Back time

Антон стоял у ларька, разглядывая ассортимент за мутным стеклом: булки, беляши, батоны, и в самом углу — пышные, слегка подрумяненные сдобы с вишнёвым повидлом. Он знал, что Ромка любит именно такие, с хрустящей корочкой и тягучей начинкой, от которой крошки липнут к пальцам. Он сунул руку в карман, нащупал мелочь. Монет оказалось впритык — ровно на одну булку. Не хватало буквально двух рублей, чтобы купить вторую и себе. Но это не казалось чем-то катастрофическим. Антон вполне мог перекусить кириешками, однако сейчас у него пропало всякое желание ими давиться. Значит, поужинает дома. Он, не колеблясь, выбрал ту, в которой было больше начинки, отдал деньги и вышел из магазина.  Погода стояла замечательная. Вечер медленно опускался на улицы, воздух оставался тёплым, но уже тронутым лёгкой прохладой. Он спустился по ступенькам и невольно улыбнулся, заметив, как Ромка перебирает в пальцах нашивку с мячом, разглядывая её с несвойственной ему безмятежностью. И только сейчас Антон, пожалуй, понял, насколько серьёзно Ромка подошёл к выбору подарка и сколько смысла сам вложил в эту вещицу. Едва Ромка поднял взгляд, как поспешно убрал нашивку в карман, заметив Антона, который направлялся к нему с протянутой булкой. Было трудно сохранять внешнюю невозмутимость после увиденного. Антон не мог перестать улыбаться.  — А себе? — спросил Ромка, оглядывая руки Антона на наличие ещё одной булки, — Че ты не взял? Антон фыркнул и признался, не ощущая никакой неловкости:  — Денег не хватило, но я и не голодный, вообще-то, — Ромка взволнованно нахмурился, и Антон со вздохом поспешил его заверить: — Я правда не хочу есть.  Но Ромку это не шибко убедило. — Я тоже затупил, не взял с собой ничего сегодня, — качнул головой Ромка, немного раздосадованный, — Дай-ка, — он протянул руку, и Антон с большой охотой отдал ему булку, наблюдая за тем, как тот разделяет её на две неровные половинки, — Вот так вот. Теперь никто не будет обделен, — довольно изрек он, возвращая Антону часть угощения, — Приятно нам пожевать!  Этого и стоило ожидать от Ромки — безусловной щедрости. Он никогда не оставлял близких без внимания. Если еды было мало, делил поровну. Если кто-то чувствовал себя лишним или потерянным, находил способ поддержать и втянуть в общий разговор. Ромка всегда вкладывался целиком. И именно эта черта особенно нравилась Антону. Слегка тронутый таким жестом, Антон откусил кусочек булки, наслаждаясь кисло-сладким вкусом.  — Мне интересно, — задумчиво прогундел он, прожевав, — В кого ты такой щедрый пошел.  — Я не щедрый, — буркнул Ромка, пихнув Антона локтем, когда они свернули на тропинку, где старые лавки и клумбы были давно заброшены, — просто… Делиться умею, когда надо. Это, походу, от мамы. — и снова эта мальчишеская улыбка, — У неё привычка такая — всем раздавать, а себе нифига не оставить. Он присел на край лавки, вытянул ноги, разглядывая кроссовки в пыли, и продолжил, ковыряя ногтем заусенец: — Она всегда твердила, что не любит сладкое. — фыркнул он, — А я, как лопух, верил.  — Прям всегда? — спросил Антон, усаживаясь рядом и вглядываясь в Ромкин профиль. — Расскажи…  Ромка, явно тронутый подобным вниманием, начал рассказывать с улыбкой на лице. Очень заразительной: — Да я мелкий был, лет восемь, может. Сидели вечером, помню, а там торт… Ну этот, как его, бля… — он прищурился, вспоминая, — Развалины Графские! Вот, да. Огрызок один остался, мама его на тарелку положила, говорила, что не хочет. Я такой: ну, если не хочет, значит мне достанется. — Антон улыбнулся, когда он буркнул почти со стыдом: — Ну я и сожрал этот кусок, индюк прожорливый. Антон рассмеялся, Ромка криво усмехнулся, и уставился куда-то в сторону, будто снова видел ту кухню, тетю Женю, и этот несчастный кусочек торта: — А потом смотрю, как она сидит, чай пьёт, молчит ещё при этом. Лицо, знаешь… Спокойное, и не скажешь, что что-то не так, но глаза такие, будто… — Ромка утер лицо, — Знаешь, когда человек хочет, но из принципа не берёт. И во мне так ёкнуло. — он откинулся на спинку скамьи, — Только потом до меня, тупого, дошло, что она ж его для себя оставила. Просто мне сказала, что не хочет. Он на секунду притих, перевёл дух и поднял глаза. Это редкое, спокойное выражение, которое возникало у Ромки безо всякого усилия, каждый раз выбивало у Антона воздух из лёгких. — Я это запомнил очень хорошо. — он вдруг заулыбался, и Антон, смущенный такой открытой честности, не смог вовремя отвести глаз, — Что если тебе кто-то что-то последнее отдаёт, то это не от щедрости.  У Антона все затрепетало в груди, когда Ромка закончил рвано:  — А потому что ты для него, как мир весь.  Ты и есть зеленый.  Зеленый — это весь мир.  Намекнул на булку, которую Антон купил для него на последние деньги. Потому что на Ромку никогда не жалко. Потому что он дорог, он важен. Он для Антона — целый мир.  И речь шла вовсе не о булке. О поступке и отношении в целом. Та лёгкость, с которой он процитировал строчки, выдавала с потрохами: признание в альбоме Ромка знал наизусть. Значит, перечитывал. И не один раз. Антон ощутил, как подрагивают и потеют ладони. Аппетит пропал от того, сколько сил и воодушевления заиграли в нем от таких честных и трогательных фраз.  Ромка никогда не относился к его чувствам легкомысленно. Он всегда воспринимал их всерьёз, с уважением. Перечитывал признание в альбоме не раз и не два. И эта мысль приводила Антона в смятение, будто он сам невольно распахнул душу и позволил Ромке заглянуть в её самые уязвимые глубины. Он постарался потушить жар в груди, прежде чем заговорить: — Ты, конечно же, для мамы своей любых тортов лучше. — проговорил Антон, стараясь не выдавать, сколь сильно повлияли на него Ромкины слова, — Даже самых вкусных.  Ромка заулыбался, доедая булку: — Ну а как иначе, я ж у неё один такой красавец, — Ромка задрал подбородок, стряхивая крошки с ладоней. — Эксклюзив, можно сказать. Любимый сын. — Слыхал, как таких величают? — с ленивой ухмылкой протянул Антон. — Не смей даже, бля, — тут же вспыхнул Ромка, — Вот тут реально базар свой фильтруй! Почему-то Ромкина вспыльчивость только раззадоривала Антона. Эта мгновенная, почти чрезмерная реакция подталкивала его к тому, чтобы поддеть ещё раз, сказать что-нибудь неловкое, посмотреть, как Ромка вспыхивает снова. Возможно, это было по-детски, но Антона искренне забавляло выводить его на эмоции и наблюдать, как тот теряет привычную невозмутимость. — Ты мне угрожаешь?! — Антон страшно выпучил глаза.  — Даю рекомендацию, — Ромка вскинул палец, выкидывая в урну шелестящий пакетик от булки, — Она тебе не помешает, знаешь ли. Антон рассмеялся, а затем, поднявшись с лавочки, проговорил с нажимом:  — Давай уже пойдем. — солнце постепенно опускалось все ниже, и Антона это немного встревожило, — Я не хочу потом в потемках домой идти, да и мама взбучку устроит, ты ее видел... — Про маму правда, но тебе такая и нужна, с характером. Чтоб неповадно было. — Антон хотел было спросить, что он там имеет в виду, как Ромка добавил: — Да я провожу. — пожал плечами, не видя в этом проблемы.  Антон аж дар речи потерял.  — Ты, — Антон указал на него пальцем, потом на себя, — Меня? Ромка сразу же взвился, вскакивая с лавочки: — Да ты заебал! — Да не ори ты сразу. — Антон прикрыл уши, — У тебя, знаешь ли, голосок не из приятных. — Ага, вот значит как. — Ромка изобразил искреннее возмущение, вскинул подбородок,  — До этого, помнится мне, ты говорил другое. Что я золотой. А теперь че? Тапки переодел…  — Люди переменчивы, — нашелся с ответом Антон, едва не рассмеявшись при виде темнеющего лица Ромки, — Сегодня одно нравится, завтра — другое…  — Да ты даже до завтра не дотерпел, чепуха ты! — кольнул Ромка, и Антон прыснул со смеху: — Че ржешь-то теперь?  И как тут удержаться от смеха, когда на душе так светло? Антона переполняли нежность и любовь, и он уже не мог, да и не хотел сдерживать эти чувства. Раньше ему приходилось подавлять их, прятать глубже, чтобы никто не заметил. Теперь же он позволял себе проявлять их открыто, даже если Ромка только начинал привыкать к этой новой близости. Антон перевёл дух, приглушил улыбку и уже без прежней игривости напомнил о том, что провожать его сейчас — идея сомнительная: — Ром, меня не нужно провожать, потому что тебе ещё до дома ковылять придется. — Антон не собирался потом грызть губу от тревоги, думая о том, добрался Ромка до дома в целости или нет, — А я тебе уже сказал больше так не делать.  — Да я помню. — Ромка закатил глаза, хлопнув в ладони, — А если попрусь, то что? — с вызовом спросил он, и Антон едва не открыл рот: — Наорешь? Ромка застал врасплох подобного рода вопросом, но Антон уступать не хотел.  — Мягко сказано — побью. — не остался без ответа он. Ромка шокировано рассмеялся. — Ты бы никогда. — он качнул головой, смешливо улыбаясь.  Это было очевидно. Но радовало не только это.  Ромка не сомневался в его силе.  Дело было не в недоверии, а в том, что он знал: Антон никогда не сделает ему ничего во вред. — Ты прав. — заулыбался Антон, доедая булку, — Я бы никогда. 

***

Прогулка с Ромкой ощущалась удивительно лёгкой. Антону почти удалось отвлечь его от внутренней сумятицы и позволить насладиться тем, что их окружало. Пусть виды и не поражали воображение, а сам Ромка прожил здесь не один год, но Антон, склонный романтизировать каждый покосившийся сарай, каждую трещину на асфальте и робко пробивающуюся траву, просто не мог удержаться от того, чтобы поделиться своими наблюдениями. Ромка слушал его вполуха, временами кивая и усмехаясь себе под нос, но Антон ощущал, что, несмотря на молчание, тот всё впитывал.  Порой Ромка даже сам останавливался, чтобы присмотреться к чему-то: к выцветшей надписи на заборе, ржавой вывеске у старого киоска, облупленной стене сбоку учреждения «ФАП», где когда-то кто-то выцарапал чьё-то имя.  Окружающий мир не менялся, но будто заново вписывался в их восприятие, становился личным, словно именно сегодня им позволили пройти по этим улицам с иным взглядом. — Жаль, что я альбом не взял сегодня… — вздохнул Антон, расстроившись от того, что не додумался. — Хотя, может…  Он стянул рюкзак с плеч, быстро расстегнул молнию и заглянул внутрь. Настроение тут же упало — альбома, на который он так уповал, там не оказалось.  Вместо этого взгляд сразу наткнулся на чужой дневник.  При одном его виде в груди становилось тревожно, но прятать его было негде, поэтому он и продолжал валяться в рюкзаке. Он провёл пальцем по потёртому корешку, сжал губы и тяжело вздохнул. Затем молча застегнул рюкзак и поднял глаза на Ромку. — Не принёс? — поинтересовался Ромка. Антон слабо улыбнулся и качнул головой, — Да и хер с ним, потом помалюешь.  — Да я бы и не успел сегодня, — фыркнул Антон, — мы все равно домой. — он вздохнул: — Ром… — Не-не, не начинай даже, — вскинул руку Ромка внезапно. Антон непонимающе выгнул бровь, и тот поспешил добавить, — Ты всегда так начинаешь, когда собираешься какую-нибудь хрень отчебучить. Антон хотел было огрызнуться, но затормозил. Он и сам понимал, что постоянно так делает: стоит заговорить о чём-то сложном, первым делом тянет робкое «Ром…». Неудивительно, что Ромка на это реагирует с настороженностью. Для него это уже тревожный сигнал, заставляющий напрягаться и ожидать худшего.  — Я за собой как-то не замечал даже, — Антон поравнялся рядом, всматриваясь в Ромкин профиль. Тот повернул к нему голову. Взгляд, полный скепсиса, встретился с его, — И не надо такое лицо корчить, я серьезно.  — Н-да? — Ромка прищурился, как если пытался в чем-то его уличить, — Ну, теперь знаешь, что ты используешь, когда меня на очко посадить хочешь.  Антон прыснул. — Ну вот и всё, — с напускным ужасом начал он, — беда, выдрессировал тебя.  Ромка хохотнул и внезапно притянул Антона к себе одной рукой, а другой, сжав ладонь в кулак, принялся ерошить ему волосы на макушке. Антон дёрнулся и почти вскрикнул от неожиданности. Кулак двигался быстро и настойчиво, растирая кожу сквозь волосы так, что макушка мгновенно нагрелась и начала покалывать. — Да больно! — Антон чуть ли не верещал, — Хватит, хватит! — Я тут заметил недавно, — Ромка посмеивался, когда как Антон старался рвануться из захвата, пока тот продолжал с усмешкой: — Что ты меня за псину держишь. Охренел? — Неправда!  — Не очень-то ты убедительно звучишь, шаврик, — Ромка изобразил тот же угрожающий тон, который использовал против Антона в самом начале: — Земли наешься?  Антон вдруг замер, и Ромка, явно подумав, что перегнул с шутками, аккуратно убрал руки, а затем, встретившись с ним взглядом, произнёс почти с издёвкой:  — Как ты там говорил? — Ромка обхватил подбородок, будто плотно задумавшись: — Что ты лучше земли наешься, чем…  Он не договорил, но Антон вдруг ощутил, как багровеют щеки.  «Ты мне не нравишься. Я лучше земли наемся. Поэтому отвяжись от меня».  Антон и не думал, что Ромка залезет так далеко и так невозмутимо напомнит о прошлом. Об этих фразах, на тот момент ничего не значащих и использованных в попытке защититься, не дать себя унизить.  И теперь они приобрели совершенно иной оттенок и жалили. По крайней мере, Антону казалось, что он сейчас сгорит от неловкости.  Но ему есть, чем парировать.  — А вот сейчас лучше помолчи ты, — не растерялся Антон, съехидничав: — А то напомню, что говорил ты, и тебе будет вот со-о-овсем не до смеха.  Ромка, не понимающий, в чем дело, спросил: — Что? — и, судя по всему, был уверен, что его не во что ткнуть, — Что я…  И Антон выпалил, огорошивая этим: — «Как будто хочешь ты меня. Вот как!», — с жаром и похожей на тот момент интонацией, прижав руку к груди.  На лице Ромки сразу проступила смесь ужаса и замешательства, он вытаращил глаза, приоткрыл рот, словно хотел что-то сказать, но из горла вырвался только невнятный звук: — Я… Не-не, это ты… — он громко выдохнул, замахав руками. Антона даже поразила подобная реакция с Ромкиной подачи. Он прежде не был выбит из колеи настолько, — Тох, ты… — он резко мотнул головой, отступая на шаг. А потом, бесшумно вдохнув, пробормотал: — Я понял, закрой рот.  Антон хохотнул, довольный произведённым эффектом, и шагнул ближе, продолжая давить словами, будто проверяя, насколько далеко может зайти.  Ему нравилось это состояние Ромки в моменты растерянности. Эти залитые краской щёки, и неуклюжая попытка вернуть невозмутимость выражению, чтобы не выдать себя окончательно. — Да-да! Это я тебя, оказывается, хочу! Вот прям «вот как!», — снова спародировал он, приложив руку к сердцу и вытянув вторую в сторону Ромки с напускной обреченностью и театральным страданием на лице, — Ром… — он расплылся в улыбке, почти лисьей, и проворковал: — Это же твои слова, чего теперь в штыки воспринимать? — Да я не! — Ромка наконец вернул возможность говорить, но звучал он сбивчиво, — Ты сам сказал чё-то! Я вообще не это имел в виду! — Ага, конечно, не это, — фыркнул Антон, безжалостно играя на его нервах, — Просто вбросил ты для галочки. Коне-е-ечно. Ромка стоял, как на допросе, то убирая руки в карманы, то нервно вытирая лицо, то отводя взгляд, и выдавал сдавленно: — Я тебя сейчас на ручник посажу, если не заткнёшься. — он даже нахмурился, но дернувшиеся уголки губ прекрасно выдавали его игривый настрой, — Даю гарантии.  — Ну давай, — с усмешкой бросил Антон, и снова закривлялся, понизив голос, — Только не забудь потом добавить: «как будто хочешь ты меня»…  Антон почти вскрикнул, когда Ромка двинулся на него угрожающей поступью, явно собираясь проучить.  — Да не ори, — обманчиво спокойным голосом произнёс Ромка, приблизившись ещё раз, — Я предупреждал, а ты не слушал… — Вот ещё — тебя слушать, — решился Антон на ещё один пакостливый комментарий.  И едва Ромка рванул с места, как Антон взвизгнул от неожиданности и, не теряя ни секунды, стремглав унесся вперед.  Сердце заколотилось резко, почти оглушающе от этого внезапного, игривого подъёма. Внутри будто щёлкнул переключатель, и кровь пошла быстрее, горячее. Зачастила в висках. Ему нравилось это состояние лёгкого безрассудства. Антон чувствовал, как в груди нарастает сладкое напряжение, как мышцы отзываются на движение, как внутри разгорается что-то жаркое и дерзкое. От одной мысли, что Ромка несётся за ним, что страх и тяжёлые разговоры временно ушли на второй план, уступая место обычной мальчишеской погоне, сердце билось заполошно.  Это был чистый импульс: радость быть рядом, радость дразнить и знать, что тебя поймают. Грунтовая дорога под ногами глухо отзывалась под кроссовками, в стороны разлеталась пыль, ветер резал щеки, а сам он смеялся так, что першило в горле. — Догоню — порву! — надрывно заорал Ромка где-то позади, уже захлебываясь в собственном смехе. — Че ж ты убегаешь-то? Давай ещё разок скажи на добивку. Антон бежал, спотыкаясь на каждой кочке, в груди всё вибрировало от восторга, и чего-то ещё, более глубокого, трудноуловимого.  Какой же это был смех… Развязный, почти истеричный, будто вырвавшийся, сдерживаемый месяцами.  Антон давно так не носился сломя голову. Давно не проводил с Ромкой время именно так, легко и без оглядки. Не поддевал его нарочно, ловя себя на том, как от собственных слов щёки предательски заливает тёплым, смущённым румянцем. И это замечательно.  Словно весь груз последних дней внезапно смыло, когда Ромка бросился за ним с этой своей дурацкой, привычной ухмылкой. Он слышал за спиной топот, вздохи, злорадный выкрик Ромки, но всё, о чем он думал, это: Лишь бы поймал! — Ты это сказал! — оглянулся Антон, умирая со смеху, и, конечно, тут же споткнулся, чуть не потеряв равновесие. Он ойкнул, но снова увеличил темп. — Иди сюда, я тебе лично процитирую, — Ромка ворчал сзади, но больше ржал, чем злился. — Ну куда ты? — и на манер совы протянул, — Ку-у-уда-а-а? Они неслись через двор, петляя между покосившимися гаражами и пустыми турниками. Хохот звенел в воздухе громче скворцов. Ромка почти настиг его, потянулся, схватил за капюшон ветровки, но Антон с паническим вздохом успел вывернуться. Сердце билось так, что собственный грохочущий пульс перекрывал весь внешний шум.  Антон свернул за угол так резко, что сам едва не поскользнулся на щербатом асфальте, и, не оглядываясь, рванул к ближайшей трёхэтажке — серой, с облупившейся штукатуркой и тёмными окнами, в которых уже отражалось темнеющее небо.  Дверь подъезда хлопнула, когда он влетел внутрь, и гулкий звук шагов разнесся по бетонным стенам. В нос ударил привычный запах сырости и пыли. Антон, задыхаясь, перескакивал через ступени, цепляясь ладонью за холодные перила. Где-то снизу раздавались тяжёлые шаги Ромки. Антон уже почти добрался до последнего пролёта, но на верхней ступени почувствовал, как чужие пальцы сомкнулись на запястье.  От испуга вперемешку с задором перехватило дыхание.  Он резко оглянулся, и в ту же секунду ощутил всплеск тревожного азарта, осознавая, что его всё-таки настигли. Ромка стоял ступенью ниже, растрёпанный, с пылающими глазами и сбившимся дыханием. Щёки его горели после бега, губы приоткрыты, грудь часто вздымалась. Он сжимал руку Антона крепко, почти упрямо, будто всерьёз опасался, что тот снова рванет по лестнице. Слова сорвались с его губ: — Бежать больше некуда-а-а, — почти по-злодейски выдохнул он, но видно было, что успел вымотаться.  И, не дожидаясь ответа, потянул Антона на себя. Тот неловко оступился и вцепился дрожащими пальцами в Ромкины плечи. Падать он явно не собирался, но Ромка, словно и мысли такой не допуская, тут же удержал его, сжав в ответ. На его лице мелькнуло неподдельное волнение, будто он сам испугался не меньше, что Антон может сорваться и покатиться вниз по ступеням. В горле саднило от частых, рваных вдохов. Антону казалось, что сердце вот-вот вырвется из груди.  Он так давно не бегал, что теперь, смеясь и двигаясь без удержу, с удивлением ощущал приятную тянущую усталость в мышцах. Ноги подрагивали, дыхание сбивалось, а пульс бешено ускорялся от одного только Ромкиного взгляда.  Антону хотелось приблизиться ещё сильнее, сократить это крошечное расстояние до предела возможного. Он нервно усмехнулся, вглядываясь в чужое лицо. В Ромкиных глазах таилось многое. Будто он одновременно спрашивал и предупреждал, подпускал и остерегался. Антон угадывал и сомнение, ещё не побеждённое страхом, и решимость, которая только начинает крепчать. Видел усталость от внутренней борьбы и облегчение от того, что больше не нужно притворяться. В нём скопилось столько чувств и невысказанных признаний, что эта тяжесть ощущалась почти сладкой. Антону хотелось хотя бы жестом, если не словами, выразить всё то, что переполняло его пронзительным счастьем. И для этого не нужно было брать все и сразу. Не в их случае. После сегодняшних разговоров, признаний и неожиданной Ромкиной открытости, в Антоне разлилось чувство, которому трудно было подобрать подходящее название. Оно оказалось слишком хрупким, слишком бережным, почти застенчивым, чтобы облечь его в привычные слова. Не было ни бурного восторга, ни ослепляющей эйфории. Всё ощущалось приземлённо и по-настоящему. Не так, как в его мечтах и наивных грёзах, а гораздо реальнее и убедительнее, с тяжёлыми мыслями, к которым Ромка позволил ему прикоснуться лишь частично. И в этом не было ни капли приторности.  Никакой приукрашенности, никакой мелодраматической сладости, как в маминых сериалах. Всё происходило проще и суровее, но от этого только ценнее.  Именно такой правдой и хотелось дорожить. Антон стоял ступенью выше. Пальцы постепенно разжались, напряжение в плечах растворилось, и он, сдерживая собственную неловкость, медленно наклонился вперёд и мягко коснулся лбом Ромкиного лба. Щёки горели, неровное дыхание тронуло лица, и губы невольно растянулись в улыбке. Антон отчётливо видел, что в Ромкиных глазах отражается то же мягкое смятение и та же сдержанная радость, и от этого внутри становилось ещё теплее. — Попался, — победно протянул Ромка, не отлипая.  И от этого простого слова Антона неожиданно повело.  Внутри вспыхнуло желание сжать, ущипнуть, даже укусить, как будто телу срочно требовался выход для всего накопившегося. Хотелок было слишком много, и все они упирались в одно осторожное «нельзя», потому что он боялся спугнуть Ромку, наткнуться на отторжение или испуг. И, все же, было то, что он хотел сделать. Всего лишь маленькая шалость, которую Ромка точно ему спустит с рук. Ничем не отфутболивая сказанное, Антон схватил его за грудки и слегка толкнул. Ромка обогнул пару ступеней, чертыхнулся. Антон шагнул вперёд, вынуждая отступить.  Ещё раз.  И ещё.  — Тоха..! Ромка сделал очередной шаг назад, потом ещё один, пока спина не встретилась со стеной подъезда. Взгляд его так и полыхал непониманием и легким раздражением. Штукатурка осыпалась под чужими лопатками. Антон шагнул ближе, перекрывая ему пространство, ладонь упёрлась в грудь, будто фиксируя. Глаза у него блестели от какой-то дерзкой решимости.  — Это ты попался, — выдохнул Антон со смешком.  Он и сам не до конца понимал, зачем это сделал. Возможно, потому что Ромка слишком часто оказывался тем, кто ведёт, и удерживает верхнюю позицию.  Тем, кто впечатывает в стену.  Антона это задевало. Не серьезно, конечно, но достаточно, чтобы чувствовать несогласие. Он не собирался давить или пугать Ромку демонстрацией силы, но обозначить себя казалось необходимым. По крайней мере, сейчас, в шуточной манере, просто чтобы проучить.  Ромка на мгновение застыл.  В его выражении вспыхнуло удивление, а следом проступила та самая, до боли знакомая искра, которая никогда не терпела чужого превосходства. И это раззадоривало. Почему-то било в голову.  Ромка медленно скользнул взглядом по Антоновому лицу, как если считывая настроение, и на его губах вдруг заиграла легкая усмешка.  Вместо того, чтобы вырваться, он чуть наклонил голову и посмотрел на Антона снизу вверх, внимательно и цепко. В этом одновременно читались признание чужой силы и немой вызов. Антон пытался выдержать этот взгляд.  Смотрел в ответ упрямо, почти вызывающе. Но чем дольше это длилось, тем сильнее ощущал, как сбивается дыхание.  В груди нагревалось, будто туда плеснули расплавленного воска. Мысли путались, а тело странно расслаблялось, как если противиться этому вниманию было бессмысленно. Антон почувствовал, как под его ладонью напряглась грудная клетка, как Ромка невольно втянул воздух глубже. Это ощущение взятой инициативы оказалось неожиданно пьянящим.  Он шагнул ближе, почти задевая Ромкино колено своим… Но Ромка не из тех, кто долго остаётся в положении ведомого. Резко, почти без предупреждения, он перехватил ход.  Ладони обманчиво спокойно скользнули по Антоновым рукам, пальцы сомкнулись на плечах крепче, чем ожидалось.  Одним рывком он поменял их местами.  Движение было быстрым, уверенным.  Жар прошелся по телу мелкими иглами. Спина ощутила холод бетона. Воздух выбило на секунду, но в глазах вспыхнул только больший азарт. Он не отступал. Не собирался. Ромкина ладонь упёрлась рядом с его головой, вторая удерживала за плечо… И хотя Антон не очень любил оказываться в положении ведомого, сейчас ему до абсурдного нравилось стоять вот так и ловить на себе Ромкин непроницаемый взгляд. Как же это ощущалось хорошо. — Ну всё, набегался? — хрипло усмехнулся Ромка, а затем Антон ощутил лёгкое прикосновение к макушке: Ромка неуклюже встрепал ему волосы: — Дурачина.  Антон сглотнул, но не отвёл взгляда. Внутри всё клокотало — и желание, и упрямство. Ему нравилось, что Ромка не отступает. Нравился этот стержень, этот протест, искрящийся в его глазах. Нравилось, что можно иногда так шутливо бодаться с ним. И от мысли, что сейчас ему все сходит с рук, хотя бы потому что Ромка в нем видит кого-то большего, становилось до смешного радостно.  Антон как только сегодня не наглел, сколько раз смущал Ромку, ставил в неловкое положение, огорошивал фразами, вел себя, как дурак. Он вдруг тихо рассмеялся, всматриваясь в чужое лицо, и медленно переплел их пальцы, едва нащупав Ромкину руку.  Голова сама собой привалилась к чужому плечу. Пускай они и в чужом подъезде, пускай дурачатся на третьем этаже, нервничая и рискуя оказаться пойманными на совершенно недружественных действиях, все же, Антон старался наслаждаться каждой минутой, проведенной с Ромкой.  По крайней мере, их прятали стены, плотные тени и весенний вечер.  — Чего ты смеешься-то? — не понял Ромка, но отстраняться не спешил, хоть и чувствовалось, как его тело снова заметно напряглось, — Дурака валяешь, а мне тебя терпеть, плешивого… — Да радостно мне! — отозвался Антон со смешком. Вот так каждый раз — стоит сумеркам настать, как искренность льется через край, — Что ты со мной дурака валяешь. «И что не шугаешься». Было нелепо думать, что простое напоминание о том, что между ними происходит, способно вызвать отторжение. И всё же Антон пока не умел до конца доверять этому спокойствию. Внутри всё ещё жила осторожность, не дававшая расслабиться полностью, словно счастье требовало «тишины» и аккуратности, чтобы не спугнуть его раньше времени. Антон поднял взгляд, посмотрел на Ромку внимательно. Хотелось все романтизировать, придавать значение всему, что между ними устанавливается, вплоть до того, как Ромка смотрит, как говорит с ним…  — Не пялься так, напрягаешь, — Ромка хмыкнул, небрежно закрывая Антону лицо ладонью. — Давай, выкладывай, какую дичь надумал. Едва Ромка убрал руку, и Антон посмотрел на него… Подъезд с осыпающейся штукатуркой и гулким эхом шагов будто стерся, превращаясь в безликую декорацию, утратившую всякую значимость.  В реальности оставался только он.  То, как Ромка стоял напротив, и как тусклый свет из узкого окна лестничного пролёта выхватывал контуры его лица, сглаживал резкость скул и добавлял чертам неожиданную мягкость. Антон будто разрешал себе редкую привилегию смотреть открыто и внимательно. Он запоминал едва уловимое движение губ, когда Ромка собирался что-то произнести, и в последний момент передумывал, его блуждающий взгляд… Внутри медленно разливалось спокойное, согревающее чувство, от которого хотелось улыбаться просто так, без повода и объяснений. — Да нет… — Антон качнул головой и произнёс честно, но в груди заколотилось спешно: — Просто подумал, что мне очень нравится это наше «что-то».  Ромка растерялся, а затем проговорил благоговейно:  — Да уж, попривыкнуть бы. Антон ляпнул почти глупо:  — А ты хочешь?  Ромка фыркнул и странно отшутился: — Не, ну харэ, хватит, — Антон зыркнул на него неодобрительно, — И так из меня много выдавил, не проси ещё, — Ромка улыбнулся, как будто этой фразой хотел заставить немного протрезветь, но тон был таким мягким, почти обманчиво вкрадчивым, что Антон путался, не совсем понимая, что Ромка хочет ему донести, — Для меня это всё просто… Ново. — Для меня тоже, — ответил Антон тише, на что Ромка непонимающе нахмурился:  — Так ты ведь рассказывал, что был кто-то ещё… Тоже Рома, — аккуратно подвел Ромка, явно намереваясь вытащить из Антона новую информацию.  Антон улыбнулся почти печально:  — Ага, был. — всякий раз, когда Ромка напоминал, в Антоне что-то тревожно жглось.  Ромка не наседал и не пытался вытрясти из него лишнего, но в его поведении чувствовалась ретивость. И Антон не особо препятствовал ему в этом.  — Мы с ним… Настолько похожи? — Ромке тяжело давались вопросы. Антон не солгал, но ответил в шутливой манере: — Почти не отличить.  Ромка подозрительно прищурился, и Антон постарался выдержать этот взгляд: — Ты опять меня запутал.  — И мне это нравится, — Антон расплылся в довольной улыбке, — но я ведь тебе пищу для размышлений даю. — Ага, пищу… — Ромка невесело усмехнулся: — Ты мне полмозга уже высверлил. — Да глупости, — Антон хохотнул, — Тебе же нравятся загадки. Вот и разгадывай.  — А подсказку дать?  Ромка шагнул ближе, и от этого короткого сокращения расстояния у Антона внутри всё вздрогнуло и затеплилось.  Хотелось прикосновений, простых и тёплых. Личных.  Ромка, будто уловив это по взгляду, остановился почти вплотную, и Антон невольно затаил дыхание, когда чужая ладонь взметнулась, скрылась за спиной, и пальцы осторожно утонули в его волосах.  Они дразняще скользнули к загривку, вызывая полчище приятных мурашек. Антон едва не вздрогнул, неловко поднял глаза, и Ромка, улыбнувшись, мягким, дразнящим полушепотом произнёс лукаво: — Нежности ему подавай…  От этой фразы что-то тяжёлое и горячее ухнуло вниз, а сердце забилось беспокойно и часто. Антон вдруг почувствовал, как вспыхивают щёки и мажет от желания прижаться. Ромка был слишком близко. Его дыхание обжигало кожу, смешиваясь с рваным ритмом Антоновых вдохов, и этот хаотичный сплав ощущений толкал его к единственному, до дрожи очевидному импульсу. Антон удержался.  Не без труда, но сознательно. Если бы Ромка был готов перейти грань, он бы не медлил. А сейчас всё только начинало обретать очертания, и торопливость могла всё смазать. Ромка, кажется, угадал, чего именно ему хотелось, и Антон успел пожалеть, что не сумел удержать это желание при себе. Всё было написано у него на лице, и Ромка это считал безошибочно, понял быстрее, чем Антон успел отвести взгляд. — Я хочу тебя потрогать. — сорвалось с Ромкиных губ внезапное и хриплое. Слишком откровенно честное.  Мысли заглохли, Антона на мгновение будто выстудило изнутри, а после — накрыло мягким жаром, словно кто-то резко распахнул перед ним дверцу раскалённой печи. Он понимал, что сейчас не время и не место для подобных порывов. Но Ромка смотрел на него с такой алчностью, что хотелось уступить сразу, без лишних слов и просьб.  Ему даже не нужно было ничего спрашивать.  Антон и без того хотел этого сильнее всего. — Трогай… — вылетело разбитое и почти жалкое.  Наверное, правильнее было бы остановиться, но рядом с Ромкой Антон неизменно терял всякий стержень. Особенно, когда тот о чём-то просил. Как тут устоять? Ромка словно нуждался в разрешении. Пусть осторожность никогда не была его сильной стороной, но с того дня, как он заявился к Антону с банкой варенья и налетел на него без объяснений, в нём будто что-то изменилось. Он стал заметно сдержаннее, внимательнее к чужим границам, как если начал всерьёз считаться с желаниями Антона. И всё же, похоже, Ромка прекрасно понимал: Антон, влюблённый в него по уши, едва ли смог бы ему отказать. — Я недолго… — голос Ромки стал тише, ломче, — Просто… Чуть-чуть.  Потрогать…  Чуть-чуть.  Прошли какие-то считаные часы, а между ними уже прорывалась избыточная дерзость, прикосновения опережали осторожность, а игра начинала приобретать опасные краски. Ромкино любопытство набирало силу, а Антон, не зная, как себя вести и где проходит граница дозволенного, лишь изнывал от неопределённости. Что вообще можно делать, а что — нельзя?  Тот шагнул к Антону, и внутри сразу разлился жар, когда Ромка молча пригвоздил его к стене. От внезапной тяжести этого движения у Антона на мгновение помутилось сознание. Глаза встретились с чужими, блеснувшими огнем в вечернем сумраке.  Чужие бедра вплотную прижались к его.  Тело в секунду нагрелось, как железо в кузне.  Из головы вымывало все мысли. Антон не мог отрицать, насколько сильно ему это нравится. Как его захватывает и как мажет от этой близости. Хотелось большего.  Как на поляне.  Но Ромка будто не спешил повторять подобный импульс, как если держал себя в узде.  Как если был… Не готов.  И потому Антон собирался брать всё, что ему давали сейчас. Ромка наклонился ближе и уткнулся подбородком в его плечо, будто в таком положении было удобнее скрыть лицо. Точно не стремился выдавать чувства, которые сейчас слишком явственно проступали в нём. Как вчера, когда выключил свет, прежде чем поцеловать в щеку.  Это вызывало щемящую нежность вперемешку с трепетом. Антону до невозможности захотелось укусить его за щёку — так бурно в нём кипели эти чувства. Всё ещё не верилось, что это происходит именно с ними. Сказать хотелось слишком многое, но мысли в голове то наваливались разом, теснились, перебивая друг друга, то вдруг рассыпались. Ромкины ладони скользнули под куртку, нащупали край футболки и одним уверенным движением вытянули её из пояса.  Ох… Это уже слишком.  От едва начавшейся нервотрепки тело слегка пробил мандраж.  И Ромкино, и его.  Антон послушно подставлялся под прикосновения, боясь лишний раз шевельнуться, лишь бы не спугнуть Ромкин повышенный интерес.  Холодные пальцы сразу легли на кожу.  Антон прикрыл глаза и затаил дыхание, позволяя себе вдоволь напитаться этим вниманием. Ромкины ладони были ледяные после улицы. Они прошлись по пояснице медленно, дразняще… Как же это остро воспринимается.  Под веками мелькала зарница. Антон никогда не думал, что станет настолько слаб к чужим прикосновениям.  Когда он сам трогает себя — контроль абсолютен, предсказуемость полная. А здесь, с Ромкой, всё иначе: каждое движение чужих пальцев кажется одновременно и наглым, и требовательным, и невероятно сладким. И нет возможности смягчить эффект, как раньше, с собой. Антон ловит себя на том, что внутренний сигнал тревоги переплетается с почти болезненным наслаждением, и он не может его заглушить.  Пришлось резко втянуть воздух ртом. А затем проследить и не смочь скрыть судорожной усмешки, когда Ромка ухватился за лямку и ловко стянул рюкзак с его плеча.  От этого движения в сознании Антона вдруг вспыхнула предательская мысль, будто его медленно и методично раздевают.  Он пытался её отогнать, но воображение уже успело зацепиться: в простом жесте вдруг чудилось что-то слишком личное, слишком откровенное… И оно обострялось.  Рюкзак глухо рухнул на пол, и звук прокатился эхом по лестничным пролётам. — Тише… — прошептал Антон, испугавшись шума, как Ромка тронул пекучим дыханием его ухо: — Здесь никто не живет. — и вызвал полчище мурашек на коже.  Так вот, почему Ромка осмелел. По-другому и быть не могло. Здесь безопасно. Во рту мгновенно стало влажно. Одна только мысль, что они стоят в темноте, совсем одни, ударила в голову, а кровь будто шумнее побежала в висках. Антон распахнул рот, норовя что-то произнести, но снова замер, стоило Ромке усилить прикосновения. Пальцы на мгновение задержались на выступающих костях, затем медленно скользнули вдоль позвоночника, и от этого движения по телу Антона пробежала дрожь, которую он уже не смог скрыть. И, судя по всему, Ромка чувствовал дикое удовлетворение, получая явный отклик на ласку. Нащупывал пальцами мурашки на коже, когда вызывал их у Антона, прислушивался к чужому дыханию, затаивая своё.  Впитывал, запоминал, замирал, когда Антон вздрагивал.  Хоть бы с ума не сойти сегодня.  Следовало бы умерить пыл, сбавить обороты, позволить чувствам улечься. Антон это понимал ясно и почти хладнокровно, но неукротимая тяга всё равно оказывалась сильнее любого самообладания. Сердце билось почти галопом. Как тут сохранять невозмутимость, когда так явно тяготели к нему.  И он сам тяготел тоже. Ромка провёл ладонями выше, к лопаткам, почти болезненно царапнул кожу ногтем. Антон только сильнее прижался к нему, стараясь продлить прикосновение, желая заграбастать ещё и ещё. Хочется ещё.  Руки потянулись выше, пальцы Антона небрежно зарылись в жесткие Ромкины волосы, и внутри всё загудело: тяжёлое, тёплое напряжение сдавливало грудь, наполняло ладони трепетом, а желание удержать его рядом становилось все более неукротимым. Ромка старался не трогать слишком резко, как в тот первый раз, будто сделал для себя какие-то выводы. Но всё равно время от времени в его движениях проскальзывала запечатанная в нем грубоватость. И Антон чувствовал, что на самом деле тому хотелось действовать куда жёстче. Ему казалось невероятным, что всё это направлено именно на него. Что Ромка сам тянется ближе, сам ищет повод коснуться. От этой простой мысли внутри поднималось почти безрассудное счастье. Такое юное и наивное, что Антон сам чувствовал себя тем, кем и являлся — подростком, получившим именно то внимание, о котором давно мечтал и даже не смел надеяться всерьёз. Хотелось повторять с придыханием: Рома. Рома. Рома... Ромка всё же не умел быть по-настоящему ласковым. Но за попытку, — пусть и короткую, — Антону всё равно хотелось его похвалить. Щупал кожу пальцами, заставляя шипеть на ухо. Как будто целенаправленно выбивал из Антона звуки, мутил голову сладкой истомой.  И ладони, вцепившиеся в Ромкины волосы, сжимали пряди с лёгкой грубостью, откликаясь на эту манящую резкость. Ещё…  Почему-то нравилась эта неосторожность. Пускай ненамеренная, но такая нетерпеливая и безудержная.  Антон хотел выкрасть все и сразу:  Больше, чаще, нежнее, грубее…  Они договорились считать, но не считали. То ли Ромка больше не нуждался в этом, то ли за этим скрывалось что-то ещё, о чём Антон пока не догадывался. Но думать совершенно не хотелось. Только ловить происходящее, концентрироваться на том, как его лапают, как пытают тело, вызывая исступленное ликование, норовящее довести его до края.  И все-таки полностью отдаться моменту не получалось. Антон думал о том, что ему невыносимо хорошо, и в то же время стыд оплетал его тугой проволокой.  От мысли, что он в темном помещении, что голодно тянется к рукам.  К мужским — жёстким, шершавым от работы в СТО, с натёртыми костяшками и тяжёлой хваткой. Рукам, в которых не было ни мягкости, ни осторожности, с потемневшими пальцами от машинного масла.  Мужским, но Ромкиным. Нега тяжело оседала в теле. Ромкина ладонь неспешно скользнула по его талии, и от этого, казалось бы, непритязательного касания, Антон непроизвольно вздрогнул, словно кожа под чужими пальцами внезапно обострилась до болезненной восприимчивости. Как же хорошо… Ромка постепенно смелел. Поначалу его действия были нерешительными и неуклюжими, но теперь в них угадывалось что-то другое. Руки всё ещё заметно дрожали, выдавая волнение, но двигались значительно увереннее, будто он уже не сомневался в том, что делает. Это было странно и по-своему поразительно. Ромка, ещё недавно избегавший чужих прикосновений, сейчас сам тянулся к нему, будто не мог себя пресечь. И Антон вдруг ясно понял одну простую вещь. Ромка хотел трогать именно его. Хотел так, как никогда не хотел никого раньше. Ни одноклассниц, которые строили ему глазки на переменах, ни девчонок с параллели, ни случайных знакомых с посиделок в школе. Ладони скользили по телу, задерживались на ключице, щупали шею, сжимали, пробовали, будто рвались отщипнуть кусочек за кусочком. Антон поддавался под этими руками легко, почти покорно, и Ромка, похоже, это улавливал. Он мял его, как мягкий пластилин.  И эта мысль обдавала жаром.  Ведь Антон был сейчас самым желанным.   Как же тяжело послушно принимать, запасаясь возом терпения, лишь бы не сорваться и не совершить глупость.  Во рту все иссохло. Антон прикусил изнанку щеки, пытаясь унять сбившееся дыхание, но всё равно подался ближе. Лоб сам нашёл Ромкино плечо, и он уткнулся в него, тихонько выдохнув. Щекотно и приятно. До невозможности. Его всего потряхивало, все сильнее нарастала жажда укусить Ромку, потрогать его, провести руками.  — Ром… — просипел он, но тут же захлебнулся воздухом.  Ладони под футболкой задвигались яростнее, проехались по ходящей ходуном груди, огладили живот, поднимающийся и опадающий от рваных вдохов и выдохов. Сердце таранило ребра, ладони становились влажными, дышать приходилось через рот.  Ему было так голодно, что он готов был издать непонятный скулеж — жутко хотелось большего.  — Рома… — протянул разбитое, беспомощное и скрежещущее.  Ромка, похоже, прекрасно слышал его. Он тихо хмыкнул у самого уха, и подушечки его пальцев дразняще скользнули выше по позвоночнику, будто пробежались по клавишам.  Футболка задралась почти до лопаток, и обнажённой спины коснулась холодная стена.  Мелкие сколы укололи кожу. Издевается.  Но это так хорошо. Шорох курток, Ромкино неровное дыхание, скольжение подошвы по треснувшей плитке, когда Антон соскальзывал и чужие руки пришпандоривали его обратно — всё это гулко отдавалось в ушах и лишь сильнее взвинчивало нервы. Стоило обмякнуть и отлипнуть, как чужая ладонь легла на горло и мягко, но настойчиво надавила на кадык, дернувшийся от жадного глотка кислорода, пригвождая обратно к бетону.  Из Антона словно выбило всякую осмысленность подчистую. Стало совсем уж горячо. Движение вышло почти властным — не грубым, но таким уверенным, что спорить с ним не хотелось. Тепло накатывало волнами, будто всё внутри расплавлялось и стекало вниз. Хотелось ответить тем же, притянуть Ромку ближе, провести руками по его спине, ощутить под ладонями ткань, плечи, шею. Антон уже потянулся было к нему, почти коснулся рукава куртки… Но Ромка мгновенно перехватил его запястье и, не глядя Антону в глаза, медленно опустил, как если не хотел, чтобы его трогали.  И в ту же секунду заставил оторопеть. Поначалу Антон даже не понял, что произошло.  Ведомый всплеском страсти, с оловом в голове вместо мыслей, разнузданный и утопленный в горячности, ему хотелось соприкоснуться.  Решил снова попытаться, но Ромка повторил тот же жест — перехватил его руки и мягко отстранил. И тем самым остужал нарастающее томление.  Что не так… Антон поначалу только наблюдал, как Ромка удерживает его запястье.  Несколько секунд он стоял неподвижно, будто действительно собирался смириться со своим положением. Но упертое упрямство уже зашевелилось внутри. Он медленно высвободил руку, не дёргаясь и не спеша, словно проверял, позволит ли Ромка это сделать.  Позволил.  Но стоило ещё раз попытаться дотронуться, как Ромка снова перехватил его руку. И на случайность это уже никак нельзя было списать. Ромка будто нарочно уклонялся от Антоновых прикосновений, словно остерегался их. Почему — было непонятно, но это сразу же вызвало беспокойство. Ну не чувствует же Ромка отторжения?  Легкая тревога подступила к горлу. Это нечестно.  Антон уже почти по-глупому тянулся к нему, на этот раз без прежней осторожности.  В его движениях появилась резкость, почти раздражённая настойчивость, нарочно проверяя, сколько ещё раз Ромка попытается его остановить. И, судя по всему, своим натиском и давлением тоже начал действовать на нервы.  Однако отступать не хотел.  Когда Антон попытался провести руками по животу, Ромка тихо выдохнул сквозь зубы, но вместо того, чтобы снова отстранить, лишь коротко перехватил запястье в воздухе и на секунду сжал. А после, не церемонясь, потянул вниз молнию на Антоновой куртке. Звук вышел неожиданно громким в тишине. Куртка распахнулась, холодный воздух скользнул под одежду. Антон даже не успел ничего сказать.  Он всё ещё тянулся к Ромке, почти раздражённо цепляясь за него пальцами, стараясь сжать плечи, протащить ладонь по шее и ключице, когда тот вдруг наклонился ближе и небрежно оттянул ворот футболки. Антон, полностью увлеченный своей жадной горячностью, не хотел только получать, потому продолжал напирать. И вдруг… Голой кожи коснулся короткий горячий выдох, вызвавший россыпь мурашек, прокатившийся по загривку.  Антон сжал Ромкины плечи, хотел проверить, что он собирается сделать… И в следующий момент зубы больно сомкнулись на его плече. Антон беспомощно распахнул рот.  Вырвавшийся звук оказался чем-то между жалким скулежом и сдавленным стоном. Сквозь гул крови в ушах и пронизывающую боль он отчётливо ощутил, как Ромка хватает его за поясницу и притягивает ближе, впечатывая его в себя крепче.  Плотная джинса сильно натирала, собственная тяжесть больно уперлась в чужую ширинку. — Блять… — прошипел Антон почти ломко. По коже расползлась острая, горячая вспышка боли. Он невольно вздрогнул, пальцы рефлекторно сжались на Ромкиной куртке. От распалившегося ощущения некуда было деться. Плечо будто вспыхнуло, и дыхание на секунду сбилось. Антон тихо втянул воздух сквозь зубы, чувствуя, как место укуса ноет и горит одновременно.  И от этого странного сочетания — боли и жара, — внутри всё только сильнее закрутилось, будто этот резкий укус окончательно выбил из него остатки самообладания. И мысль, прозвучавшая в сознании, заставила щёки запылать: Антону понравилось. Даже если Ромка пытался его осадить, он почувствовал почти запретное удовольствие, и будто заглох в секунду. Зубы наконец разжались, и с плеча исчезло тяжёлое давление. Оно ещё несколько секунд будто помнило их след — участок колко пульсировал и саднил. Антон хотел было прошептать нечто бессвязное, как снова застыл. Чужая тень накрыла его почти полностью, перекрывая свет, сочившийся из окна. Ромка вдруг рванул ворот его футболки почти нетерпеливо, почти агрессивно. Ткань съехала ниже, слегка треснула под пальцами, обнажая ключицу, а стылый воздух подъезда коротко лизнул кожу. Холодный нос лениво ткнулся в плечо, будто смакуя... Последовал тихий, глубокий вдох, затем полный напалма выдох. И все... Антон уже не помнил себя от влечения, не думал о чем-то стороннем, насущном и неважном. Хотелось притереться, вжаться агрессивнее, поскуливая от боли, образовавшейся внизу. Было невыносимо стоять вот так, без шанса на разрядку. Терпеть и дохнуть от того, как выбивают воздух, как жалят касаниями, как втираются в плечо, бессовестно выдирая из него остаточную осмысленность. Чужие шершавые губы, походящие на тлеющие угли, мазнули по коже почти призрачно... Ох, блять... ...И зубы тут же впились в ключицу. Антона будто обдали ледяной водой, а следом — опрокинули в кипящий чан. Укус оказался не столько болезненным, сколько пекучим, и не таким жёстким, как тот, что пришёлся на плечо. Ромкины действия оказались слишком непредсказуемыми, почти интимными. Антон даже не сразу понял, что происходит. Он полностью огруз. Хотел повиснуть на нем, полностью обмякнуть и зайти чуть дальше... Но не мог. Шок смешался с блаженством. Это было странное ощущение — смесь терпкой боли и почти крамольного наслаждения. Кожу в последний раз тронул рваный выдох, и плечо ощутимо закололо под футболкой, ворот которой Ромка деликатно поправил. А в сознании Антона гремело раскатисто: Он тоже хочет укусить.  Почувствовать тот же контакт, вернуть жест, ответить тем же, сделать что-то своё, оставить след. Желание было острым, не терпящим задержки, переплеталось с наслаждением, и Антон ловил себя на том, что жаждет этого.  Ромка поднял голову, и их лица снова оказались почти вплотную. Антон дышал рвано, весь здравый смысл выветрился из его головы, хотелось всего и сразу, и потому не смог вовремя пресечь себя.  Хочу укусить.  Ладони, раскаленные до предела, легли на Ромкины щёки и с силой притянули его ближе. Ромка, похоже, сразу понял, к чему клонит Антон, но упрямо оставался неподвижным, словно врос в землю. Он стоял, как столб, не поддаваясь, и это только злило Антона, разжигая раздражение ещё больше. От напалма некуда было деться.  — Тоха… — медленно проговорил Ромка, надавливая на его плечи, чтобы слегка отстранить, и почему-то взвился моментально, — Нет... Антон ошеломленно замер, не совсем понимая, к чему тот клонит, а затем, кое-как распознав эмоцию на чужом лице, до него дошло довольно быстро: — Так я не… Я и не собирался. — он выпал в осадок, едва Ромка произнёс эти слова. Неужели он думал, что Антон всерьез намеревался поцеловать его насильно? — Я не этого хотел.  Но сам факт того, что Ромке претил поцелуй с Антоном — расстроил.  Конечно, дело было не в этом. Но всякий раз, когда Ромка отгораживался, замыкался в себе и не позволял Антону взять инициативу, это всё равно ранило. Хотя, по правде, следовало просто дать ему время. И Антон это понимал. Он был не против подождать даже несмотря на то, как сильно ему самому хотелось поступить иначе. Антон уважал Ромкины желания. Но разве это честно — самому тянуться к нему и при этом не позволять дотронуться в ответ? Почему Антону нельзя?  Ромка осторожно отстранился, и тлеющее негодование в Антоне начало постепенно разгораться. На секунду повисла короткая пауза. Недовольство росло. Ромка не позволял к себе подступиться, зато сам трогал с завидной охотой. И то желание, о котором Антон грезил весь день, Ромка бессовестно присвоил себе — укусил его без всякого стеснения. Антон, походивший сейчас на комок колючей злости, протянул руку, прежде чем успел как следует все обдумать.  Желание, которое весь день лишь глухо ворочалось где-то внутри, теперь вырвалось наружу и захлестнуло его целиком. Мысли путались, уступая место одному простому и упрямому стремлению — сделать то, о чём он так долго думал, к чему тянулся с самого утра. Пальцы небрежно зарылись в Ромкины жесткие волосы у основания шеи и крепко сжали.  В этом жесте уже не было прежней осторожности. Жеманство сейчас меньше всего занимало Антона. Более не сдерживаясь, он уловил блеснувшие в темноте Ромкины глаза… — То… И грубо дёрнул его на себя.  Тот болезненно охнул, и этот беспомощный, сорвавшийся звук, подействовал на Антона почти пьяняще — как валерьянка на кота, мгновенно сбивая остатки выдержки. Он даже не дал Ромке времени на осознание. Подался вперёд, приоткрывая рот, и в следующий момент впился в его щёку. …Улавливая следом сдавленное шипение. Тёплая кожа под зубами слегка поддалась, и Антон нагло сжал челюсти, словно мстя за всё то упрямство: за то, что отстранял, за то, что Ромка всё время позволял себе больше, чем было дозволено ему самому. Ромка попытался отступить, надавив ему на грудь. Но Антон чуть сильнее сжал волосы на затылке, сдерживая, как собачонку за холку, чтобы Ромка не смог ни отвернуться, ни оттолкнуть.  И, судя по всему, это внезапное проявление силы застало Ромку врасплох и на мгновение лишило привычной уверенности. Не смей. Ты тут не один. Они вели себя почти по-детски, и Антон прекрасно это понимал. Либо они оба начали забываться, либо переполнявшие чувства просто сорвали им крышу. А темнота только потворствовала, развязывая им руки. Вопросы то и дело вертелись у Антона на языке, и он непременно расспросит Ромку обо всём позже. Но сейчас Антон лишь отплатил ему сполна — чтобы тот больше не позволял себе так наглеть. Когда он медленно отстранился и поднял взгляд, то едва не оцепенел от вида чужого лица.  Пускай в сумерках было тяжело разглядеть черты, но глаза сумели выцепить движение и проследить за тем, как Ромка поднимает руку и прижимает ладонь к щеке.  Должно быть, Антон укусил слишком сильно. Разгорячённый, слегка ошалевший от всех этих жестов и слишком увлечённый Ромкой, он застегнул куртку, подхватил рюкзак с пола и закинул его на плечо так неуклюже, что едва не снёс Ромке голову. И сделал несколько быстрых шагов к лестнице, ведущей на этаж ниже, когда за спиной раздалось хрипловатое и громкое: — Тоха?!  Антон, полностью лишившийся воздуха и каких-либо внятных фраз, повернулся к Ромке. И безжалостно его перекривил:  — Рома? — а затем выпалил раздраженно и бессовестно громко: — Я домой! Сердце билось бешено. В таком состоянии ничего связного не вымолвишь.  «Нежности ему подавай». От нежности до грубости всего один шаг.  Твою мать. Таких откровенных слов Антон от Ромки точно не ожидал. Тот буквально выбил почву из-под ног. Темнота действительно вытворяет с людьми странные вещи: снимает защиту, распускает язык, облегчает мысли.  А когда рядом оказывается человек, к которому тянет так, что дыхание сбивается, самообладание разлетается окончательно. Башню сносит без остатка. Антон шагнул вниз по ступени, как вдруг ощутил, как пальцы Ромки оплели запястье.  Неловкость и острое смущение накрыли его разом, и Антон нервно прикусил губу. Смотреть на Ромку сейчас он избегал. Тот одновременно раздражал и будоражил такими чувствами, от которых самому становилось тревожно. Беспокойно от того, сколь легко он отзывался на каждое Ромкино прикосновение. Стоило тому приблизиться, провести рукой по спине или впечатать в себя, как внутри всё сразу наливалось тяжелым жаром. От этого становилось не по себе только потому, что это никак нельзя было подавить.  Хорошо, что Антон сегодня в куртке, можно подолом прикрыть все неудобства. Но ещё сильнее выводило из себя другое.  Ромка позволял себе трогать его, притягивать, касаться так уверенно, будто имел на это полное право. А вот Антону отвечать тем же не позволял. Стоило протянуть руку, как Ромка сразу пресекал его действия хоть и мягко, но настойчиво, будто ставил границы, которые нельзя пересекать. И Антон оставался стоять, сбитый с толку, вынужденный только принимать эту близость. Послушно подставляться под прикосновения, от которых кружилась голова и перехватывало дыхание. Антон не хотел, чтобы это было односторонне.  Он неохотно обернулся.  И взглянул на Ромку, который молча и сосредоточенно всматривался в его лицо. Губы были плотно сжаты, взгляд — глубокий, вязкий, словно затягивающий в себя. Он не разрывал зрительного контакта.  Только осторожно взял его ладонь и мягко провел большим пальцем по тыльной стороне руки.  Словно хотел тем самым… Приободрить? Извиниться? Или, может, объясниться?  Едва Антон успел уловить смысл Ромкиного жеста и позволить себе чуть расслабиться, как пространство перед глазами дрогнуло и реальность пошла рябью. Голос прозвучал глухо, будто из-под воды или из глубины старой телефонной трубки. — Ты злишься? Интонация была до жути знакомой. Антон уже слышал её раньше. Тот же мягкий, обволакивающий тон, вкрадчивый до липкости. — Не злись, Антошка. Тебе не к лицу. Перед взором вспыхнуло чужое воспоминание. Он давно научился распознавать это ощущение. Это были не его переживания. Это были фрагменты памяти хозяина тела, в котором он жил уже третий месяц.  Того Антона. И вот теперь чужая память всплывала обрывками, как кадры старой плёнки. Рука снова в чьей-то ладони. Тот же жест. Большой палец медленно проводит по тыльной стороне кисти. Но ощущение совершенно иное. Холодное. Липкое. От которого внутри стягивает.  Это не Ромка. Это другой. Незнакомый. И в то же время слишком близкий в этой чужой жизни. Лицо расплывалось. Мозг будто намеренно вымарал черты. Никакой конкретики, только смазанное пятно вместо человека. — Слушай… — Белый шум глушил остаток фразы. Там должно было прозвучать имя безликого. — Я тебе уже говорил, что мне такое не по нраву. Но ты… — Он видел, как тот Антон выдёргивает руку, как опускает взгляд, как сглатывает. — Ты себе только хуже делаешь. И ответ — тихий, почти шепчущий, но от которого леденеет позвоночник. — Нет. Я делаю хуже тебе. На мгновение Антон перестал понимать, где заканчивается чужая память и начинается его собственная. Только ощущение осталось чётким. — Почему ты так на мне зациклился? — Антон грубо утер глаза, голос слегка надломился. — Ты очень странно себя ведешь. Я не понимаю, что ты от меня хочешь.  Пауза тянулась слишком долго. Шёпот стал холоднее. — Я просто показываю, какой ты есть. — он протянул руку, голос снова стал бархатным, почти безобидным: — Ты просто сам не знаешь ещё, чего хочешь. — он замолк на секунду, а затем почти сладко произнёс: — Пойдем?  Сердце Антона заколотилось то ли от предвкушения, то ли от страха. Но он не колебался — сомкнул своей ладонью чужую.  Антон ощутил, как ветер треплет волосы, ощутил прикосновение, даже сердце заколотилось с той же силой, как здесь.  Лица нельзя было различить, но он готов был поклясться, что «он» сейчас… Улыбался. Торжественно. Ликующе. Как будто победил. — На какую станцию ты хочешь поехать сегодня?  Антон не колебался, хоть и боялся: — Войковская подойдет.  — Тоха… — зазвучало слишком реальное. Картинка оборвалась резко, будто кто-то выключил плёнку. Белый гул схлопнулся, темнота рассыпалась, и вместо безликого силуэта перед глазами оказалась облупленная подъездная стена, узкое окно между пролётами… И Ромкино обеспокоенное лицо.  Антон моргнул. Один раз. Второй. И только сейчас понял, что практически не дышал.  В ушах ещё звенело эхо чужих слов.  Он сглотнул, будто выныривая из собственных мыслей, и заставил себя вернуться в действительность. Под ногами снова ощущалась ступень, в ладони — чужое тепло. На этот раз вспышка памяти оказалась пугающе осязаемой. Антон почти физически чувствовал прикосновение, стылость пальцев незнакомца, и стоило сердцу того Антона в воспоминании сорваться в беспорядочный ритм, как его собственное тут же подхватило этот темп, будто они были связаны. В последние недели всё это притихло.  Образы больше не настигали его внезапно, не выбивали почву из-под ног, хотя сам он порой намеренно ворошил их, словно проверяя, остались ли они при нём. Теперь же прошлое снова прорезалось слишком отчётливо. — Тох, — даже в темноте выражение Ромки можно было различить довольно хорошо, глаза наконец привыкли. Он обеспокоено смотрел на Антона и спрашивал почти робко: — Ты меня вообще слушаешь?  Антон тупо уставился на него, с запозданием возвращаясь к происходящему. К тому, что Ромка по-прежнему держал его за руку. Должно быть, тот успел что-то сказать за те доли секунды, пока Антоново сознание витало где-то в стороне. И только теперь, осознав, что мог пропустить нечто важное из того, что Ромка хотел ему сказать после всего случившегося, Антон почувствовал лёгкую панику, будто его внезапно лишили чего-то ценного. — Извини, можешь повторить? — рассеянно и поспешно попросил Антон и, к своему сожалению, тут же наткнулся на Ромкин взгляд, в котором уже сквозило огорчение. — Я прос… — Антон не договорил. Тот осторожно разжал пальцы, отпуская его руку, и Антон сразу ощутил, как по ладони скользнул прохладный воздух, унося с собой остатки Ромкиного тепла. — Нет, не думаю, что смогу, — Ромка засунул руки в карманы штанов, сомкнул губы.  Антон не до конца понимал, что произошло. Что именно он пропустил в ту секунду, пока воспоминания целиком завладели его сознанием? Однако изменившееся настроение Ромки безошибочно подсказывало, что он счёл такое поведение пренебрежительным по отношению к своим словам. — Ром, ты просто повтори… — Антон попытался подступиться, но Ромка будто закрылся:  — Не, такое… Правда не смогу, — он хмыкнул безрадостно, но обиженным не выглядел. Просто немного расстроенным, — Да и не особо хочу. Может, в следующий раз. В следующий раз.  Антон выпал в осадок.  Если уж Ромка с трудом выдавил из себя те слова, вряд ли он станет повторяться. Это же Ромка. Из него и так приходится тянуть признания чуть ли не силой, а добровольно он редко возвращается к тому, что уже решился произнести. Это царапало куда сильнее, чем он ожидал. Самым горьким было предположение, что Ромка мог воспринять его молчание за равнодушие. Будто Антон поставил что-то иное выше его слов. А он ведь просто провалился, на мгновение выпал из происходящего.  Даже прежнее недовольство отступило на второй план. Теперь Антона тревожила мысль, что Ромка мог неправильно его понять. А уж этого он точно не хотел. Когда они вышли из подъезда, прохладный вечерний воздух ударил в лицо и немного прояснил голову.  Пульс постепенно выравнивался, но внутренняя сумятица никуда не делась. Антону хотелось что-нибудь сказать, разрядить повисшую между ними паузу, однако слова упрямо не складывались.  Он не понимал, с чего начать и как аккуратно выправить неловкость, не касаясь того, что только что произошло. Мог бы попытаться объяснить всё, извиниться за свою отрешённость, но Ромка вряд ли понял бы. Да и сам Антон не был до конца уверен, вправе ли делиться подобным. Не станет ли ему снова плохо? Может, попробовать сказать об этом завуалированно? Но в одном Антон был уверен наверняка: судя по обрывку воспоминания, в самом начале тому Антону действительно нравилось проводить время с тем самым неизвестным «П».  Он шел за ним почти без сопротивления, словно добровольно позволял увлечь себя. Может быть, потому что сам тогда был растерян и искал опору. А может, потому что «П» умело спутывал ориентиры, подменял тревогу вниманием и заставлял сомневаться в собственных ощущениях. Сведений по-прежнему не хватало. Картина складывалась из редких, резких вспышек, которые на время затихали, а затем возвращались снова. И каждый раз это происходило после того, как Антон открывал дневник и вчитывался в чужой аккуратный почерк. Теперь ему начинало казаться, что он улавливает закономерность. Словно воспоминания не возникали случайно, а отзывались на прикосновение к прошлому, как рана, которую колупают снова и снова. — Ты злишься? — Антон поравнялся рядом, поправляя сбившуюся лямку рюкзака на плече. Ромка шел непривычно быстро, — Ром, да я же не хотел так… — Антон постарался как следует подбирать слова, — Ну Ром… Ромка повернул к нему голову, посмотрел на него задумчиво, и Антон едва сдержал в себе позыв рассмеяться, когда завидел покрасневшую от укуса щеку. Тот, вздохнув, озвучил: — Я не злюсь, — он качнул головой, слегка сбавив шаг, — Я думал, что это ты злишься.  Антон остолбенел.  Отчасти Ромка был прав. Антон действительно злился, но теперь эта злость поутихла и уже не тревожила его так сильно. Однако…  Стоило ли в такой момент лгать? Или лучше сказать всё прямо, пока это не осело внутри тяжёлым комом? А с другой стороны… Ситуация не казалась такой уж критической. Антон постарался произнести как можно убедительнее:  — Не злюсь. — и добавил тверже: — Злился, конечно. — полуправда — тоже хорошо, — Но ты свое получил. Так что уже не злюсь.  С каждым разом становилось всё труднее понять Ромку и заставить его облечь свои мысли в слова. Давить Антон не хотел и не собирался, но ещё вчера он пытался обсудить важные вещи, связанные с Ромкиными травмами. И от которых Ромка счел правильным отшутиться.  Но Антон, кажется, начал догадываться, почему. Может, и не до конца, но будто нащупал какую-то нить. Ромка ведь признался, что на поляне ему было не по себе, пока Антон не отвлёк его разговором и не предложил посчитать до тридцати, чтобы тот успокоился. Сейчас же, пока Ромка всё ещё оставался уязвимым, он явно не горел желанием продолжать это с обеих сторон. Поэтому и попросил разрешения, но при этом не позволял Антону отвечать ему тем же. Чем больше Антон об этом думал, тем хлеще все путалось в голове.  Вот почему это важно. Чтобы Ромка говорил прямо — когда можно, а когда нельзя. Иначе Антон, совершенно дезориентированный и не понимающий, как себя вести и как прикасаться, будет чувствовать себя крайне одиноко. Потому что Ромка, похоже, пока не был готов подставляться под его ласки. Если оглянуться на всё произошедшее, становилось ясно: после поляны Ромка ни разу не попросил прикоснуться к себе. И, что не осталось от Антона незамеченным, когда Ромка был готов рискнуть, он сам дал об этом знать.  Сказал: «потрогай меня».  А сегодня зазвучало почти противоположное: «я хочу потрогать тебя».  Он просто не привык к ответной нежности.  И если всё дело было в этом, Антон мог это понять. С Ромкой всегда было непросто, но всё же хотелось, чтобы тот доверял ему чуть больше и иногда уступал инициативу. Чтобы позволял себе спокойно принимать близость и получать от неё удовольствие, а не отдавался один. Но Антон ведь знал, на что подписался, поэтому поздно было креститься.  И он от этого уже не откажется.  И хотя сейчас он находился в таком состоянии, что готов был принять что угодно, лишь бы сполна насладиться Ромкиным вниманием, все же, здравый смысл все ещё оставался при нем, поэтому на такие вещи он был вполне способен смотреть трезво.  Но…  Он глянул на Ромку, щека которого все еще пылала от укуса: рассеянного, задумчивого.  …Сейчас тревожить его неудобными вопросами не было никакого стремления.  Ромка, ощутив пристальное внимание к себе, улыбнулся слабо, но очень ласково.  И Антон снова превратился в киселек.  — А на что злился? — поинтересовался Ромка, определенно догадываясь, но явно желая избежать прямого ответа.  Он был встревожен. Это было заметно по его походке, по рукам, тянущимся к карману штанов, чтобы закурить. По весьма задумчивому, потяжелевшему выражению.  Его голова тоже была забита переживаниями и без Антоновых стараний. — Кусаться не надо было. — солгал Антон, поморщившись от боли, когда лямка рюкзака натерла саднящую кожу, — Было больновато. Невозможно было не заметить.  Сначала Ромка будто вспыхивал рядом с ним, — в темноте подъезда, у него дома, на поляне, — где никто их не видел и не слышал. Чувствуя себя в безопасности, он позволял себе больше. Прикосновения становились смелее, слова — резче, в движениях прослеживалось желание, от которого у Антона кружилась голова. Но стоило всему закончиться, стоило выйти из дома, сделать шаг к лестнице или переступить порог подъезда, как что-то в Ромке неумолимо менялось. После любого импульсивного поступка… Ромка замолкал. Будто начинал быстро и воспаленно прокручивать всё произошедшее, и в его взгляде неизбежно проявлялся оттенок горькой печали, когда Ромка перебирал собственные поступки, примерял их к каким-то внутренним правилам. Критиковал. Наверняка он сейчас именно это и делал. Обдумывал каждое движение. Каждый жест. Каждый порыв, которому позволил произойти. Что разрешил себе, что снова поторопился.  И, скорее всего, ругал себя. Антон почти не сомневался, что в такие моменты Ромку накрывал стыд. Не лёгкий, и точно не неловкий, а въедливый и ядовитый.  Стыд за то, что рядом с Антоном он не всегда мог держать себя в узде. Что иногда срывался, позволяя себе слишком много. Заходя все дальше… Особенно наедине. Внутри Ромки будто постоянно сталкивались два противоречия. Одна — жадная, тянущаяся к Антону без всяких оглядок. Другая — жестокая, привычная, выросшая из тех правил и людей, среди которых он рос. Та самая внутренняя неприязнь к тому, что он сам чувствует. И эта борьба была заметна. Пока они оставались в темном подъезде, среди облупленных стен, Ромка словно чувствовал себя свободнее. Там ведь всё казалось проще, будто временно отрезало их от всего остального мира. Но стоило выйти наружу — реальность наваливалась сразу. Улица, дома, окна, люди, которые встречались на пути. Все это напоминало о том, кто он есть.  И вместе с этим на Ромку снова опускался груз. И вся его недавняя игривость теряла силу. Она не исчезала совсем, но в ней появлялся другой оттенок — взрослый. Печальный, загнанный собственными установками.  Будто снаружи ему снова приходилось становиться тем, кем его привыкли видеть. И кем он «должен» быть. Антона жутко это расстраивало, и потому он просто не мог сейчас ни расспрашивать, ни требовать от него многого.  Ромка и так давал это «много». От каждого проявления нежности Антон будто растворялся, не желая портить те редкие, тёплые моменты, которых наконец удалось добиться. Поэтому на сегодняшнее он закроет глаза.  И постарается войти в Ромкино положение.  — Извини, — прошелестел Ромка, точно ощущая вину за сделанное: — Не хотел так…  Антон вздохнул.  Сейчас углубляться в произошедшее было бесполезно. Им обоим нужно остыть, переварить всё и обдумать позже. Тянуть из Ромки какие-то слова сейчас не имело смысла — он явно не настроен говорить. Антон, пройдя с Ромкой несколько тяжелых шагов, все же нашелся со словами, и спешно за них зацепился:  — У тебя щека красная.  Ромка тут же смешно вспылил:  — И по чьей же вине? — нахмурился он, и с этим красным пятном на лице стал выглядеть ещё уморительнее. — Ты меня со всей дури цапнул.  От этого искреннего возмущения в голосе, Антон едва не расхохотался. Но ему правда было жаль, что умудрился укусить так сильно. На топливе бурных эмоций и не на такое был способен.  — Извини, — вышло почти искренне. Антон был рад, что Ромка не злится за этот глупый импульс, — Я не планировал так сильно.  Ромка кивнул, а затем ответил: — Да и хер с ним. — Антон посмотрел на него вопрошающе, — Отхватил, что заслужил.  Намекнул на укус.  Плечо все ещё ныло. Антон надеялся, что Ромка по глупости не оставил след, действуя опрометчиво.  Обсуждать это не хотелось. Было стыдно и как будто уже неуместно. Странно. На лестничном пролете так не ощущалось. И Ромка тоже, судя по всему, разделял его переживания.  Нужно было срочно поменять тему, и Антон начал расторопно вспоминать, о чем вообще хотел спросить и что желал узнать.  Мысль пришла практически сразу, и он жутко обрадовался этой находке, потому что от любопытства кусал изнанку щеки ещё в актовом зале.  Нужен был кто-то умный. Кто-то, кто, возможно, разбирается в таких вещах. Конечно же не факт, что Ромка сможет дать ответы на его вопросы. Однако стоило попытаться.  — Рома, слушай, я спросить хотел… — Антон замедлил шаг, Ромка — вместе с ним, — Бывает же, что на бумаге написано что-то, а текста не видно. Чем так можно написать вообще? Ромка сначала только нахмурился, пытаясь понять, к чему тот клонит. — В смысле, не видно? — его явно сбила с толку внезапная смена настроения.  Антону нужно постараться объяснить более внятно и понятно:  — Ну вот вообще. Чистый лист с виду. Пустой совсем, — разжевывал он как умел, — А текст там есть. Просто вот не видно его.  Ромка фыркнул. — Шпионские приколы какие-то, что ли? Антон пожал плечами. — Может быть. — он качнул головой, — Я не знаю, потому у тебя спрашиваю.  Ромка на секунду задумался, затем почесал затылок и начал всерьез перебирать варианты:  — Ну… Лимоном пишут, вроде. — он вскинул взгляд к небу, явно вспоминая как можно точнее, — Сок выжимаешь, пишешь, — он провел рукой по воздуху, словно выводя на нем невидимые буквы, — потом нагреваешь — и буквы вылезают. Антона захлестнуло любопытством, и он с удивлением спросил: — Нагреваешь? — Ну да. — Ромка продолжал назидательно, — Над лампой или утюгом. В школе нам кто-то показывал. Типа секретные письма, — он хмыкнул. — Детский сад, короче. Антон кивнул. Это и правда звучало разумно. Сам он до такого, пожалуй, не додумался бы. Наверняка где-то уже слышал об этом раньше, просто сейчас голова пустовала. А вот Ромка неожиданно серьёзно подошёл к его вопросу, даже видно было, как он напрягся, пытаясь сообразить. Ромка вдруг прищурился. — Погоди… А тебе это зачем? — Да просто интересно. — спешно оправдался Антон, но Ромку это не очень убедило.  — Ага, — протянул тот недоверчиво. — Просто так ты у меня про всякие чернила не спрашиваешь. Антон постарался выдержать его испытующий взгляд. Вроде, получилось.  Ромка, вздохнув, ещё немного подумал и добавил: — Ещё молоком вроде пишут. Или уксусом. Тоже нагреваешь — и буквы появляются. Антон кивнул, делая вид, что это обычный разговор. — Интересно… — он вздохнул и благодарно улыбнулся: — Спасибо. Я просто фильм недавно смотрел детективный. Очень интересный. Я его не смог досмотреть только… — врать получалось на удивление легко, — И вот там как раз использовались невидимые чернила, а я так и не узнал, как они проявляются. Мне кажется, там как раз лимоном писали…  Ромка посмотрел на него с толикой подозрительности, но, видимо, объяснение Антона его более, чем удовлетворило, поэтому не стал ни о чем расспрашивать.  Это радовало.   Оставалось дойти до дома и проверить, проявятся ли чернила от тепла. Свет фонарей разливался по асфальту мутными лужицами, подсвечивая трещины и выбоины, знакомые с детства. В окнах редких двухэтажек и старых трёхэтажных домов зажигались жёлтые прямоугольники. С одного двора тянуло жареной картошкой, с другого — дымом и мокрой древесиной. Где-то хлопнула калитка, кто-то окликнул ребёнка, и всё это растворялось в густеющем сумраке. Ромка разговорился только спустя минут пять безмолвной ходьбы. Неловкость слегка отпустила, тревожные мысли притихли, и Антон позволил себе вдоволь разболтаться.  Пускай неурядицы все ещё заставляли переживать, и произошедшее на этаже вызвало россыпь вопросов, все же, хотелось расслабиться.  Ромка говорил о тете Жене без особой сентиментальности, но в его голосе всё равно слышалось нечто теплое и ласковое. Рассказывал, как она годами работала в теплице — вставала затемно, возвращалась поздно. Работа была тяжёлая: летом духота, под стеклом было невыносимо, зимой холодно, руки постоянно в земле, спина ноет.  Но, по словам Ромки, она всё равно умудрялась находить в этом какие-то свои маленькие радости — приносила домой первые огурцы, показывала, какие помидоры уродились, а Ромка их с большой охотой уминал.  Поделился тем, как Соня встречал его у калитки, как носился по двору, как однажды утащил у соседей ботинок и потом гордо таскал его по участку, как трофей. А потом разговор как-то сам собой перешёл к Павлу Владимировичу. — Он, короче, маме в больницу цветы таскает. Каждый раз. — Ромка, судя по тону, относился к этому уже куда спокойнее, будто постепенно принимал, — Что за тип… — И что, все ещё бесит? — невинно поинтересовался Антон, широко заулыбавшись.  — Да нет, — Ромка поморщился. — Пусть носит. Мама хоть улыбаться начала. А то лежит там с этой своей пневмонией… бледная вся была. А сейчас ничего, вроде даже повеселела. Потом тема вообще зашла про еду.  — Кстати, пельмени варёные — вообще дрянь. — Ромка скривился.  Антон вскинул брови, упустив момент, когда Ромка вообще так быстро перекочевал с темы на тему.  — В смысле? — Ну вот эти, — Ромка махнул рукой, — сваренные. Размазня. Я их жарю. Антон оказался захвачен любопытством:  — Как это? — На сковороде. На сливочном масле. — Как по пальцам объяснял Ромка. Несмотря на то, что Антон был полным нулём в готовке, он всё равно был благодарен Ромке за то, что тот терпеливо всё ему разъяснял. — Сначала немного поджариваешь, чтобы корочка появилась, потом добавляешь соль, перец, сметану… — Антону будто зачитывали рецепт с листа, — Если ещё сыр добавить, — он мечтательно прикрыл глаза, — Охуенно. Пельмешки заебись на вкус становятся. Я ещё люблю в кавказский кетчуп макать, остренький.  Антон невольно сглотнул. От одного описания у него вдруг предательски заурчал живот, и он только фыркнул, понимая, что теперь точно будет думать о пельменях до самого дома. Затем Ромка начал увлеченно рассказывать о рыбалке.  Объяснял, как выбирают место у воды, как насаживают червя на крючок и закидывают удочку подальше от берега. Говорил, что потом остаётся только молча сидеть и следить за поплавком, пока тот не начнет дергаться. В этот момент главное не зевать: подсечь вовремя и аккуратно вытянуть рыбу, чтобы она не сорвалась. — И что, вы вот так сидите и пялитесь на поплавок часами? — скептически протянул Антон, не особо воодушевленный идеей сходить на рыбалку.  Ромка хмыкнул, слегка повеселев:  — Ну да. А ты как думал? — Антону нравилось наблюдать за тем, как его настроение приходит в норму, это радовало, — Там терпение нужно. — Потрясающее занятие, — кивнул Антон саркастично. — Смотреть на кусок пенопласта и надеяться, что он шевельнётся. Ромка возмущенно открыл рот, а затем, длинно выдохнув, подколол:  — Сразу видно — городской, — фыркнул Ромка, и Антон почти оскорбился, но тот продолжил быстрее: — Ты бы через полчаса начал ныть, что комары кусают и зад болит. Ромка был прав: терпением Антон похвастаться не мог. Скорее всего, рыбалка ему бы тоже не пришлась по душе — одно только насаживание этих червяков на крючок уже казалось сомнительным удовольствием. — Через полчаса? — Антон нервно усмехнулся. — Я бы через десять эту удочку бросил. — Может реально тебя на рыбалку не брать? — отрезал Ромка со смешком, — Ты же там всех рыб распугаешь своим нытьём. Антон закривлялся. — Конечно. — он театрально распахнул глаза и сфальцетил: — Рыбы такие: «О нет, Антон пришёл. Всё, расходимся». Ромка рассмеялся и пихнул его.  Диалог шел ровно, и это облегчало голову, снимая с Антона нагромождение в виде тревожных предположений.  Ромка улыбался, смеялся, много шутил, что было довольно непредсказуемо после случившегося, но особенно желанно.  Антон вслушивался в его рассказы и поглощал информацию очень охотно, дрейфуя между темами.  — Меня совесть грызет, — признался Ромка, тупясь в землю. Антон посмотрел на него вопросительно, и Ромка почти что взвыл: — Да с Сашей пиздец. Я никак подступиться не могу… Не смотри так, — кисло заметил Ромка, на что Антон постарался улыбнуться:  — Как? — Как будто подраться хочешь, — хмыкнул Ромка, — Дурень. Антон закатил глаза. Он ничего против Саши не имел ни в коем случае, но иногда в нем и правда могла взыграть эта глупая ревность, стоило Ромке только упомянуть её вскользь.   — Так в чем дело?  Ромка даже замедлил шаг, бросил на него ещё один быстрый взгляд, чуть прищурившись, будто пытаясь прочитать по лицу, всё ли в порядке. И только когда Антон отреагировал спокойно, Ромка заметно расслабился: — Да мы давно уже не говорили, — Ромка вздохнул. — Я её тогда нормально так задел… Вот она и морозилась. Я, конечно, пытался как-то замять, но она будто воды в рот набрала. Это было ожидаемо. На месте Саши Антон бы тоже закрылся. Да и пытался уже, и где он теперь?  — Может, потому что ты ей надежду дал? — предположил Антон вполне разумную вещь, — Ложную.  И это вполне логично.  Ромка подозрительно сузил глаза:  — И все-таки ты тогда все подслушал. — Ромка расплылся в широкой улыбке, — Ушастый.  Шуточная попытка пристыдить подействовала на славу. Антону действительно стало неловко за то, что тогда он не смог унять своё любопытство и услышал то, чего не следовало. — Извини. — Антон хохотнул, подняв руки в примирительном жесте, — Но не все! Что успел… Поздно было спохватываться: Ромку уже разобрал задор, в голосе зазвенела игривая насмешка, будто он поймал Антона с поличным. От этого жар кусал щеки.  — Чебурашка ты. — шутливо кольнул Ромка, и под неловкий смешок Антона спокойно продолжил: — Ну и вот… С того дня, как на физре говорили, больше мы не пересекались особо. — в голосе звучала тоска, — Да и она желанием не горит. Ситуация выглядела не самой простой: Ромка сам дал Саше надежду, а потом же её и обрубил, сославшись на то, что скоро уедет учиться в другой город. Неудивительно, что она обиделась. В таком положении любые пустые оправдания только сделали бы хуже. Антон медленно выдохнул, стараясь собрать мысли во что-то более внятное. Ему казалось, что единственное, что здесь действительно может сработать, — это честность. Антон посмотрел на Ромку и чуть нахмурился. По-хорошему, подумал он, Ромке стоило не оправдываться и не пытаться сгладить всё нелепыми шутками, а сказать прямо, что он повёл себя глупо. И что ему важно сохранить с Сашей хотя бы нормальные отношения, если уж по-другому не выходит. Она ведь злится не столько из-за сказанного, а от того, что чувствует себя обманутой. И если Ромка правда хочет помириться, то, возможно, ему придётся просто прийти и сказать об этом прямо, без всякой канители. — Может, потому что стоило тогда нормально все объяснить, а не чушь про другой город нести? — выгнул бровь Антон. — Будь просто честен с ней, и она тебе все простит.  — Честность — не всегда работает, — взвился Ромка моментально, а затем, присмотревшись, качнул головой и протянул со вздохом, — Н-да, как бы она взревела, если бы узнала, на кого я её променял.  Фраза застряла под рёбрами и начала медленно разрастаться теплом, от которого неловко становилось даже смотреть в сторону Ромки.  Щёки предательски налились жаром, а взгляд сам собой ускользнул куда-то вперёд, на дорогу, на облупленный забор, лишь бы не выдать себя слишком явной реакцией. Хотелось одновременно рассмеяться, отмахнуться и… услышать это ещё раз. Антон кашлянул, будто прочищая горло, и постарался вернуть себе привычную невозмутимость. — Что значит «променял»? — почти возмутился Антон. Вечер делал их очень разговорчивыми и открытыми. Радовало, что Ромка старается быть инициативным, — Она тебе вообще нравилась?  Они медленно шли вдоль тёмной улицы, где фонари светили через раз. Ромка то пинал мелкие камни носком кроссовка, то засовывал руки в карманы, то вытаскивал одну, чтобы нервно провести по волосам. Слова давались ему не так уж легко, хоть и звучали грубовато. — Да нравилась, чё уж, — буркнул он, глядя куда-то в сторону, будто говорил не Антону, а ближайшему столбу. — Но не так, чтоб прям всё, капец, любовь до гроба. — он театрально замахал руками, закривлялся слегка, — Сначала думал, ну а чё, можно попробовать. Все же орут это своё «попробуй, поймёшь». — Он хмыкнул, резко пнув камешек, который улетел в темноту. — А если я не пойму? — голос стал чуть растерянным, взгляд перестал излучать озорство, — Или пойму, что не то? Мне чё, потом морду кирпичом делать и встречаться из жалости? Я так не умею. — он вдруг посерьезнел, — Да и Сашка нормальная, хорошая. Зачем её мурыжить? Я ж не сволочь какая. — Он наконец посмотрел на Антона, взгляд короткий, цепкий, — Я лучше сразу отвалю, чем потом человеку мозги полоскать буду. Антон поймал себя на том, что смотрит на него чуть иначе. Не с тем восторженным жаром, как раньше, а с глубоким уважением. Ромка мог грубить, мог ляпнуть лишнее, мог казаться вспыльчивым и резким. Но в особенно сложных и щепетильных ситуациях он почти всегда оказывался осторожным. Он не играл с чужими чувствами. Если понимал, что не готов — отступал, даже если самому от этого было тяжко. Саша ведь не просто какая-то девчонка. Она с ним все детство провела. Дворы одни и те же, те же лавки, та же школа, общая компания. И Ромка не захотел бы ломать эту связь ради того, чтобы просто «попробовать». Ромка никогда не думал только о себе.  Он мог метаться, сомневаться, злиться, но когда дело касалось близких, в нём появлялась почти упрямая бережность. Он предпочитал попасть в неловкое положение, чем причинять кому-то боль. И от этого становилось спокойно.  Если Ромка так обходится с теми, кто ему дорог, значит, и Антона он не станет ранить легкомысленно. — Ты не переживай сильно, — Антон постарался поддержать, шагая рядом: — Я считаю, что все будет нормально. Но если ты никак к ней не попытаешься подступиться, потом тяжелее будет. Знаешь же, как бывает: чем дольше тянешь, тем сложнее потом все исправить.  — Да я попытаюсь ещё раз, куда денусь, — Ромка махнул рукой, уже вымотанный этим разговором. Возможно он долго находился в тревоге, — Серюсь просто, что все вот так тупо кончится. Да и сам виноват, че уж. Антон ободрительно улыбнулся, сжав его плечо. Ромка всегда умел находить нужные слова. Пусть сам он не считал себя особенно умным, пусть порой говорил грубовато и даже немного топорно — в одном Антон всё равно ему уступал: в умении разговаривать.  Не потому, что Антон был мямлей и не мог связать двух слов, вовсе нет. Просто у Ромки это получалось по-особенному.  Он общался так, будто каждый вокруг уже давно ему свой, закадычный. Стоило лишь начать разговор, и Ромка легко подхватывал любую тему, даже если сам в ней толком не разбирался. Он был удивительным.  Поэтому и перипетии с Сашей не станут для него помехой.  Они обогнули лес по знакомой тропе, где земля пружинила влажной рыхлостью. Апрель в посёлке был обманчивым. Днём тепло, почти по-весеннему ласково, а к вечеру воздух снова становился прохладным, тонким, с запахом сырой коры и молодой травы. Когда тропинка вывела их к последним домам, Антон первым заметил знакомый прямоугольник света. Окна его дома светились тепло и спокойно в густеющем сумраке. Где-то вдалеке щёлкнула калитка, затем снова воцарилась тишина. Антон посмотрел на свет в окнах, потом на Ромку. Он так настойчиво и почти с отчаянным усердием пытался отвлечь того от сегодняшних тревог и тяжёлых мыслей, что теперь ему хотелось понять наверняка, удалось ли это. — Тебе полегче? — спросил Антон, остановившись напротив. Поставленный вопрос как будто снова напряг Ромку, — Или ты все ещё..?  Возможно, не стоило сейчас об этом спрашивать, по новой разгоняя волнение, но уже поздно было сдавать назад. Ромка качнул головой:  — Тох, не знаю… — он будто заметался в себе, шумно выдохнул: — Это просто никуда не уйдет. Ромке даже необязательно было говорить об этом вслух. Антон и так понимал, и нередко напоминал себе, кем Ромка является на самом деле. С зависимостью от чужих взглядов и вечной настороженностью, порой доходящей до параноидальной тревоги. Антон непроизвольно нахмурился:  — Я знаю это, но мне так хочется тебя отвлечь… — он шагнул к Ромке, вглядываясь в его лицо, на которое падал свет от фонаря, — Хоть как-то.  — Тох… — Ромка потупил взгляд, затем снова скользнул по Антону почти испытующе: — Я не думаю, что проканает такое.  Слишком категорично.  Антон снова шагнул к нему, и Ромка, чуть поколебавшись, проговорил с нажимом:  — Тох, это правда никуда не денется. Я таким и останусь. Со своими тараканами. — он звучал так, будто обрубал на корню любые попытки дорваться: — Ты не починишь это. Это не царапинка, чтоб пластырь налепить.  — Я же говорю, что знаю это, — попытался перебить Антон, но Ромка непоколебимо продолжал:  — Я только недавно вообще начал соображать, что со мной происходит. И то всё мутно. — Ромка растер лицо ладонями, затем вскинул взгляд к небу, всмотрелся в темноту: — Я и дальше могу метаться. Могу психовать. Могу сам не понимать, чё у меня в башке. Я не стану вдруг уверен во всем. — фокус внимания снова сместился к Антону: — Тебе вот это реально надо? — он прищурился, — Без гарантий. Слышать это сейчас было особенно тяжело, когда между ними всё только-только начало выравниваться. И вдруг Ромка задаёт вопрос, нужно ли это Антону вообще. Серьёзно? Антон не собирался сдавать назад. Но и превращаться в человека, который только уступает и сглаживает углы, он тоже не хотел. Если они идут дальше, то оба должны идти. Не на одних поблажках и не на одних жертвах. Он сузил глаза: — А если я скажу, что нет? Уйдешь? Слова прозвучали резче, чем он рассчитывал, почти с вызовом, и уже в следующую секунду он пожалел о них. В голове мгновенно вспыхнула худшая из возможных картин: Ромка спокойно кивает, разворачивается и уходит, не оглядываясь, и всё обрывается на неловкой, глупой фразе, сказанной слишком гордо и слишком необдуманно. Ромка будто ошпарился об этот вопрос: — Нет. — ответил он твердо, и в груди зашевелилось волнительное чувство. Антон едва заметно выдохнул, стараясь не выдать, насколько сильно его только что качнуло. — Тох, ты, наверное, считаешь, что мне до пизды это все. Но мне это все дается очень… Непросто. — Ромка замолчал, шумно втянул воздух и глянул на Антона исподлобья. — Я не смогу, например, за ручки, сопли эти сладкие. Не моё это. Не вывожу. Но и сворачивать ничего не хочу. Не хочу, слышишь. — повторил он с чувством, — Я ж говорил: мне с тобой хорошо. Такого у меня вообще ни с кем не было.  — Даже с Сашей? — рискнул спросить Антон, со смешливым прищуром наблюдая, как на Ромкиных скулах заходятся желваки от еле сдерживаемого раздражения. Антон любил его доводить.  — Если б по-другому было, — медленно отвечал Ромка, будто хотел разжевать неочевидную для Антона вещь: — я б сейчас с тобой тут не стоял. И этот простой ответ вызвал трепет.  Стоило ли вообще отвечать на такую откровенность? По Ромкиному взгляду было ясно, что, пожалуй, нет. Он и без того сказал больше, чем обычно позволял себе. Слишком открыто, слишком по-настоящему. И сделал это, чтобы хоть немного заземлить Антона. Правда, вместе с этим он невольно переложил часть своих тревог и на него. И это странным образом не тяготило, а наоборот, грело. В этом было что-то доверительное. Пускай Ромка открывается медленно, по крупицам, выталкивая слова через упрямство и страх. Важно уже то, что он делится. Антон постарался ничем не выдать, насколько сильно Ромка влияет на его состояние. Как легко меняется его настроение от одного слова, от одного взгляда, от случайного жеста. Он старался оставаться спокойным, но прекрасно понимал, что давно уже зависим от этих мелочей больше, чем готов был признать. Всё это казалось слишком невероятным. Он никогда не позволял себе всерьёз рассчитывать на взаимность. Разрешал лишь осторожную надежду без гарантий, и ожидание чего-то без уверенности.  А сейчас эта надежда стояла перед ним в потёртой весенней куртке. Ромка не стал другим. Всё те же принципы, всё те же внутренние метания. Но он выбрал остаться. Воздух казался насыщенным, почти густым, как перед грозой. Сегодняшняя ночь явно не пройдёт спокойно. Антон будет лежать в темноте, раз за разом прокручивая этот разговор, проверяя его на прочность, словно боясь, что к утру всё рассыплется. Но сейчас Ромка стоял рядом. И этого было достаточно. Тот приоткрыл губы, и проговорил с улыбкой: — Все, иди, а то так проторчим тут до утра. Тебя, думаю, уже давно хватились.  Я не хочу уходить.  Хочу ещё немного с тобой побыть.  Хотя бы чуть-чуть. Желание остаться в этом мгновении было сильным, но часы давно намекали, что пора остановиться. Заставлять Ромку стоять здесь дольше было бы эгоистично. Тем более сейчас, когда окончательно стемнело. К тому же мама наверняка уже ждала Антона дома, прислушивалась к шагам за дверью и не понимала, где он пропадает так долго. Мысль об этом отрезвила, возвращая к реальности. Вечер нельзя было растягивать бесконечно, каким бы тёплым он ни был. Антон сглупил: протянул руку не подумав, и ляпнул дурацкое, неловкое: — Да, пока.  Ромка, явно не увидев в этом жесте ничего зазорного и странного, протянул руку в ответ и пожал её под напряженным взглядом Антона:  — Давай, Тох. Скоро свидимся.  И правда. Очень скоро.  Антон улыбнулся напоследок и первым ослабил хватку.  Он не хотел отпускать, но понимал, что пора. Отступив пару шагов, все ещё всматриваясь в Ромкино лицо, а затем отвернувшись, он прошествовал в сторону дома. Очень неохотно и нерасторопно.  Как же глупо вышло с рукопожатием.  Разве он не мог позволить себе чуть больше обычного соприкосновения руками? Или не стоило спугивать резкими движениями, когда Ромка и без того старается изо всех сил?  Антон упрямо жевал губу, думая об этом.  Он не хотел так прощаться.  А когда не сдержался и обернулся, завидя Ромку, стоящего в нескольких метрах от него, чертыхнулся и зашагал в обратную сторону.  Очень неловко, на негнущихся ногах и немного нервно.  Ромка наблюдал за тем, как он приближается, слегка недоуменно. А когда Антон снова оказался напротив с горящими щеками, и едва заставил себя поднять взгляд, то не стал колебаться:  Застенчиво оплел Ромку руками, отчего-то сгорая со стыда.  Руки легли на чужую спину с опаской, словно Антон всё ещё проверял, не слишком ли много себе позволяет. Прильнул аккуратно, не сильно, но достаточно, чтобы почувствовать тепло чужого тела сквозь ткань куртки. Сердце в груди слегка зашлось.  Внутри всё сжалось от болезненного трепета. От того, что он вообще может стоять так близко. Что может позволить себе этот простой жест без дружеского хлопка по спине и плечам.  А как надо.   — Ты это чего? — Ромка замер, а Антон, сомкнув веки, пролепетал почти глупо:  — Хотел попрощаться просто. — Антон почему-то не мог позволить себе прижаться вплотную, больше не таясь — стоял так, чтобы между ними оставалось немного места, — По-нормальному.  В Ромкиной груди завибрировало от смеха:  — Ну ты и дурачье.  Лицо Антона загорелось ещё пуще, и он, сжав руками Ромкины плечи, отстранился слишком резко и порывисто:  — Теперь точно пока. — ляпнул он излишне эмоционально, а затем повторил Ромке в лицо ещё громче, не снимая рук с чужих плеч: — Пока! — Пока. — с улыбкой проговорил Ромка, а затем снова замер, когда Антон в очередной раз позволил себе прильнуть к нему: — А теперь-то чего?  Антон прислушался к шороху курток. Так глупо это.  Он провёл с Ромкой целый день, а волнение всё равно не отпускало — напротив, к вечеру лишь обострилось. И сейчас, когда сумеречное небо накрыло их, укрывая от чужих взглядов, ему вдруг захотелось стать немного честнее. Антон притянул его ближе, с восторгом ловя малейший отклик. Чужая ладонь легла ему на спину и заскользила мягко, почти бережно, и от этого желание прижаться ещё крепче вспыхнуло с новой силой. — Просто до сих пор не верится. — признался Антон тише, прикрыв глаза. От Ромки все ещё пахло булочкой с повидлом. Запах не выветрился даже после длительной прогулки, — Будто спать сейчас лягу, потом проснусь и ничего… — было стыдно делиться этим вот так. Слащаво, глупо, по-детски. Антон не любил представать таким, тем более перед Ромкой, но в то же время хотелось позволять себе послабление только в его присутствии, — Извини, уходить… Не хочется.  Ромка вздохнул. Антон ощутил даже сквозь ткань одежды, как чужое сердце бьётся чуть быстрее. Не так оглушительно, как у него самого, но вполне различимо.  Он нехотя отлип окончательно.  Очень медленно.  Ладони соскользнули с плеч, и он почувствовал легкую досаду. — Все, иди, пока мама не вышла ещё… — Антон фыркнул, — Тогда нам всем не поздоровится.  Ромка улыбнулся в последний раз очень ласково:  — Теперь точно последнее «пока». Антон, не сдержав улыбки, прошелестел в ответ:  — Последнее «пока». — И добавил совершенно серьезно, — Как дома будешь, позвони, ладно?  И дело было вовсе не в том, что Ромка не способен позаботиться о себе или не дойдёт сам. Поводы для беспокойства были слишком весомыми. И если Антон не будет точно знать, что тот добрался до дома целым и невредимым, никакого покоя ему не видать. Жаль, что папа всё ещё не вернулся: Антон бы попробовал попросить его подвезти Ромку. — Ладно, — спешно согласился Ромка, отчего Антон подумал, что тот бросил это для галочки, — Иди…  Антон кивнул, не особо удовлетворенный подобным ответом, и, махнув ему, поспешил в сторону дома.  В груди грохотало, мысли не складывались в стройный ряд, а эмоции требовали выхода, как будто накопилось больше, чем он мог выдержать. Улыбка упрямо держалась на лице, шаг ускорялся сам собой, становился лёгким и пружинящим. Он уже знал, что ночь будет беспокойной. Будет ворочаться, снова и снова возвращаясь мыслями к прожитому дню, перебирая каждый взгляд, каждое прикосновение, каждое движение Ромки, словно боясь, что забудет или не «услышит» в памяти. Завтра он снова увидится с Ромкой. Завтра они снова проведут время вместе. И это «пока» — последнее только на сегодня.

***

Минут через тридцать внизу раздался телефонный звонок. Антон словно ждал его.  Он торопливо спустился по лестнице, едва не перепрыгивая через ступени, и первым снял трубку. Мама крепко спала, и это радовало: удалось избежать оплеухи за то, что Антон сильно задержался в школе. Из телефона последовал хрипловатый голос, и Антона всего повело: — Я дома.