скрытое. И от этого Антона бросало в жар. Внутри всё вспыхивало, искрило, гудело, словно в нём замкнуло проводку. Антон сглотнул шумно. Ромка впервые смотрел так… Чувственно? На него. — Ты как заноза. — прошептал Ромка, и голос стал слабее к концу, будто выжимал из последних сил, но очень хотел произнести, пока ещё хватает на это решимости: — Избавиться я, может, и мог бы. Да только не хочу. Это было так искренне. Эмоционально, почти как выплеск. Без попытки завуалировать, или желания выглядеть непоколебимым. Должно быть, Ромка грыз себя даже больше, чем Антон предполагал. Должно быть, он выстрадал не один день и не два, чтобы на что-то решиться.  В этих словах была только подлинность. Беспристрастная, обнажённая и потому ещё более разящая. «Что-то» началось. Теперь Антону стало понятно, зачем Ромка тогда пил так без удержу. Весёлый, шумный, как всегда, но внутри будто гнил от невозможности выговориться, от того, что никто и не спросит. Он и не пытался поделиться, потому что просто не знал, к кому обратиться. Да и не к кому.  Потому что засел Антон у него. В башке.  От переизбытка светлых чувств Антону хотелось сжать его так, чтобы захрустели кости. Как хотел, как планировал. Но сейчас и близко был не тот момент для подобных действий. Ромка нуждался в поддержке. В Антоне в целом. И вся та нежность, вспыхнувшая после его слов, должна была стать для него оплотом — пусть временным, но прочным. — Ты хочешь поговорить об этом?  — О том, что мы оба «не такие»? — Ромка усмехнулся, но без тени радости. И всё же этими двумя словами он так точно обозначил их обоих, что Антон не удержался от слабой, почти печальной улыбки. — Да, «не такие», — подтвердил Антон коротким кивком.  Антону так хотелось его утешить. Словом или поступком. Показать какое-нибудь тихое, красивое место, где никто не будет мешать думать и дышать спокойно. Отвлечь, рассмешить, увести разговор в сторону, лишь бы эта тревога в Ромкиных глазах хоть немного ослабла.  Ромка посмотрел на него слегка вымотано. Он качнул головой, тем самым давая понять, что больше из него на сегодня не вытянуть, и Антон учел это.  — Ты по ночам спишь? — спросил Антон осторожно, — Высыпаешься?  Не сказать, что Ромка выглядел слишком уж уставшим, но синяки под глазами и не думали разглаживаться. Значит, всё-таки не спал. Значит, всю ночь и ворочался, думал. Много думал. Ромка только хотел казаться спокойным, но в сущности изнемогал от невозможности успокоиться и разобрать воз проблем, которые настигали его в минуты тишины.   Ромка опустил взгляд, и ответил честнее некуда: — Как тут спать… — он с силой утер глаза пальцами.  Антон вздохнул тяжело, шагнул к нему, протянул руки...  — Не здесь… — воспротивился Ромка, но вопреки словам и сам потянулся. — Вот как тут спать? Антон старался ловить каждое слово, впитывать как следует, перевести дословно то, что Ромка хотел ему донести. И, судя по тому, как он отчаянно делился, донести он хотел много. Ромкины ладони легли ему на лопатки и осторожно притянули ближе. Антон выдохнул и ответил объятием крепче, с тихой радостью отмечая, что Ромка не закрывается. Это случалось редко, и потому хотелось особенно бережно проявить поддержку. Антон слегка наклонил голову, коснулся виском Ромкиных волос и прошептал что-то совсем простое, почти бытовое, но в этих словах было больше утешения, чем в длинных речах: — Я думал о том же, — Антон мягко провел по его спине ладонью, продолжая вкрадчиво, — Мне тоже, как и тебе… Тяжело.  Ромка сжал его чуть сильнее в последний раз, задержавшись ненадолго в таком положении, и аккуратно отстранился, почти нехотя:  — Тох, ты когда-нибудь жил по понятиям? — спросил он обманчиво спокойно и слишком уж непредсказуемо. — Нет, — ответил Антон тише. Ромка, конечно, любил вдалбливать это все раньше, но Антон просто жил. Не по правилам — по собственным установленным принципам, — А что? Воспоминание о прошлом накрыло внезапно. «— Тох, ты за языком следи. А если уж базарнул, то за слова отвечай. Че ты как целка там стоишь и дальше разгоняешь… — упорно вбивал ему Ромка за гаражами.  Тогда им было по четырнадцать.  Антон в компании знакомых Ромке парней ляпнул что-то предосудительное, не подумав о том, как это прозвучит. Фраза показалась ему безобидной, но воздух вокруг мгновенно сгустился. Один из парней шагнул к нему, толкнул, выплюнул нечто грубое, и разговор стремительно начал перерастать в стычку. Антон уже был готов вспылить в ответ, но Ромка появился вовремя и быстро всё сгладил. Перекинулся парой слов со старшими, перевёл всё в шутку, отвёл внимание, а потом, не говоря ни слова, весь оброс сталью, схватил Антона за рукав и потащил за гаражи. Там он и устроил серьёзный разговор. Антон пожал плечами. — А если не хочу по этим… — он поморщился и продолжил с пренебрежением: — вашим понятиям жить?  Ромка нахмурился, закипая все больше.  — Не «вашим». — поправил он, вскинув палец. Коротко стриженный, тогда ещё одного роста с Антоном, но уже живущий по своду определенных правил, Ромка объяснял чуть ли не на пальцах, — Просто так устроено. Ты вообще улавливать должен, где и с кем разговариваешь. И как разговариваешь — тоже. Он говорил уверенно, будто повторял давно заученный текст, в голосе угадывалась настойчивость. Ему важно было, чтобы Антон понял. Но Антон не особо хотел в это вникать. — Боже, — Антон с силой утер лицо, — я просто пошутил, а тот парень на фигню какую-то обозлился. В нём проблема… — Тут так не шутят, — отрезал Ромка с нажимом. — Не гони лишнего, не выставляй тут никого кончелыгой тупорылой, — Антон слушал внимательно, и в тот момент твёрдо решил одно: в ту компанию, где крутился Ромка, он больше не сунется. — И если уж что-то заявил, то будь готов стоять до конца. Как мужик. — Ты как старый дед ворчишь. — съязвил Антон. — И что ещё за «мужик»? У меня отвалится, если я что-то не то скажу?  — Да рот закрой уже, — Ромка пихнул его рукой и тот качнулся. — Я серьезно. Антон кивнул, но без какого-либо энтузиазма.  — Понял я уже, — раздражался Антон, не особо понимающий, в чем его ошибка, — хватит мне это втирать. Я уяснил. — он нахмурился, а затем пролепетал ядовито: — Но больше рядом с этими парнями не появлюсь, а то вдруг тебя «не мужиком» выставлю.  Ромка тогда чуть успокоился, как если понял, что перегибает уже: — Не издевайся. Я просто не хочу, чтобы ты вляпался в муть какую. — он качнул головой, затем хлопнул Антона по плечу с силой: — Пошли домой. Мне самому уже не комильфо тут оставаться.  Хотя бы это радовало. Значит, и Ромке не особо нравилось находиться в кругу таких людей. Но почему-то ввязывался, а потом прилетало от дяди Миши, потому что: «негоже с сомнительными личностями якшаться».  Антон сделал вид, будто проникся.  На деле он принял все сказанное лишь наполовину. Для него мир не ограничивался этими негласными кодексами.  А для Ромки это был фундамент.  Он охотно жил внутри этих правил, которых Антон не понимал.» Ромка всегда был таким.  — Просто… Стремота это. — Ромка растер ладони, продолжил нехотя, — Иногда кажется, что я сам себя в петлю загнал. Потому что всю жизнь в башку вдалбливали: живи по понятиям, будь мужиком, не позорься. А тут — бац… И сам себя боишься. Он поднял взгляд на Антона. В глазах у него стояло всё: усталость, злость, страх и голая, ничем не прикрытая тревога. Антон изводился от желания свернуть этот разговор. Ему невыносимо было видеть, как Ромка всё глубже погружается в эту тему и тем самым только сильнее ранит себя. — Как мне тебя поддержать? — спросил Антон, по впечатлениям искусавший изнанку щеки до крови, — Просто скажи.  Ромка качнул головой, и на секунду на его лице промелькнула почти детская растерянность. — Я не знаю. Я вообще… Не хотел эту тему поднимать. — Ромка отступил, как если позволил себе больше, чем стоило, — Я в этом варился. И думал я… Очень, очень много. Но давить из себя… Тяжко. Антон шагнул ближе, но не дотронулся, уважая чужие границы. Его голос стал тише: — Я обещаю…  Ромка вскинул на него взгляд: хмурый, не дающий надежде расползтись. — Ты не можешь ничего обещать, — Ромка был категоричен, — Ты никак за этим не уследишь, поэтому не надо… — Я буду молчать. — продолжал Антон увереннее, — Никто не узнает. Разумеется, он не мог давать никаких гарантий и тем более подарить Ромке абсолютную уверенность в том, что их не разоблачат. Но он мог постараться ради этого. Мог быть внимательнее, осторожнее, осмотрительнее. Мог действовать тише и скрытнее, насколько это вообще возможно. — Я знаю, — Ромка отвёл глаза и облизал губы, сухие, как пергамент. Он выглядел измотанным, как будто боролся с этими мыслями весь день, — Знаю…  — Ром, ты не один. — Антон хотел бы обнять его ещё раз, но Ромка будто закрылся, и явно не хотел, чтобы его сейчас трогали, — И боишься тоже — не один. Скажи мне, вот правда… Как мне тебя утешить?  Ромка, переведя дух, посмотрел на Антона почти кротко:  — Поесть было бы хорошо.  Антон усмехнулся, обрадовавшись тому, что Ромка настолько простой. Если весь гнет в его голове можно будет перекрыть едой и прогулкой — Антон с большой охотой этим займется.  Всё по-прежнему оставалось немного спутанным, но одно радовало безоговорочно: Ромка не отступался ни от своих поступков, ни от сказанных слов. Он произнёс больше, чем Антон рассчитывал услышать, и потому сейчас не было смысла терзаться сомнениями. Антон ощутимо выдохнул и решил не форсировать события, позволить всему идти своим ходом. Им обоим это было необходимо — немного передышки, чтобы накопить терпение и внутренний ресурс. Впереди наверняка будут сложности, и лучше встретить их не на изломе, а с запасом сил, прежде чем усталость начнёт подтачивать их изнутри. Но сейчас Антона волновала всего одна простая вещь — чтобы Ромка поел.