Back time

Попытки понять Ромку каждый раз приводили к долгим размышлениям. По ночам под разбор попадало всё: то, как он говорит, как смотрит, как улыбается… На первый взгляд во всём этом не было ничего странного — наоборот, всё казалось вполне естественным, — и всё же тревожное чувство оплетало Антона цепкой лозой. Мысли снедали его, пусть светлого в них было куда больше, но Ромкино поведение, ставшее будто нарочито безупречным, лишь множило вопросы. Но Антон не мог долго об этом думать.  Голова была набита битком абсолютно другими мыслями: как Ромка трогал его в подъезде, как шептал на ухо, как щупал, кусал... И вместе с этим его не отпускал жгучий, иррациональный стыд.  Это чувство оказалось на удивление въедливым, почти невыносимым. Раньше Антон не слишком вдавался в подробности, не пытался разобраться в собственном состоянии и не особенно прислушивался к себе, увлекаемый сильными чувствами, тянувшими его к Ромке. Теперь же всё неожиданно обострилось: нервы были взвинчены, а в голове роился ворох новых тревог, которые ещё накануне почти его не беспокоили. То, как он получал удовольствие, как подставлялся под Ромкины руки, как томно дышал и шептал имя — все это казалось чужим, не связанным с ним, и абсолютно далеким. Смятение вместе с удовольствием били в голову, и Антон не мог определиться: страдать ему от этого, или ощущать себя предельно счастливым.  Но чем дальше он заходил, тем хуже себя чувствовал. Противоречие заставляло биться в кручине, ведь до произошедшего в подъезде Антон никогда не задумывался настолько вплотную. А сейчас все вырисовывалось слишком по-взрослому и не так обстоятельно, как хотелось бы.  И, более того, создавалось впечатление, будто они уже близко к тому, чтобы наломать дров.  — Ты где был вчера, что так поздно вернулся?  Утренний вопрос, слетевший с папиных губ безо всякого умысла, всё равно пришёлся точно в то место, которое и без того ныло с ночи. Антона будто на ходу ударили под дых: он замер, потерявшись так резко и нелепо, что самому стало не по себе. Папа, конечно, не вкладывал в свои слова ничего особенного, но стыд не нуждался в чужом подозрении, чтобы грузно осесть внутри: цепкий, с повадками вьюна, незаметно обвивающий. Нужно было ответить спокойно. Не дать голосу подломиться, не позволить ему стать выше, тоньше, виноватее. Только вот сердце уже пошло рябью, как водная гладь от брошенного камня.  И в этой душевной сумятице тяжелее всего было поднять взгляд и посмотреть папе в глаза. Казалось, что он знает все: видит, где Антона касались, как прижимали, как кусали, как будто папа смотрел не на него, а прямо в ту ночь, оставшуюся на нём следами, считывал малейшие изменения, видел покрасневшее пятно на плече, оставшееся от чужих зубов.  «Рома…» Собственный жалкий, сиплый голос разнесся эхом в ушах, напоминая, доводя до белого каления, и в то же время вызывая россыпь мурашек.  Он ведь практически выстанывал.  Это было хуже всего.  Быть в положении ведомого, быть тем, кого ласкают односторонне.  Даже ночью мелькнула нежелательная мысль, что, возможно, именно он будет принимать Ромку в далеком будущем. Потому что, очевидно, тот никогда не позволит себе такую вещь, как «лечь под кого-то».  Щёки вспыхнули, следом запылали уши. Ещё никогда Антону не было так тяжело и так скверно. Даже в тот момент, когда он признался себе, что влюблён — в парня, в одноклассника, в друга. Даже тогда, когда Ромка прямо уличил его в этих чувствах. А теперь всё это будто сошлось в одну тяжёлую плиту и медленно налегало сверху.  Антон к такому не был готов. — Мы обсуждали подготовку к экзаменам, — отвечает достаточно убедительно, но все равно ощущает себя совсем беспомощным под надзором чужих глаз и сглатывает натужно, — Оставили после уроков, еще Полина собрала всех обсудить насчет выпуска. Придумала что-то... Папа кивнул, отпивая чай из своей кружки и вдруг заулыбался. — Так это же хорошо, что старается. Смышлёная она у вас. — Антон, немного успокоившись, крепче сжал ручку кружки и втянул тёплый кофейный аромат. Мама успела заварить ему кофе перед тем, как ушла звонить Оле, чтобы предупредить: папа потом заедет забирать её после ночёвки у Влады. — Я как свой выпуск вспоминаю, так сразу ностальгия накрывает… Хорошо всё-таки быть молодым. Помню, мы с Шурой набирали воду в пластиковые бутылки, прокалывали крышки иголкой и поливали ребят. Ору тогда стояло на всю улицу. Антон хохотнул, окончательно расслабившись. Не стоило так параноидально изводить себя мыслями о том, что всё кажется слишком очевидным, когда на деле никто и не догадывался, что с ним происходит. Все под контролем. — А у вас выпускной какой был? — спросил Антон, уже почти без прежней скованности, просто чтобы поддержать разговор. Папа усмехнулся, откинувшись на спинку стула, и ушел в размышления. — Да как у всех, наверное. Хотя тогда казалось, что это чуть ли не конец света. Будто после того вечера всё — жизнь переломится и пойдёт совсем по-другому. Антон чуть улыбнулся. — А не пошла? — он подхватил печенье с тарелки, откусил кусочек и запил кофе. — Пошла, конечно. Только не так красиво, как в голове рисовалось, — папа хмыкнул и покрутил в руках кружку. — В школе всё всегда кажется... Серьезнее, чем потом оказывается. Выпускной этот, признания в любви девочкам. Песни эти на магнитофоне слушали, обещания не теряться давали... — папин взгляд вдруг стал совсем теплым, ностальгирующим, и кожу Антона усеяло мурашками, — Думаешь: вот сейчас что-то великое происходит. А потом проходит лет десять — и вспоминаешь не сам выпуск, а какую-нибудь ерунду. — Какую? — спросил Антон, уже всерьез заинтересовавшись. Папа так редко позволял себе откровения и рассказы о прошлом, что не хотелось прерывать этот трепетный момент. Папа ненадолго задумался, и лицо у него стало чуть мягче, будто он и правда увидел перед собой что-то старое, давно осевшее в памяти. — Тёплая ночь была, душная. Все нарядные, девчонки на каблуках, с прическами этими безумными высоченными, парни в пиджаках, даже в галстуках, но я тогда свой снял и в карман сунул, потому что удавки эти не любил. — Антон фыркнул, проведя параллель с Ромкой. В этом они были похожи. Тот тоже искренне ненавидел носить галстуки. Антон даже смутился того, что даже сейчас, сидя за столом и вслушиваясь в папин голос, он неизбежно вспоминал о нем. Ромка все чаще занимал его мысли. Папа усмехнулся и продолжил: — А мне почему-то больше всего запомнилось, как мы под утро сидели на бордюре за школой и доедали какой-то пресный торт пластиковыми ложками. Антон тихо хмыкнул. — Романтично, ничего не скажешь.  — А то, — папа усмехнулся. — Особенно если учесть, что торт был уже тёплый и крем поплыл. Но тогда казалось, что ничего вкуснее в жизни не ел. — И что, никто не плакал? — Антон проникался, но от мысли, что и он сам скоро закончит школу, все внутри наливалось горечью, — Обычно же на выпускных все ревут. — Плакали, конечно. Куда без этого. Одна девчонка так рыдала, будто нас не во взрослую жизнь провожали, а сразу в Сибирь этапом. — они оба рассмеялись, — Даже директор прослезился, хотя, может, просто от усталости. Мы же до утра шатались. Сначала в школе, потом по улицам. Болтали о всякой чепухе... Он замолчал на секунду, а потом добавил уже тише: — Самое странное, знаешь, не в том, что всё так быстро закончилось. А в том, что в тот момент мы этого не понимали особо. Стоишь себе, смеёшься, строишь планы на лето... И не чувствуешь, что вот это — последний раз. — отчего-то в глазах опасно защипало, — Последний раз вы все вместе такие. Молодые совсем, и рядом. Антон медленно опустил взгляд на стол. — Грустно звучит... Очень. — Хотя тогда, если честно, мне было не до поэзии. — папа качнул головой и смешливо прищурился, — Я только и думал, где бы раздобыть сигарету и хватит ли денег потом на автобус… Антон засмеялся, слегка оживившись. — Ну вот, а я уже почти поверил, что вы там все стояли под луной и философствовали. — Не, философствовали тоже, конечно... Минут пять. — прыснул папа, — Потом кто-то обязательно начинал нести чепуху, и всё шло прахом. — он вскинул палец, — Это, между прочим, тоже важная часть юности. Он посмотрел на Антона внимательнее, как будто хотел донести нечто важное. — Люди расходятся, Антон, жизнь всех раскидывает, кто-то теряется совсем. — папин взгляд стал проникновенным, Антон весь будто заискрился изнутри, — Но само чувство... Оно потом иногда все равно же возвращается. Услышишь песню старую, на выпускников посмотришь, даже если по тем же улицам пройдешься — и всё. На минуту тебе снова станет семнадцать. Антон этого не хотел. Не сейчас, не так рано.  До всего, что произошло с ним за последние недели, Антон искренне хотел выпуститься поскорее, но теперь боялся этого больше всего на свете. Ведь это значило расстаться со всем, что ему было близко. И теми, кто был любим. Разговоры о выпускном испещрили сердце. А оно и без того ныло и обрастало переживаниями. Антон с тяжбой отпил последний глоток из кружки и отправил посуду в раковину.

***

Затея с буквами, проступающими на бумаге от нагревания, обернулась прахом ещё ночью, когда Антон поднёс страницу дневника к лампе и слишком долго продержал её над светом. И ничего. Ни намека на строчки и линии. Антон был слегка разочарован и сбит с толку. Значит, не молоко, не уксус и не лимон. Получается, вариант с теплом отпадает, и нужно искать другие альтернативы.  Чем еще можно писать, чтобы текст оставался невидимым? Антон ломал голову до трех часов ночи точно, но так и не пришел ни к чему дельному.  В итоге заявился в школу невыспавшимся и не в лучшем расположении духа.  Уже на первом этаже Антон столкнулся с Олиным бурным нравом: она едва не сшибла его с ног, когда, отвлёкшись от болтовни с подружками, полоснула по нему ледяным, почти презрительным взглядом. И без того не в духе, Антон хотел было окликнуть её, попытаться вывести на разговор, но Оля, будто заранее поняв его намерение, тут же юркнула в класс. И снова размалеванная. До сих пор Антон не оставлял мысли о том, что должен перед ней извиниться, но всякий раз, когда Оля снова показывала свой характер, это желание быстро увядало. Оставалось только сжимать зубы и призывать себя к терпению: папа и сам говорил, что Оля сейчас переживает переходный возраст, а значит, к ней стоит относиться снисходительнее. Но мириться с её откровенным неуважением Антону было тяжело. Повышать голос ему не хотелось, а уж пытаться пристыдить её, как в прошлый раз, и подавно не следовало. Однако и дальше откладывать разговор было уже нельзя. Нужно себя настроить и подловить ее дома, где она не сможет ни закрыться от него, ни спрятаться.  Он попытался сосредоточиться на более светлых вещах. И хорошего было немало.  Первое мая выпало на не учебный день, но отсыпаться никто никому не дал: Аристарх Вениаминович всё равно согнал всех на уборку — приводить в порядок класс и территорию возле школы. Сегодня был субботник. Антон, конечно, мог бы просто проигнорировать этот сбор: за неявку его всё равно никто не стал бы чихвостить. Но были и другие причины заявиться сюда... Стоило Антону переступить порог класса, как взгляд сам собой выхватил ребят у окон.  Среди них, конечно, был и Ромка.  Он оторвался от разговора, посмотрел на Антона, и в тот же миг внутри стало тепло, почти до ломоты, словно к сердцу осторожно приложили грелку, когда Ромка по-мальчишески улыбнулся ему. И это было просто безумно. Во всех смыслах.  То, как Ромка теперь смотрел на него, как его улыбка становилась какой-то особенно мягкой и лучистой, стоило только выцепить Антона взглядом из толпы, — всё это било в голову с такой силой, что вместе с внезапно проснувшейся в груди дерзостью почти сводило с ума.  Подумать только, Антону и правда не приснилось. Он хотел было двинуться к Ромке, как Аристарх Вениаминович, заглянув в кабинет и окинув собравшихся прищуренным взглядом, хлопнул в ладони, будто собирался командовать не школьниками, а небольшим, но безнадёжно расхлябанным отрядом. — Так, орлы. И орлицы тоже. Чтоб через час здесь всё блестело. Пол моем, парты протираем, шкафы разбираем, подоконники, окна — по возможности. И возле школы тоже надо будет пройтись. Не филоним, а работаем, — добавил он с нажимом. — А ежели я морально не вывожу, на? — тут же встрял Бяша, крутясь возле Ромки, как соскучившийся щенок. — Я и без того вчера дома упахался, а тут ещё и класс этот драить. — Тогда морально готовься с ведром и тряпкой, — отрезал Аристарх, хлопнув в ладони. — Всё, распределяйтесь. Особого рвения к уборке Антон, конечно, не испытывал, но всё же твёрдо решил постараться и привести класс в порядок как следует. И пусть субботник не слишком располагал к долгим разговорам с друзьями и Ромкой, само это общее дело всё равно давало ему возможность побыть рядом с ними. Вздохнув, он решился сразу начать с малого — с тряпки, как Ромка молниеносно подошел к нему и проговорил не присущим ему вкрадчивым тоном обычное:  — Привет.  — Привет, — ответил Антон, не ожидав подобного рвения от Ромки: тот обычно не спешил здороваться и проявлять внимание. И чаще всего переносил разговоры на потом. Особенно, когда все были заняты делом, — Выспался?  Ромка аж просиял слегка:  — Как дохлый спал. Антон фыркнул, удовлетворенный ответом. Работа закипела — если, конечно, школьный субботник вообще можно было описать таким серьёзным словом. Скорее, всё шло через галдеж, перебранки, постоянные перемещения и ощущение, что половина класса занята делом, а вторая половина занята тем, чтобы мешать первой. Бяша размахивал веником так, словно собирался вымести не мусор, а всех присутствующих на улицу. — Ты не маши, а мети, — недовольно буркнула Полина, вытирая учительский стол. — Что ты как маленький размахиваешь! — Я мету, на. — не растерялся Бяша, задвигавшись еще активнее, поднимая облако пыли, от которого захотелось закашляться, — Видала, как в кучку быстро все собираю... — Ты поднимаешь пыль. — нахмурилась Полина, шлифанув его таким укоризненным взглядом, что проще было просто согласиться с ней. — Мети нормально, держи ее просто ближе к полу, и не будешь потом нам тут бури песчаные устраивать...  Антон с удовольствием отметил, что теперь Бяша и Полина общались куда легче и свободнее: в их перепалках всё явственнее проступало что-то дружеское, и прежней тревоги это больше не вызывало. Возможно, они всё-таки поговорили. Если так, то это не могло не радовать. Антон молча подошёл к ведру, подхватил его за дужку и, стараясь не путаться под чужими ногами и не задевать расставленные по проходу стулья, вышел в коридор. В умывальнике вода сначала ударила по дну звонко, потом быстро зашумела, наполняя ведро. Он на мгновение подставил ладонь под струю, машинально стряхнул с пальцев холодные капли и, закрутив кран, поднял ведро — уже с ощутимой тяжестью, приятно тянущей руку.  Вернувшись в класс, Антон отыскал тряпку, лежавшую на краю подоконника, брезгливо взял её пальцами, потом всё-таки опустил в воду, как следует прополоскал и несколько раз отжал.  Вадим в это время пытался разобрать шкаф у стены и каждые полминуты комментировал находки: — Кто-нибудь объяснит, зачем здесь дохлый фикус? — Он не дохлый, — возразила Катя, обернувшись. Взяла она себе самую нелегкую задачу: мыла пол. — Он просто... Уставший. Полить надо и как огурчик будет. — Я тоже дохлый. — мрачно произнес Вадим, вытаскивая с верхней полки стопку пожелтевших тетрадей. Судя по всему, он таким образом пытался пофлиртовать, но вышло крайне… Неудачно. — О, глядите, чей-то реферат про декабристов. Судя по виду, они его сами и писали... — Не выкидывай, подожди, вдруг вещь нужная, — предупредила Полина, вскинув руку. — Покажи сначала. — Да кому он нужен? — подал голос Ромка, притащивший ведра с чистой водой.  — Аристарху Вениаминовичу, если это что-то важное. — нашлась с ответом Полина. — Если это что-то важное, почему оно лежит рядом с фикусом и глобусом этим столетним? — резонно заметил Вадим. Лена морщилась каждый раз, когда тряпка после протирки становилась серой, а Катя, качая головой, складывала на край парты найденные мелочи: засохший листок, чей-то колпачок от ручки, скрепки, сломанную линейку.  Антон принялся протирать парты и их металлические ножки. Но стоило ему заглянуть под одну из них, как лицо само собой перекосило от отвращения: вся изнанка столешницы оказалась густо облеплена жвачкой. Ногтем лезть туда не хотелось совершенно, на такое способен либо герой, либо сумасшедший, и Антон не относил себя ни к тем, ни к другим. На учительском столе ничего подходящего не нашлось, зато у доски, на подоконнике среди мела, старых бумажек и мусора, валялась потрёпанная металлическая линейка с чуть загнутым краем. Вид у неё был такой, будто она уже повидала школьную жизнь во всех её отвратительных проявлениях, но сейчас сгодилась бы и она. Ромка с Володей тем временем таскали парты. Делали они это быстро и слаженно. Володя только коротко командовал: — Эту туда. Нет, нормально ставь. Да не на ногу мне! — А че ты культяпку свою подставляешь куда не надо, хмырь? — фыркнул Ромка, ничуть не смущенный Володиным негодованием. — И как потерпевший орешь, будто тебе ногу отрубили... — Потому что ты мне её уже отдавил. — сухо выкинул Володя. — Да нормально держи, олух! Антон подхватил линейку, вернулся к парте и, присев на корточки, со страдальческим выражением подсунул край под первую попавшуюся жвачку. Та, конечно, поддалась не сразу, только мерзко растянулась и побелела по краям. Антон скривился ещё сильнее, перехватил линейку удобнее и нажал чуть крепче. На этот раз засохший комок отлепился рывком и тут же шлёпнулся на пол, оставив после себя серое жирноватое пятно. Вид этого зрелища вызвал не самые приятные чувства, зато дело наконец сдвинулось с места. И зачем только под парту заглянул... Отдирать все пришлось долго и муторно. Уже раз сто Антон успел пожалеть, что вообще за это взялся, но теперь хотелось довести дело до конца, раз уж начал. В конце концов последняя жвачка, хоть и не без мучений, всё-таки поддалась, и Антон, — спасибо хотя бы на том, что был в перчатках, — сгреб всё это безобразие в мусорный пакет. Вздохнув, он распрямился, подхватил тряпку, оставленную на парте, окунул в ведро, отжал хорошенько и продолжил вытирать уже ближайшую парту, невольно прислушиваясь к переброске остальных. Изредка Антон поглядывал на Ромку, который уже как следует отмыл доску и теперь один за другим водружал стулья на парты, так что их тонкие металлические ножки задирались к потолку. А потом, оказавшись рядом, произнес обличающее: — Некоторые тут, кстати, халтурят. Одну парту по пять минут трут.  За последние полчаса это были первые слова Ромки, обращённые к нему, но и их хватило, чтобы внутри у Антона всё потеплело от нелепой, слишком уж явной радости. Ему нравилось это до смешного сильно: когда Ромка замечал его, говорил с ним, интересовался, и между делом непременно пытался слегка поддеть. Антон вскинул на него взгляд, и не сумел без ответной шпильки: — Некоторые тут, кстати, сами себе придумали должность надсмотрщика. А я, между прочим, не филоню.  — Кто-то же должен следить, — невозмутимо ответил Ромка, пожав плечами, и все же смешинки в глазах читались слишком явно.  — А кто-то должен работать молча, — вставила Полина, не отрываясь от работы. — Не отвлекай его... — Вот и работай! — хором отозвались Бяша и Володя, помогавшие Вадиму сложить принадлежности обратно в шкаф. Полина замерла, медленно выпрямилась и обвела их таким взглядом, что Витя негромко хмыкнул, а Катя у окна тут же отвернулась, пряча улыбку. — Значит так, — ровно произнесла Полина, вскинув подбородок. — Раз такие умные, то идите драить батареи. — А что мы, на, мы ничего, рот на замке, — стушевался Бяша и, для большей убедительности, изобразил, будто запирает рот на замок. Прошло секунд десять. — Кстати, а кто-нибудь... — Бяша! — рявкнули сразу трое. Класс взорвался смехом. Даже Антон не удержался и коротко хохотнул, проводя тряпкой по краю парты. Напряжение, с которым он пришёл сюда, понемногу отпускало. А потом случилось неизбежное. Бяша, решив, видимо, ускорить процесс, с героическим видом поддел веником особенно внушительную кучу мусора, но переусердствовал так, что поднял в воздух целое облако пыли. Оно красиво, величественно и совершенно беспощадно поплыло прямо на Вадима, который как раз стоял у шкафа на корточках. Вадим закашлялся и выпрямился с таким ужасом на лице, будто пережил по меньшей мере химическую атаку. — Ты совсем дурак?! — заверещал он, стремительно надвигаясь на Бяшу, попутно вырывая несчастный веник из чужих рук, — Дай сюда! Даже мертвого достанешь, чучело. — Это был ветер! — попытался защититься Бяша, когда Вадим начал метелить его этим веником по пятой точке, — Да Вадь, на... Ну сквознячок же. — Сейчас я тебе устрою сквозняк, — пообещал Вадим, хватая старую тряпку. Бяша с воплем метнулся за ближайший ряд парт, Вадим — за ним. — Я сейчас обоих выгоню убирать двор! — прикрикнула Полина угрожающе. — Мы и так должны убирать двор! — донёсся голос Бяши из-за парт. — Тогда выгоню мыть туалеты! — рыкнула она, парируя. Это сработало мгновенно. Бяша высунулся из-за ряда с таким выражением искреннего ужаса, будто речь шла не о школьном туалете, а о ссылке. — Не, на, в сортир я не ходок. Там же вонища! — он так смешливо улыбался, что Полину это раздражало только пуще, но при этом в ее взгляде таилась какая-то едва различимая нежность, и на это, признаться, было очень приятно смотреть. — Да не переживай ты так. — съехидничал Вадим, хлопнув его по плечу, — Сортир от твоего прихода хуже уже не станет. Бяша обиженно надулся. Антон наклонился к ведру, собравшись сходить в уборную, чтобы поменять воду, как рядом оказался Ромка, и его скрипучий голос прозвучал слегка строго: — Дай сюда, — сказал он тихо, но требовательно, пытаясь забрать у него ведро. — Ты щас всё тут зальёшь. Я вынесу… Антон застыл с ведром в руке, сам толком не понимая, отчего так упёрся. Но почему-то категорически не хотелось позволять Ромке брать на себя такую ерунду. И дело было не в неловкости: Антон и сам прекрасно мог справиться с этим без чужой помощи, поэтому в Ромкиной участливости сейчас попросту не было нужды. — Не залью. — спокойно ответил он, заглянув Ромке в глаза. — Ты что думаешь, что я с ведром не управлюсь? Ромка застопорился, и Антон, подметив в его взгляде скользнувшее негодование, не удержался от того, чтобы подозрительно прищурить глаза. — Нет, — нашелся с ответом Ромка, но в голосе звучала очевидная враль, — Просто показалось мне, что тебе неохота с этим возиться... Антон не очень понимал, что это вообще сейчас было.  Раньше Ромка сроду не лез помогать в такой ерунде, а тут вдруг сам вызвался. Даже с учётом всего, что между ними теперь установилось, это выглядело как-то странно. Антон ведь не был ни беспомощным, ни слабым, и Ромка не мог этого не знать. Не мог забыть. Возможно, какая-нибудь девчонка и растрогалась бы от подобного жеста заботы, но Антона он только сбивал с толку и вызывал недоумение. А еще — раздражение.  Однако все свел к тому, что Ромка просто ухаживал в своей манере. — Нет, все нормально, — Антон постарался произнести это как можно тверже, — Пустяк же, сам управлюсь, ты лучше Полине помоги... У неё там два ведра этих нечистот набралось.  Ромка будто по одному его взгляду понял, что именно Антон хотел сказать, и лишь коротко кивнул. Ну и слава Богу — иначе Антон бы не удержался от целого вороха вопросов. Порой ему и правда казалось, что Ромка временами слегка забывается. Да и винить его не мог. Они оба были неопытны, толком ничего не понимали и уж точно не знали, как вообще всё это должно работать между двумя людьми. Какие-то вещи легко могли сбить с толку, вызвать непонимание, заставить делать неловкие шаги наугад. Значит, оставалось только понемногу притираться друг к другу, учиться, хоть как-то приспосабливаться.  Ромка чаще действовал сгоряча, на импульсе, будто хотел заграбастать всё сразу, здесь и сейчас. Антон же, напротив, старался быть осторожнее, бережнее к чужим чувствам, но именно это нередко выходило ему боком. Иногда казалось, будто Ромка чувствует слишком большую свободу в действиях именно потому, что Антон не сопротивляется, уступает, идёт у него на поводу, многое позволяет. Вот только к себе по-настоящему приблизиться всё равно не даёт. Антону было хорошо от того, что рождалось между ними, но дома это чувство всякий раз будто выворачивало его наизнанку. Стоило увидеть маму, потом папу, вернувшегося с работы, как внутри что-то болезненно кололось. Этот тяжёлый осадок тянулся ещё с поляны, однако тогда Антон свёл всё к горькому ощущению, что Ромка, получив своё, просто ушёл не попрощавшись, ничего не объяснив. Однако это обострилось после случившегося на этаже.  Да, они еще не перешли черту, но будто с каждым разом были на пути к этому, что очень нервировало. Антон, как оказалось, не был готов к такому стремительному развитию. Без слов, без обсуждений... Одни действия. И оттого насладиться в полной мере происходящим не получалось. Беспокойство сдавливало горло невидимым жгутом. Но, все же, пока ничего критичного не случилось, чтобы компостировать Ромке мозг, поэтому стоит просто понаблюдать, подметить в чужом поведении изменения, или странности.  Антон поставил ведро ближе к стене, и их плечи на мгновение едва заметно соприкоснулись. От такого пустяка у Антона снова неприятно и сладко дрогнуло где-то под рёбрами. Каждое случайное касание проживалось будто впервые. Но само присутствие Ромки рядом неотступно взвинчивало нервы и разжигало в нем гадкую жадность. Антону хотелось провести с ним чуть больше времени, желательно наедине, но это могло вызвать вопросы, потому что у них есть друзья, и они уж точно не глупые, сразу заподозрят неладное. — Я всё вижу, между прочим, — внезапно сообщила Катя, поставив швабру в угол. Щеки Антона нагрелись в момент, словно Катя смогла залезть в его голову. — Что именно? — слишком быстро спросил он. Чересчур. Катя невинно моргнула и пожала плечами: — Что вы не работаете, а бездельничаете. — Всё под контролем. — закатил глаза Ромка, окинув Антона непонятным взглядом в последний раз и, подхватив Полинины ведра, прошел к выходу из класса. — Вот это меня и пугает, — пробормотала Полина, махнув рукой.  И Антона тоже. Изменения в отношениях с Ромкой радовали, однако Антон не успевал к ним привыкнуть. И все же не мог не признать, как сильно его греют чужие попытки угодить, брать некоторую инициативу в свои руки. Пускай тот и не проявлялся на полную, однако и эти редкие, почти нелепые моменты делали Антона чуть счастливее.  Уборка уже подходила к концу. Антон свою часть выполнил на совесть, так что можно было немного выдохнуть, пока Аристарх Вениаминович не припахал всех убирать территорию вокруг школы. Антон как раз выходил в коридор, чтобы хоть немного избавиться от духоты в классе, как взгляд сам нашёл знакомую фигуру у окна.  Ромка стоял там не один.  Вокруг него собрались девчонки из «А» класса, и он, разумеется, уже что-то рассказывал им с жаром. Жестикулировал, лицо всё светилось, голос тоже звенел на весь коридор. Антон отсюда не мог разобрать слов, но без труда осознавал и видел, как тот отмачивает шутки, строит рожи и довольно улыбается, когда удается тех рассмешить. "Клоун" — завредничал он. Девчонки слушали его с заметным интересом, смеялись, и одна даже слишком уж явно подалась к нему. Ромка, довольный, раскрасневшийся, непривычно лёгкий и открытый, был в этот момент до невозможности хорош. У Антона в груди неприятно кольнуло, но злости в этом, конечно, не было. Он сам не понял, как остановился, и продолжил заинтересованно наблюдать за происходящим. Почему-то особенно отметил, как Ромка, звонко смеясь, запрокинул голову, как от глотка кислорода дернулся его кадык, как качнулся на пятках, как привычно провёл ладонью по волосам: чуть отросшим, делавшим его особенно привлекательным... Вряд ли это можно было назвать настоящей проблемой, однако Антон всё чаще и с большим ужасом ловил себя на том, что становится жадным. Он вздохнул.  Ромка всегда был тем, кто притягивает людей, кто без труда привлекает внимание своей харизмой, умением говорить.  Наверное, ревность в его положении и правда выглядела глупо: Ромка ведь уже сделал свой выбор. И всё же спокойствия это не приносило. Их «отношения» были слегка шаткими и ненадежными. Они могли оборваться в любой момент.  Антон выдохнул, машинально поправил очки и с подчёркнутым безразличием прошёл мимо, хотя слишком остро чувствовал, как Ромка провожает его взглядом.  И об этой мимолётной выходке Антон пожалел практически сразу. Дёрнув на себя дверь уборной, он юркнул внутрь почти поспешно. Щёки предательски горели. И это раздражало сильнее всего, потому что выходило так, будто он действительно решил напомнить о своём существовании, чтобы Ромка перестал развлекать окружающих. И даже если вышло это не вполне осознанно, смысл оставался тем же: Антон просто хотел как-то сбить этот оживлённый трёп. И, конечно, выбрал для этого самый идиотский способ — пройти мимо, как влюблённая девица. Нужно смыть с себя этот стыд.  Вышло до смешного демонстративно, хотя в этой части коридора у него не было никаких дел. И именно это было самым унизительным. Ромка слишком легко мог понять, для чего Антон маячил перед ним. Он спешно открыл кран, положил очки на бортик раковины, и обдал лицо холодной водой почти агрессивно. Дверь за спиной негромко скрипнула, пропуская внутрь гул коридора, а потом с таким же тихим щелчком прикрылась.  Бля. Антон распрямился, подставляя руки под холодную воду, и какое-то время делал вид, будто целиком сосредоточен на этом нехитром занятии.  Вода шумела, стекала по пальцам, по запястьям, дробилась о белую, чуть потрескавшуюся эмаль раковины. Он достаточно долго мыл руки, но сейчас это вдруг показалось отличным предлогом не оборачиваться. Шаги он узнал сразу. Антон поднял взгляд на мутноватое зеркало, и их глаза на секунду встретились в отражении. И, щурясь без очков, раздражённо провёл ладонью по мокрому лицу, бросая: — Ну чего тебе? — Да ничего, — отозвался тот с привычной лёгкостью. — Думал проверить, не утонул ли тут. Антон фыркнул себе под нос. Не хватало ещё выдать себя этим пылающим лицом. Хорошо хоть лампы в уборной и без того работали через раз, а сейчас и вовсе почти не давали света. — Проверил? — вышло чуть грубее, чем хотелось. Но Антон ужасно избегал сейчас смотреть Ромке в глаза, — Свободен теперь. — Не-а, — спокойно ответил Ромка, медленно приближаясь. И этого Антон, признаться, сейчас хотел меньше всего, — Мне ещё интересно просто... На языке вертится. — Что именно? Почему-то именно здесь, в полутёмной уборной, где света едва хватало, чтобы различать лица, Антон занервничал сильнее обычного. То ли от того, что они с Ромкой вдруг остались наедине, то ли от досадной мысли, что он так глупо попался на своей ревности. Ромка пожал плечами. — Да так… — бессовестно паясничал он, прекрасно понимая положение дел, — Подумал, вдруг ты злишься.  Тут уже Антон всё-таки обернулся и окинул Ромку взглядом, в который постарался вложить всё возможное невозмутимое равнодушие. — С чего это? — буркнул Антон и, не удержавшись, стряхнул с мокрых пальцев капли воды прямо Ромке в лицо. — Не мельтеши тут, уходи давай…  Ромка чертыхнулся и стер с лица влагу:  — Да чего ты шебутной такой… — А вот не твое дело, — беззлобно фыркнул Антон.  — Моё, — хмыкнул Ромка, снова шагнув к нему. Антон невольно подался назад и поясницей упёрся в край умывальника как раз в тот момент, когда Ромка поставил руки по обе стороны от него, окончательно отрезая пути к отступлению. Пульс тут же зачастил где-то в висках, в горле настал сушняк, — Раз уж ты с такой рожей мимо проплыл.  И вот тут от стыда захотелось умереть.  Нет уж... — Да отойди ты. — Антон закатил глаза, легонько надавив ему на грудь. Только собственные слова тут же отозвались фальшью: на самом деле ему хотелось совсем не этого. Наоборот — ещё ближе, ещё теснее, до нехватки воздуха. И это пугало. Все слишком сильно набирало обороты. Губы предательски уже были готовы сложиться в совсем другие, куда более опасные фразы, но Антон проглотил их, оцарапывая горло. — Приставучий ты тип.  — Не хочу. — уперся Ромка, с упоением заглядывая в глаза.  И это сводило с ума.  Это уже вызывало томление.  Антон размышлял об этом ещё вчера, в подъезде: о том, что Ромкины прикосновения обладают почти губительной остротой, а сам он, прежде не знавший подобной близости — мужской, горячей, непосредственной, — отвечает на неё с чрезмерной, почти лихорадочной восприимчивостью. Хватало двух-трёх мимолётных касаний под футболкой, чтобы внутри разливался тяжёлый, томительный жар. Стыдливый в своей откровенности, и ранее не трогавший его ни разу наедине и ни с кем. Антон вспыхивал и тлел единовременно, будто желание не накрывало его внезапно, а исподволь приводило в состояние сладкой сумятицы. И отделаться от самого существенного он всё равно не мог: Ромку хотелось до помрачения. До сведенных скул и наполненного слюнями рта.  — Детский сад. — прошептал Антон, и сам не заметив, как сильно ослаб голос, когда Ромкин лоб аккуратно прижался к его, — Дурак.  — Зато ты сейчас прям вот взрослый, — в тон ответил Ромка, заразительно улыбаясь, — конечно. — и, чуть прождав момента, спросил почти сладко: — Как плечо?  Антон не проверял, поэтому не мог сказать наверняка.  — Не знаю, — качнул головой он, чувствуя, как сейчас сорвется и подастся ближе, — Я не смотрел… Не проверял, в общем.  Антон мгновенно замер: стоило Ромке положить ладонь ему на загривок, медленно протащить ниже и осторожно отодвинуть ворот футболки, оголяя плечо, как сердце тут же пошло вразнос, точно перегретый, надсадно гудящий мотор. Воздух в тесной уборной и без того стоял тяжёлый, а теперь будто вовсе сгустился, стал слишком плотным. Чуть склонив голову, Ромка всмотрелся в открывшееся плечо — туда, где всё ещё держался вчерашний след, потемневший, заметный, почти неприлично красноречивый. До слуха долетел досадливый щелчок языком. — Не сошёл, — проговорил Ромка вполголоса, будто самому себе, но в интонации, — Антон готов бы поклясться, — не было ни намека на сожаление.  Роме… Глаза встретились с чужими.  …Определенно нравилось «помечать» Антона.  От этих двух слов у Антона внутри всё сладко проваливается вниз. Тяжело.  До подреберья. Он уже хочет огрызнуться.  Толкнуть в грудь.  Сбить этот момент какой-нибудь колкостью. Лишь бы не оставаться под Ромкиным взглядом таким беспомощно открытым. Но Ромка шагает ещё ближе. Вплотную. Снова.  Бессовестно.  Не спрашивая.  Рикошетом в ушах растекается это его короткое, жаркое дыхание, от которого у Антона внутри всё сразу начинает сбоить. Голова Ромки чуть склоняется. Взгляд, — жадный и голодный, — падает на плечо.  На цветущий след, который держится на коже.  И когда кожу трогает влажное пекучее касание, едва чужие шероховатые губы втираются в плечо, — мягко, немыслимо бережно, — у Антона на секунду выбивает воздух из легких. Блять.  Антона в жизни никто и никогда в таких местах не целовал.  Ни разу.  Яркость ощущений становится почти компрометирующей. Новизна — обескураживающей. Все в нем обостряется до неприличия. И Антон под этим ртом млеет почти унизительно. До сладкой дезориентации. Он так долго держал себя на голодном пайке, так старательно избегал любой разрядки ещё с поляны, что одного поцелуя в чувствительное место хватило, чтобы его прошило насквозь, как током по мокрому металлу. Пальцы сами собой сжались на краю умывальника, а голова инерционно склонилась.  Намекая.  Прося ещё.  И этого уже хватает. С головой выдать, как сильно его ведёт от этого почти невесомого касания. Поцелуи с Ромкиной подачи всегда действуют на него слишком… Прямо. Без обходных путей. Одна такая выходка, и тотчас сыпется крепёж. Колени делаются ненадёжными, как ледяной покров в оттепель. Мысли идут трещинами. Речь — в труху. И всякая Ромкина инициатива оборачивается сладким помрачением — густым, как пар под крышкой, и таким же трудно выносимым. Да…  Антона жутко коротит.  Хотелось, чтобы Ромка вжал его крепче, осыпал поцелуями шею, оставлял лиловые пятна на коже, которые со стыдом придется прятать после.  Собственные мысли вызывали стыд, делали Антона более… Блядским. Но утихомирить их не получалось.  Мутный, плохо управляемый взгляд с ревностной настойчивостью возвращался к Ромке. К напряженной шее. К ключицам, обнажавшимся в те секунды, когда Антон без остатка терял меру и тянул подол чужой футболки ниже. К жёсткой линии челюсти.  К рукам, под которыми опасно плавился. И снова: Рома, Рома, Рома. Ромка не дышит толком. Хватает воздух — и тут же тратит его на новую ласку. Терзает шею очередным жарким поцелуем, и Антон послушно подставляется, откидывает голову, втирается кожей в тлеющие губы. Дышит чаще, почти со свистом.  Щурится без очков, глядя на мигающую лампу под потолком. Ртутный свет заливает уборную через раз. То гаснет, то снова облизывает потолок холодным блеском. И от этого всё вокруг кажется ещё более тесным. Ещё более неправильным. Ломает всю собранность. Слишком долго не позволял себе даже той малой разрядки, которая, может быть, хоть как-то остудила бы. Дома всё срывалось на полпути. То шум в коридоре: мама занималась уборкой. То шаги за дверью. То Олин голос из соседней комнаты сразу прошибает мерзким отрезвлением. Антон только успевал дойти до нужного накала, и тут же приходилось глушить себя обратно. А когда реальная возможность наконец появлялась, острота уже успевала снизиться. Потребность никуда не исчезала, но теряла ту интенсивность. И теперь долгое воздержание резко аукнулось.  Антон ведь не просто хотел его. Он любил. И теперь тело отзывается на всё с неприличной готовностью. С избыточной жадностью. А весной всё это и вовсе портится окончательно. Нельзя. Нельзя… Ох…  Ромка заигрывался. Снова пробовал. Снова заходил дальше, будто границ для него не существовало, а разрешение — вещь вовсе необязательная. Брал. Ещё. И ещё раз — брал. Ромкины щёки кололись и кожу тут же начинало щекотно саднить, рваные выдохи через нос ложились коротким ожогом.  Антон безвольно путался в его волосах, под ток крови в ушах не различая, насколько громким и сбивчивым становится собственное дыхание.   Он уже был на пределе. Слишком быстро дошёл. Слишком легко сдал. И это ощущалось почти унизительно. Чердак потек к херам. Лицо горело, фантазии опережали реальность.   До одури хотелось накинуться на Ромкин рот, жарко и напропалую вылизать его.   Рвануть его к себе за ворот и слушать, как ломается дыхание и смешивается с его. Дохнуть от табачного запаха горькой «Золотой Явы», и дуреть-дуреть-дуреть, алчно покусывая припухшую губу до разбитого скулежа из уст, просящих о большем.  Как осыпается голос. Как от каждого нового движения он делается ещё чуть более податливым. Тело отзывается с такой готовностью, что самому становится стыдно. Стыдно. Стыдно. Стыдно.  Но остановиться уже невозможно. Его дразнили так бессовестно, так скупо отмеряя близость, что Антон был готов выть и пережидать, кусая изнанку щеки, пока тяжесть от любого маломальского контакта, выходящего за рамки обычных дружеских прикосновений, не сойдет до конца.  И все же сгорал.  Хотелось ближе.  Больше.  Хотелось заграбастать всё это тепло до последней крохи, пока оно опять не ускользнуло от него. Антон мог сколько угодно обещать себе, что в этот раз вовремя натянет поводок и остановится. Смешно. Потому что стоило Ромке только начать — и вся его сдержанность летела в бездну. Пожалуйста… Чужое колено нагло протиснулось между ног и грубо втерлось в пах.  Боль вспыхнула сразу. Ощущения навалились разом — противоречивые, резкие, — и на секунду притушили это назойливое, свербящее томление под жесткой тканью джинс. Нижнее белье липнет к телу.  Влаги было совсем немного — лишь едва заметный, предательский избыток на самом чувствительном месте. Охуительно тесно. Антона повело мгновенно: рот сам приоткрылся, жалкое шипение заполонило помещение.  Больно… И пиздец как хорошо.  До одури.  Он слишком хорошо знал, чем кончаются подобные импульсы. Руки сами ползут ниже. По привычке. От ненасытности. От этой проклятой тяги брать тоже, когда забирают у него, пока ему не хватает воли решиться на разговор. Руки трясутся, как у припадочного. Пальцы вязнут в Ромкиных волосах. Ниже не идут. Не решаются. Как в кандалах.  Ромка ошибался.  Дрессировали здесь не его — Антона.  Ему то сулили ласку, то били по рукам, а он всё равно соглашался на любой брошенный кусок и потом мучительно корчился, когда за минутой близости снова приходилась расплата. Тормозит почти инерционно.  Будто напарывается на старую, плохо зажившую кромку. Вчерашнюю.  Пальцы медленно съезжают ниже. На шею. На остро дёргающийся кадык. Оглаживают его, цепляют ногтем кожу мимоходом. Ромка тихонько шипит.  И внутри тут же поднимается это мерзкое: зря. Зря. Зря. Но жадность только росла. И от всей этой горячки, копившейся внутри и мучительно отдававшейся под тканью нижнего белья, у Антона попросту отшибло всякую способность соображать. Бёдра толкнулись вперёд почти судорожно, с шорохом по Ромкиному колену. Ощущение полоснуло резко, как наждак по голой коже: боли в нём оказалось куда больше, а приятного — с горсть, не больше. Но Антон всё равно цеплялся и за это, лишь бы хоть немного сбить неправильную тягу. К парню.  К Роме. К парню.  Пряди, отсыревшие от воды, липли ко лбу и лезли в глаза. Приходится раздражённо зачесать их назад, а самому отклониться следом. Вслепую нащупать руками умывальник и вцепиться дрожащими пальцами.  Чтобы вжаться крепче — горячим, затвердевшим, слишком уж явно жаждущим внимания. Мало, мало, как же мало…  Хочется нырнуть рукой в трусы и лихорадочно себя довести.  Ромка завис, проследив за движением бедер.  Уставился откровенно, влекомый любопытством. Интерес в нём был не лёгкий — шокированный. Как будто его обескуражило и в то же время завораживало увиденное. — Тоха… — ломко прошептал Ромка, впиваясь в его плечи пальцами, чтобы приостановить, — Тих-тих… — шепчет так сладко, — Постой…  В голове мыло. От его голоса только хуже: хриплого, слегка надломленного и низкого.  Прикусить губу… И остервенело пройтись ширинкой сухо, до забористой боли, роняя очередное тихое, уже совсем скрипучее и жалкое: — Рома… — простонал слишком явно, сипло и громче, чем хотелось бы. Ладонь с поразительной мягкостью накрыла чужую щеку, подушечку большого пальца цепанула легкая Ромкина щетина.  Щурится без очков, дышит ртом как от нехватки воздуха…  — Ром… — повторяет разбито, и ему мгновенно зажимают рот с панической дрожью: — Тише… — прошептал Ромка, легонько отстраняясь. Руки его бьет мандраж, взгляд мечется, — Тише, Тох…  И в голове происходит замыкание.  Мысли распадаются, влечение — вязкая смесь жара и грязи — стегает по нему хлыстом, и Антона пронизывает холодом так резко, почти так же, как минутой ранее его поджёг тот сладкий поцелуй в шею. От понимания, чем он сейчас занимается прямо в школе, в разгар субботника. Что все снуют по коридорам, заходят в уборные, меняют воду…  Что их могли застать. И последствия снова дали о себе знать с удивительной скоростью.  Он позволил себе лишнее. Зашёл дальше, чем им обоим сейчас было по силам. Потому что слишком сильно повело. Потому что стало мало. Потому что собственная жадность снова оказалась громче здравого смысла. Хотя он знал. Прекрасно знал, как всё между ними обстоит. Как тяжело Ромке даётся каждый новый шаг. Как потом жалеет, мается, изводит себя, выматывая. И знал, что для Ромки значит близость.  «Безответственный» — слово ударило по нему ярко, с размаху. А если Ромку от этого передёрнуло? От всей этой Антоновой распущенности. У них и без того все держалось на честном слове.  Ком довольно быстро подступил к горлу.  Если напугал? Ромка ведь всегда шёл к такому окольными тропами. Почти на пробу. Инициативу проявлял только тогда, когда видел, что Антон не давит, не лезет внахрап, не прёт тараном. Будто заранее проверял, не треснет ли почва под ногами. А тут осторожность канула в лету.  Антон её сожрал. Вместе с дистанцией и теми рамками, которые сам себе поставил.  — Извини… — Антон, со сбившимся дыханием, вкупе с красными щеками выглядел как минимум дико. — Правда, правда прости. — чувство вины вызывало дискомфорт. Стыд по новой грузно осел внутри. За каждый порыв приходилось расплачиваться. — Ты выходи пока, я успокоюсь и за тобой…  Ромка, странно спокойный и явно ошарашенный Антоновой растерянностью, будто на ходу отодвинул в сторону собственные тревоги: на Антоне и без того лица не было. — Все нормально? — мягко, трепетно, но не спасает. Если он сейчас не выйдет, то Антон разревется прямо перед ним, — Тох… Врать не получалось.  На душе стоял отврат.  Ох…  Антон отвернулся к раковине, оперся руками, поднял глаза на ту же лампу, чтобы сдержаться.  — Не очень. — Антон качнул головой, выдыхая и прикрывая веки. Абсолютно не хотелось смотреть Ромке в глаза. Боялся напороться на очередное отторжение, на нежелание: — Веду себя… — голос опасно дрогнул, выдавал, — Как течная сука. — Тох… — тихо проговорил Ромка, явно ошарашившись, — Ты себя не грызи. Не твоя это вина. Я ж сам всё это начал. Так уж… Вышло. Легче не становилось.  Глаза откровенно жгло.  — Ром, ну уйди ты, а? Правда. — голос у Антона неприятно дрогнул. — Если бы нас кто-нибудь увидел, ты понимаешь вообще, что было бы? — Ромка замолк, как будто тоже начал улавливать, либо давно уловил суть, — Просто выйди пока. — Антон махнул рукой даже не глядя на него, — Я чуть приду в себя и выйду следом. Ромка затих, а затем, прождав несколько секунд, попросил тише: — Я буду на улице.  Антон не смог ответить, рот будто гнилью наполнился. Если откроет — все польется.  Поэтому Ромка только виновато поджал губы и, внемля его просьбе, покинул уборную, моментально прикрывая за собой дверь, пряча Антона в полумраке.  И почему-то в секунду защипало глаза.  Стонет, жмется, хочет…  Очень хочет.  Но стоит чуть остыть, как все наваливается разом. В трезвом состоянии бросается в самоанализ, оценивает свои действия, свое поведение, вспоминает, что ему снова будет совестно под взглядом папиных глаз, мамы, которая ни о чем не подозревает. Оли… Она бы с ума сошла.  И на Ромку теперь было почти невозможно смотреть. В глаза — тем более. Антон только что вывернул наружу свою самую стыдную, самую похабную сторону. Ему самому ранее незнакомую.  И ведь втягивался, кажется, только он. Терял берега — только он. А у Ромки на лице всё чаще проступало не то смущение, не то усталый дискомфорт, будто удовольствие здесь было односторонним. Будто Антон один получал от этого кайф, а Ромка лишь пережидал. Выходить из уборной не хотелось совсем. Антону чудилось, что стоит только открыть дверь, и все сразу поймут, что здесь творилось. По его роже. Будто от него самого всё ещё тянет собственной распущенностью. И поэтому хотелось остаться. Переждать. На душе было погано. От стыда, от невозможности в полной мере себя пресекать, от того, что ведет себя, как…  Он осел на пол и прикрыл лицо руками.  С тех пор как Антон взял на себя ответственность за Ромкино внутреннее состояние, его стало крыть от любой оплошности, от всякой вольности, к которой его толкали чувства. Понятное дело что Ромка не злился, он сам признал, что полез и так все вышло, но это никак не умаляло случившегося.  Собственное поведение не делалось от этого ни лучше, ни чище, ни менее безобразным. И совсем не факт, что Ромка, однажды всё-таки шагнувший навстречу, не отступит теперь на все три.  Все старания под откос.  Антон хотел сделать все правильно. Как надо…  Он небрежно зарылся пальцами в собственные волосы.  Сука… Сука… Сука… Нельзя так заигрываться, нельзя так сразу бросаться грудью на амбразуру. Нельзя торопить события. Нельзя позволять себе послабление.  Слёзы навернулись внезапно. Нужно себя контролировать.

***

Антон в итоге нормально так проревелся, потом кое-как успокоился, умыл лицо холодной водой и только после этого вышел из туалета. Повезло, что за всё это время туда так никто и не сунулся. Наверное, все уже давно пахали на улице, драили участок вокруг школы, а он сам тем временем бесславно прошляпил половину своих обязанностей. Скорее всего, его уже хватились. Глаза, наверное, всё равно остались красными. Хоть умывайся, хоть нет. Оставалось надеяться, что никто его допытывать вопросами не будет.  Он вышел в коридор, ещё не до конца собранный, и сразу понял, что он пустует. Почти никого. Только откуда-то с улицы тянуло шумом и глухими голосами. Он сразу увеличил темп, чтобы поскорее спуститься на первый этаж и юркнуть на улицу. Шел по коридору, не особо глядя по сторонам, больше под ноги, и потому заметил Ивана слишком поздно. Ивана, который даже не думал его обойти по-человечески — пихнул плечом и, самодовольно ухмыльнувшись, протянул наигранно виноватым тоном: — Ой, сорян, Антошка. Не заметил тебя. Сказано это было так, что извинением там и не пахло. Скорее уж тупой подначкой. Как будто ему было в кайф лишний раз задеть и проверить, вспыхнет Антон или нет. В другое время Антон бы точно вспыхнул.  Может, огрызнулся бы сразу. Может, толкнул бы в ответ. Может, хотя бы посмотрел так укоризненно, чтобы Ивану стало не по себе. Но сейчас всё это как-то прошло мимо. Не было сил вступать в полемику, а уж поднимать шум из-за этого — увольте.  Его волновали куда более насущные проблемы.  — Ничего страшного. — Антон натянуто улыбнулся. — Я тебя тоже не сразу увидел, быстро шел.  Сейчас ввязываться в проблемы было себе дороже. Лучше просто перетерпеть, доделать все дела, и как можно скорее уйти домой. И будет как нельзя кстати, если Ромка не предложит пойти вместе. Иван вдруг всмотрелся в его лицо, прищурился и пролепетал скорее из праздного любопытства:  — А ты чё такой зарёванный, а? Обидел кто, прынцесса? А вот тут стало уже совсем не по себе. И свою уязвимость показывать неблизкому Антону человеку, и уж тем более тому, кто охотно бы сплясал на его костях, было откровенно гадко.  Лучше не подавать вида.  — Не до твоих выступлений сейчас, правда, — и без того плохо на душе. Нужно поскорее ретироваться, прежде чем разговор выльется в конфликт. А так хорошо было, когда Ваня перестал отствечивать, — Найди себе другое развлечение. Я пойду, субботник же…  И ведь удивительно. Ничего поперек не вставил, не съязвил, не ткнул в больное — отошел и пропустил.  И Антон, хотя и скривился бы от такого признания, всё-таки был ему за это благодарен. За то, что не ляпнул ничего предосудительного, не полез дальше, не стал разматывать. Может, потому что выпускной был уже совсем близко, и гадить исподтишка ни себе, ни окружающим ему стало не так интересно. А может… Чёрт его знает. Едва эта мысль мелькнула у Антона в голове, как Ваня пошёл дальше по коридору.  Ну и хорошо, одной проблемой меньше. И стоило только шагнуть вниз по ступени, как до Антона донёсся знакомый высокий голос: — Ой, извини. Не заметила тебя.  Это, честно говоря, заставило его притормозить и всё-таки обернуться, чтобы понять, что там стряслось. Вынырнув из-за стены, он едва не взвыл. Оля. С тем же нагловатым взглядом, в короткой юбке, и боевым раскрасом на лице, она, судя по всему, не отказала себе в удовольствии пихнуть Ваню.  Скорее всего, в отместку за Антона. Блять. Неужели она всё-таки успела застать эту дурацкую, почти невинную сцену и теперь взвилась на ровном месте? Иван, слава богу, всерьёз её не воспринял. То ли просто не захотел связываться, то ли всё-таки сразу признал в ней Антонову сестру. Сходств у них и впрямь было полно: те же глаза, тот же прямой взгляд, даже волосы того же цвета. И характер, судя по всему, Оля начала перенимать в том числе. Это у них, видимо, от мамы. — Осторожнее будь. — ответил Ваня. И… Все? Неужели люди меняются?  Олин взгляд неожиданно быстро устремился к нему.  Не хотелось, конечно, сталкиваться с ней вот так. Однако тяжело было отрицать тот факт, что Оля, — пускай и слабая, но очень смелая, — вступилась за него. Даже если и таила обиду.  Это дорогого стоило. Она тут же бросила Ивана и быстро прошествовала прямиком к нему.  Ваня, впрочем, тоже не стал тратить время на перепалку с шестиклассницей. Какое облегчение. Как только Оля оказалась перед ним, она выпалила, не фильтруя:  — Что с лицом? — она нахмурилась, оглядела его с толикой тревоги. Антон не мог невозмутимо смотреть на её яркий макияж, короткую юбку… Пришлось проглотить очередную колкость, — И чего тот хмырь хотел? Он к тебе цеплялся? Брови Антона едва на лоб не полезли.  Где она успела нахвататься такого? — Оля, что за речи? — вырвалось первое, что пришло на ум. Голос чуть осип, пришлось прочистить горло, — И не майся-ка ты дурью, тоже мне защитница выискалась. А если б он тебе в ответ что-нибудь сделал? Она поморщилась и закатила глаза. Вот артистка:  — Да ой, не начинай вот это, — Оля устало вздохнула, замахав рукой, чтоб остановить словесный поток, и продолжила кисло: — Если у тебя всё нормально, я тогда обратно в класс. Мы там ещё не до конца всё разгребли… Смотреть на неё сейчас было мучительно неловко. После всего, что случилось в туалете, после этой позорной истерики, после встречи с недообидчиком, перед которым он тоже умудрился выглядеть как чёрт знает кто. И всё это — перед сестрой, с которой у них и без того всё в последнее время было, мягко говоря, паршиво. — Хорошо, — Антон кивнул. В любом случае, худшего не случилось. Да и с чего он взял, что Ваня вознамерится выяснять отношения с ребенком? И в таком человеке должна быть совесть, — Ты с папой домой поедешь?  Оля ответила коротко и сухо: — Да. — и, все же, смотрела с той же нежностью.  Слова закончились довольно быстро. Антон аж занервничал. Впервые, за всю жизнь рядом Олей. Он даже забыл, каково это — общаться с ней свободно, судорожно не ища тем для разговоров. Они обычно находились сами. А сейчас, когда все держалось на соплях, в голове стоял штиль. — Ладно. — Антон поджал губы, — Беги давай, — Оля разочарованно опустила глаза, как если ждала совсем других слов, и Антон добавил поспешно, стоило ей зашагать в сторону классов: — Не задерживайся только. Оля обернулась на него, поправив подол юбки:  — Хорошо. И быстро скрылась за стенами кабинета. Антон, оставшись один посреди коридора, вдруг с неприятной ясностью понял, что за весь этот разговор Оля ни разу не назвала его теплым: «Тоша».

***

Солнце уже поднялось выше и пригревало сильнее, так что после душного класса с меловой пылью и запахом мокрых тряпок, улица показалась почти наградой.  Ребята растянулись по территории нестройной, шумной цепочкой. Кто-то сразу взялся за грабли, кто-то за мешки, кто-то за метлу, и всё это сопровождалось неизменным школьным гулом: подколками, недовольным бурчанием и короткими смешками.  Перчатки шуршали, когда в них поднимали мусор с земли, цепляли мокрые листья, вытаскивали из травы смятые пачки из-под сигарет, фантики, обрывки тетрадных листов и тонкие ветки. Работать в них было, конечно, удобнее, чем голыми руками, но всё равно неприятно: резина липла к коже, пальцы быстро запотевали, а ткань на дешёвых перчатках тут же намокала на подушечках. Аристарх Вениаминович, конечно, слегка отчитал его за то, что тот пропал в самый разгар уборки, но всё же сжалился и отправил дочищать выделенный ему участок. Антон, щурясь от солнца, тоже натянул перчатки поплотнее и пошёл вместе с остальными к краю школьного двора.  Под обувью шуршал песок, в траве поблёскивали стекляшки и мятые фольгированные обёртки, а чуть дальше, за дорожкой, уже мелькали согнутые спины ребят.  Володя и Ромка о чём-то переговаривались, сгребая листву в кучи.  И стоило Антону только увидеть второго, как внутри всё сразу неприятно стянуло. Стыд, к сожалению, никуда не делся. Наоборот, будто только плотнее осел внутри. А сожаление и вовсе опутывало по новой вязко. Обсуждать случившееся не было никакого стремления. Хотя бы потому, что было страшно напороться на Ромкино тихое, неловкое: «не делай так больше». Или, что ещё хуже, услышать что-нибудь совсем добивающее, вроде: «давай лучше всё это свернём и забудем». Он так перенервничал, что тело подкинуло ему совсем уж унизительный довесок: резко и очень не вовремя приспичило в туалет. Полина, как и в классе, быстро взяла всё под свой негласный контроль и уже указывала, куда лучше сносить мусорные мешки. Катя и Лена собирали всякую мелочь у клумб и у забора, а Бяша с Вадимом то и дело отвлекались на болтовню, работая с таким усердием, которое больше всех бесит, чем приносит пользы. После тесного класса двор казался просторным, живым, наполненным чистым воздухом. Даже уборка здесь ощущалась легче, дышалось проще. Антон, по крайней мере, немного смог оживиться. Витя с Колей внезапно заржали, убирая свою часть. Антон на них непонимающе воззрился, желая понять, над чем они так заразительно посмеиваются, как Витя заорал на весь двор: — Резинка, трахался кто-то! Антон, убитый стыдом, продолжил заниматься своими делами, как завидел приближающегося к парням Аристарха, который оказался за их спинами и отвесил Вите смачный подзатыльник. Улыбка Коли слетела моментально. — Непотребство в пакет сложите и делом займитесь, — безапелляционно гаркнул Аристарх Вениаминович. — Шутнички. Антон едва спрятал улыбку, вытаскивая из земли полиэтиленовый пакет, как Ромка перехватил его взгляд, и сразу появилась острая нужда отвернуться.  При дневном свете всё пережитое за последние полчаса вдруг обрело какую-то беспощадную чёткость.  То, что в тесноте туалета казалось почти неуправляемым наваждением, теперь виделось куда хуже. И собственное поведение вспоминалось с такой омерзительной ясностью, что внутри всё сводило. Ромка уже будто набрал в грудь воздуха, собираясь что-то сказать, но вместо этого тут же заорал, когда Бяша в очередной раз взмахнул метлой и поднял прямо ему в лицо густое облако пыли. — Бяха, ты совсем охренел?! — рявкнул он, отскакивая в сторону и сильно жмурясь. — Я с тобой так без глаз останусь! — А чё, не видишь, что я тут мету, на?! — тут же взбеленился тот и даже не подумал остановиться, наоборот, ещё яростнее погнал пыль прямо на Ромку. — Теперь стой и не гунди! И явно делал это назло.  — Потому что я тут, блин, стою, олень! — рявкнул Ромка, снова зажмуриваясь, когда пыль в очередной раз прилетела ему прямо в лицо. — Харэ пылить, долбоящер! — не выдержав, он тут же подскочил к Бяше, выдернул у него из рук метлу и, не теряя ни секунды, принялся остервенело охаживать его по спине. — Обмылок, блять, зад подставляй! — гаркнул он и с размаху влепил ещё раз. — Я тебе русским языком сказал: тормози! Ты чё, не догоняешь?! На ещё, на! — и снова огрел его метлой. — Ромка, ё-моё, харэ! — завизжал Бяша, пытаясь вывернуться и отскочить. — Всё, на, вкурил уже! Володя, не выдержав, фыркнул себе под нос и отвернулся, делая вид, что полностью занят граблями, а Вадим, опершись на черенок, с ленивым удовольствием наблюдал за назревающей войной. — Бяша, — с расстановкой произнесла Полина, — если ты сейчас ещё раз пустишь пыль кому-нибудь в лицо, я эту метлу тебе... — Вообще-то я территорию облагораживаю, — буркнул Бяша, ойкнув напоследок, когда Ромка кинул в него метлу. — Ты её превращаешь в степь! Ромка наконец продрал глаза, несколько раз моргнул и сердито вытер рукавом лицо. На ресницах у него и правда осела пыль, и это зрелище само по себе было настолько нелепым, что у Антона внутри всё предательски дрогнуло. Под ногами шуршала сухая листва, перчатки быстро покрылись пятнами, местами сырой землёй и грязными разводами.  — Да кто вообще столько жрёт возле школы? — с отвращением пробормотала Лена, подцепляя из травы жирную, выцветшую упаковку, — Сколько я еще этого мусора найду... — Ой, ты еще скажи, что сама у школы не ела. Я видел, как ты кириешки свои хомячила, — немедленно отозвался Вадим, ковыряя граблями землю у забора.  — Да что ты говоришь, — Лена расплылась в сардонической улыбке. Волосы, и без того вьющиеся, смешно торчали в стороны, — Я упаковку, если что, выбрасываю в урну. — Ну, может, человек не заметил просто, или торопился... — попытался сгладить Вадим, на что Лена кисло отозвалась: — А потом нам все это безобразие перебирать, нелюди. — а затем, замолкнув, подозрительно прищурилась и спросила пониженным голосом, — Это же твоя упаковка, да? Вадим стушевался и ответил слишком уж эмоционально: — Нет! Я всегда все в ведро выкидываю! Лену это не шибко убедило, поэтому по улице разнеслось укоризненное: — Свинота! — Да зачем так категорично, Леночка, — вставил Коля, вытряхивая из-под куста целую россыпь шелухи. — Пожалей товарища. — Молчать, — скомандовала Ленка, засовывая в мешок фантики из-под конфет. — Жарища какая, хочу мороженого... Умираю. А это еще что... — Ленка подобрала косточку и вздохнула, — слов нет. Может, собака притащила… — Это уже что-то серьёзное, — строго отрапортовал Бяша, с умным видом начиная комментировать находку: — Не трогай, вдруг эта кость ещё археологам пригодится. В будущем... Очень далеком. Полина, стягивавшая в мешок влажные листья, даже не подняла головы: — Бяша, если ты ещё хоть раз назовёшь мусор культурным наследием... — Да ты что, я, наоборот, берегу историю, на. — не растерялся Бяша, слишком уж бодрый и задорный сегодня, — Это как останки динозавров... — Твоя история воняет, Бяш. — безжалостно бросила Полина, закатив глаза, — И ты вонять будешь, если так и продолжишь крышки из-под бутылок собирать.  — Я не собираю! — тут же взвился Бяша, на что Полина, качнув головой, добила: — Карманы выверни. — она распрямилась и скрестила руки на груди, — Давай-давай. Бяша обиженно буркнул:  — Не буду. — и унесся прочь к Вите с Колей.

***

— Господи, ну всё, отмучились, — едва не взвыла Полина, блаженно потянувшись на крыльце, — Я так устала, спины не чувствую. — она начала разминать плечи.  — Ты что, старуха? — усмехнулся Ромка. Умывшийся холодной водой, с чуть влажными волосами, он стоял и щурился на солнце, как кот. — Мы часа два пыжились всего лишь. Полина нахмурилась. — Ну да, конечно, всего лишь. Ты-то вообще больше языком молол, чем руками работал, так что сиди и не вякай, — фыркнула она, а потом ткнула Бяшу локтем в бок. — А на тебя я вообще зла до чёртиков! Бяша и бровью не повел, только пожал плечами: — Проще быть надо, Полинка, проще, — он вскинул палец, — Будешь столько хмуриться... — он ткнул ей между бровей, — Морщины появятся!  — Убери! — буркнула Полина, хлестанув его по руке, на что Бяша только смешливо фыркнул, — Я так пить хочу-у-у, и есть хочу-у-у. — она заболтала ногами, как маленькая. Было приятно просто сидеть на крыльце после всей этой возни и лениво греться под солнцем. Работа хоть немного выбила из головы случившееся, дала передышку. Не полную, конечно. Стоило только взглядом зацепить Ромку, как стыд поднимался снова. Но Антон всё равно заставлял себя улыбаться и не выпадать из общей болтовни, чтобы никому не вздумалось лезть с вопросами. — Я тоже, — Катя вздохнула, разминая шею, — Не принесла с собой ничего сегодня. Вот бы чего холодненького...  — Можем в магазин сгонять, — предложил Володя как нельзя кстати. Рыжие волосы отливали золотом на солнце, — Скинемся на мороженое. Стаканчики самые дешевые возьмем...  От стаканчика Антон бы сейчас не отказался. От шоколадного — тем более.  — Да можно, конечно, — согласился Антон, вытянув ноги, — Всё равно после такого подвига нам положена хоть какая-то награда. В Суземке весна в это время уже хорошо чувствовалась: деревья покрылись светлой листвой, трава поднялась вдоль заборов, у школьного крыльца, под окнами, а кусты заметно зазеленели.  — Слышали? — важно проговорил Бяша, состроив серьёзное выражение лица. — Человек дело говорит. Я вообще считаю, что за мой вклад мне должны целых два мороженых. — он вскинул два пальца, — За вредность условий. — За вредность тебя самого — максимум подзатыльник, — отрезала Полина ехидно. — Жестокая ты женщина, Полинка. — Бяша скорчил смешное лицо, подбоченившись.  — Да ты меня два часа доводил. — отфутболила Полина почти страдальчески. — Два часа, Игорь. Бяша от звучания собственного имени растерянно замолчал. Антон едва не рассмеялся от того, что это подействовало на того весьма успокаивающе.  Ромка усмехнулся и, опершись локтями на колени, посмотрел на Володю: — Ну что, кто идёт? — глаза аккуратно мазнули по Антону, и он спешно опустил взгляд на собственные ноги. Лицо горело, контактировать не хотелось вовсе, — А то если Бяшку послать одного, он по дороге всё сожрёт. — Да поклёп это, на! — сразу вскинулся тот. Антон иногда удивлялся его словарному запасу, — Есть у меня совесть, не надо тут! Чё вы меня все хуесосите-то без передыху?! Судя по тому, как спокойно Ромка перебрасывался с Бяшей фразами, у них всё уже улеглось. Возможно, вечером Ромка всё-таки смог до него дозвониться и поговорить, а может, они успели всё обсудить по дороге в школу. В любом случае Антон был рад, что Бяша сегодня заметно повеселел и больше не держал на Ромку обиды. — Ты прожорливый, — поправил Володя, вскинув руку. Кажется, с наступлением весны, веснушки на его щеках стали темнее и умножились в разы, — Так что не надо тут жертву корчить.  — Одно другому не мешает, — философски заметил Бяша, и блаженно прикрыл глаза, когда Полина чуть небрежно провела по его волосам с мягкой на лице улыбкой. Может ли быть, что их отношения идут в гору? Смогли ли найти компромисс? — Давайте просто быстрее, на, я не могу, окочурюсь скоро. Катя тихо засмеялась, заплетая косу. В последнее время между ними с Антоном будто легла какая-то ненужная скованность, и это неприятно задевало. Надо было как-то выправлять всё обратно, возвращать то непринужденное общение. — Я бы тоже сходила, если честно. — она устроилась поудобнее на крыльце и откинула голову, — А то сейчас сяду и уже не встану. — Ты и так сидишь как после сенокоса, — хмыкнул Володя, не удержавшись. — Болтушка.  — Спасибо, очень поддержал. — шутливо съязвила она, протянув руку через Полину, чтобы стукнуть его по голове. — Иди-ка сюда…  — Не-а! — заерничал Володя, — Ищи дурака в другом месте!  — Только давайте быстро. — Полина вскинула взгляд к небу, — Я правда пить хочу уже до обморока. Схожу к фонтанчику может... — Да ты чё, фонтанчик этот убитый, из него пить собралась? — поморщился Ромка, сцепив руки в замок. — Хотя… Вода там вроде чистая. Мы после физры часто оттуда хлебали. — Вот и не важничай, — фыркнула Полина, поднимаясь с места, — Тогда я пока за школу схожу... А вы, джентльмены, ай-да за мороженым! — Я тоже с тобой пойду! — оживилась Катя, мигом вскочив с места и подхватив её под локоть.. — Ладно, — вставил Володя, поднимаясь с крыльца вслед за ними. Он обвел взглядом парней, — пошли уже, пока Полина не начала нам всем мозг пилить. — Я бы посмотрела на тебя после двух часов с граблями, — огрызнулась Полина, уже спускающаяся по ступенькам. — Я батрачила в поте лица. — Да ты не работала, а только командовала, — хмыкнул Ромка, нагнав ее и щелкнув по носу. — А ты, конечно, пахал как проклятый? — Полина шла под локоть вместе с Катей, ехидно ухмыляясь и утирая собственный нос, словно пытаясь стереть Ромкино прикосновение, — Ты-то у нас труженик тот еще, один и тот же участок час мурыжил, молодец!  — Ну не меньше твоего! — нашелся с ответом Ромка, быстро сдуваясь. — Я, вообще-то, мешки таскал, и воду менял в классе... — он закривлялся, проговаривая гнусаво: — Че за пренебрежительный тон! — А ты на другой не наработал!

***

— Так, кому пломбир, кому крем-брюле... — Володя, шурша пестрым пакетом, начал раздавать купленное мороженое, — Бяша, тебе не два, даже не мечтай. Полина, держи. Катя...  Антон невольно подался вперёд, выискивая глазами шоколадную обёртку, но быстро понял, что её нет. Он даже слегка приуныл: из всего остался именно тот вариант, который ему нравился меньше всего и совсем не вызывал энтузиазма. — Всё? — спросил он как можно невозмутимее. — А стаканчиков не осталось? Володя заглянул в пакет ещё раз, встряхнул его и сочувственно пожал плечами: — Только фруктовый остался, извини Антон, — он качнул головой, ободрительно улыбнувшись, — В магазине их маловато осталось, потому взяли что было... Если хочешь, возьми мой, но у меня пломбир обычный. Антон терпеть не мог фруктовый лед. Он уже почти открыл рот, чтобы согласиться, но тут же осёкся. Нет, так не пойдёт. Володя ведь не просто так взял себе пломбир — значит, хотел именно его. И было бы слишком эгоистично соглашаться на обмен только потому, что самому не улыбалось грызть фруктовый лёд. Шоколадного не осталось — что ж, бывает. Но лишать друга мороженого из-за собственного мимолётного разочарования Антон не хотел. — Да нет, не нужно, давай лед фруктовый, — неохотно пробормотал Антон, а затем добавил разочарованно: — Погрызу… Володя протянул ему длинный, полупрозрачный ледяной брикет в яркой упаковке. Антон взял его без лишних слов, только коротко кивнул, будто ему действительно было фиолетово. В конце концов, не маленький. Не устраивать же трагедию из-за мороженого. Но где-то внутри всё равно кольнуло глупым, почти детским разочарованием. Он устроился на ступени ниже, со вздохом надорвал упаковку и уже собирался сделать первый укус, как краем глаза заметил движение и рядом послышался спокойный голос Ромки: — На. Антон поднял голову и нервно сглотнул, наткнувшись на этот пронизывающий взгляд. Он уже давно перестал рассчитывать хотя бы на кроху нормального общения, а Ромка…  Ромка протягивал ему свой стаканчик.  Шоколадный. Антон моргнул, даже не сразу сообразив. — Ты чего? — Бери, — произнес Ромка так, будто в этом не было ничего особенного. — Я больше фруктовый люблю. — и взгляд при этом... До странного цепкий, сосредоточенный только на нем. И, не дожидаясь ответа, кивнул на лёд в Антоновой руке. И всё же Антон слишком хорошо считывал эту мелкую и невинную враль. Ромка не мог не заметить, как он искал глазами шоколадный стаканчик. Не мог не уловить мгновенное разочарование, которое Антон сам толком не успел спрятать. И теперь просто делал вид, будто предпочитает фруктовый лёд, лишь бы Антон не чувствовал себя обделённым. От этого стало так хорошо, что на секунду даже перехватило дыхание. В Ромке жила какая-то странная, упрямая заботливость, не слишком умеющая облекаться в правильные слова.  Она проявлялась не в признаниях и не в долгих расспросах, а в жестах — небрежных. Он всегда реагировал раньше, чем Антон успевал что-либо сказать. Не сюсюкался, не лез с лишними вопросами. Но в нужный момент всегда оказывался рядом, замечал, подхватывал, уступал, подсовывал, делал вид, что всё это ерунда. И всякий раз это грело сильнее, чем палящее солнце. — Да ладно, — всё же пробормотал Антон, не собираясь оставлять Ромку без лакомства. — Ешь сам. — Я и так могу лёд погрызть, — Ромка вздохнул, продолжая упорно стоять с протянутым мороженым. — Бери уже и не возникай.  Бяша, как назло, сидевший неподалёку, тут же вытянул шею и проворковал: — А к чему жертвы такие, на! — Завались, — беззлобно бросил ему Ромка, — Я не люблю ваш стаканчик этот блевотный, Тоха любит, вот пускай и объедается.  — Какая невиданная щедрость… — Бяша поиграл бровями.  Ромка закатил глаза: — Ты на штаны капнул. Проверь хоть, свинтус. Бяша тут же уставился вниз и выкрикнул панически: — Где?! Пока все отвлеклись на Бяшу, который с искренней тревогой разглядывал колени, Антон всё-таки взял у Ромки стаканчик.  Их пальцы на мгновение соприкоснулись, и этого короткого касания оказалось достаточно, чтобы внутри у него всё снова дрогнуло.  — Спасибо, — поблагодарил он вкрадчиво.  Ромка только качнул головой, упал рядом с ним, уже разворачивая фруктовый лёд. — Да ссущие пустяки. — запаясничал он.  Но улыбка все равно проступила на его лице, будто эта сдержанная Антонова благодарность значила для него больше, чем он хотел показать. В глаза Ромке по-прежнему было тяжело смотреть, но тот держался так спокойно, что это невольно прибавляло Антону храбрости. Может, он действительно перегнул со своей паникой? Может, у них всё ещё в порядке — насколько это вообще возможно после такого? Антон опустил взгляд на мороженое, чтобы никто не заметил, как предательски тянет улыбнуться.  Всё это — такая мелочь, ерунда.  Подумаешь, стаканчик. Но почему-то именно такие мелочи и отзывались сильнее всего. То, как Ромка замечал. То, как без лишних слов подсовывал что-то нужное, хотя Антон слишком ясно видел: всё это — только для него.  И от этих, почти незаметных знаков внимания, внутри становилось до странного светло. Как будто Ромка не просто дал ему мороженое, а ещё раз напомнил, что все замечает, что наблюдает за ним, что неравнодушен. Антон осторожно слизнул подтаявший шоколад с края вафельного стаканчика и, сам того не желая, всё-таки улыбнулся. Но Ромка, конечно, заметил. И, кажется, именно этого и добивался, потому что его взгляд снова приобрел ту нежность, которая проявлялась в особенные моменты. — Ребят, давайте сыграем, — подала голос Полина, откусив кусочек мороженого, — А то скучно вот так сидеть... Уныло-о-о-о. — Ну, а во что ты хочешь? — Володя тяжело вздохнул, еще не до конца втянувшись в разговор. — Только давайте во что-нибудь поспокойнее. Я уже вымотался в хлам. Бегать точно не подпишусь. — Спокойно, я уже все дома продумала! — Полина слизнула каплю мороженого с вафли, — Только листочки нужны и ручки... Кто сходит за ними? — когда никто не выдвинул свою кандидатуру, Полина выдала кисло: — Лес рук. Ладно, я схожу! Подождите только... Она вскочила и поспешила к входной двери. — Надеюсь, это не какая-то фигня ее очередная... — буркнул Ромка, не особо воодушевлённый идеей, — А то она как-то спички притащила… — Я все слышу! — крикнула Полина и юркнула в школу. Едва она скрылась, как Володя, чуть погодя, обратился к Ромке с заметным в тоне интересом: — Слушай, а у тебя когда соревы вообще? По боксу. — Да скоро уже. — Ромка повертел палочку от мороженого в пальцах, продолжая неохотно: — Мы уже готовимся вовсю. Спины надрываем.  — И чё, опять вас там гоняют как коней? — хмыкнул Бяша, развалившись на крыльце. — А как ещё? — Ромка покосился на него, задрав бровь. — Думаешь, мы туда чаи распивать тащимся? — Ну мало ли.  — Ну да, нас там не особо жалеют. — Ромка вздохнул, отправляя палочку от мороженого в ближайшую урну. — Но че поделать? Это же спорт…  — Прелесть какая, — протянула Катя, не особенно заинтересованная. — И мокрые ходите наверное, как мыши.  — Да нормально все, это еще лафа, — качнул головой Ромка. — Тяжко только, когда ближе к соревнованиям уже. Тогда тренер вообще звереет, следит за тем, что едим. — И что, совсем что ли на воде сидите... — Катя захлопала глазами, и Ромка, посмотрев на нее, не сдержал смешка. — Катюх, я тебя обожаю, — Катя фыркнула, — Не, на воде — это совсем пиздец, просто меньше сладкого, меньше жирного, хлеба поменьше. Не обжираться... — Всего поменьше, — не удержался Антон от комментария, на что Ромка закатил глаза, продолжая: — Нормально жрать, короче. — он начал перечислять на пальцах, — Кашу там, мясо, яйца, творог, супы... — Ну нах, — заключил Бяша, прервав его жестом руки. — Ничего же страшного, если чего лишнего съесть, не критично... — Ага, а как вес поползет — по-другому запоешь. Бегать и сгонять потом, — пожурил его Ромка, — Нафиг надо.  Володя посмотрел на него с лёгким прищуром. — Поэтому ты сейчас жрёшь как воробей? — Да нормально я жру. — почти возмутился Ромка, махнув рукой, — Просто впритык уже соревы эти, а если наберу, то снимут меня с них, а я так не хочу. А ем, ну... Да хорошо я ем, че доебались! — Хорошо-хорошо, не кипишуй, — хмыкнул Бяша. — Мы видим. Ромка фыркнул, начиная язвить: — Я просто не пихаю в себя всё подряд, как некоторые. — Это ты сейчас меня жирным обозвал? — Я тебя сейчас никак не называл. — Ромка поднял руки в примирительном жесте, — Ты сам всё про себя понял. Катя засмеялась, а Бяша только возмущённо цокнул. — Ну, я вроде слышал, что с этим правда там все строго. Прямо на соревнованиях взвешивают, — заметил Володя, доедая пломбир, который уже таял и капал на пальцы. — Так и есть, — не стал отрицать Ромка. Антон так внимательно слушал его, что даже слегка разморило после такой плотной уборки, — Тренер потому нам постоянно втирает: «если хотите на ринге дышать, а не подыхать, следите за тем, что в рот тащите». Вот и следим. Антон, до этого просто слушавший, негромко спросил: — А перед самими соревнованиями ещё жёстче становится? Ну, контролируют сильно, наверное... Ромка перевёл на него взгляд. — Ну да, куда без этого…  — А когда точно будет, скажешь? — спросил Антон, с трудом выталкивая из себя слова.  Говорить сейчас было особенно тяжело. Он и сам не знал, сошли ли с глаз эта краснота и припухлость, не видно ли до сих пор, как он совсем недавно заливался слезами в туалете. Очень надеялся, что нет.  Ромка посмотрел на него пристальнее, прищурился слегка, а затем щелкнул по носу, проговаривая с короткой улыбкой:  — Скажу. Антон удивленно утер нос, но по-глупому обрадовался положительному ответу. Значит, все и правда не так плохо, как он себе представлял.  — Придём тогда, — вставил Володя, улыбнувшись радушно. Антону нравилась Володина инициативность, его открытость. Он стал менее замкнутым, и это согревало, — Болеть будем.  — Ага, — тут же подхватил Бяша. — Поржём, если ты там навернёшься. — Тебя в зал не пустят, — проворчал Ромка, — Я прослежу, чтобы ты носа туда не сунул! — Это че это, на, ты меня видеть там не хочешь? — Бяша неодобрительно прищурился. — С чего ты вообще это взял, кореш? — включил дурака Ромка, невинно захлопав глазами. Прежде чем Бяша решил что-то ответить, к ним подлетела Полина, держащая небольшую стопочку бумаг и несколько шариковых ручек. Она вздохнула, явно заслышав их шутливую склоку: — Вы вообще можете хоть пять минут не грызться? — Нет, — хором ответили Бяша и Ромка.

***

— Так, смотрите... — Полина раздала всем по листку и ручке, продолжая назидательно объяснять, — Это не совсем игра, но интересно, все же... Дедушка недавно показывал. — она лучезарно заулыбалась, — Можно по ней много всего узнать, как вы смотрите на других... Она выглядела очень воодушевленной.  — Да не томи, объясняй давай, — Володя покрутил ручку в руке, — Что там... — Так, ладно, — Полина хлопнула в ладони, — Объясняю: Вам нужно представить дом, у этого дома есть труба, крыша, стены, окно, фундамент, дверь, чердак. — Полина кивнула на листочек, — Напротив каждого из этих элементов напишите имя человека, который у вас ассоциируется с ним. — Опять фигня какая-то, — Ромка почесал висок колпачком ручки. Полина сверкнула в его сторону угрожающим взглядом, и он быстро сдался. — Ладно, хер с ним, попробую. Только продиктуй еще раз: труба, крыша, стены, и... — Окно, фундамент, дверь, и чердак. — терпеливо повторила Полина. Антон положил на колено листочек и спешно вписал все под диктовку. — Все, давайте, я вам потом сразу результаты скажу...  — Хорошо, на, — кивнул Бяша, сделавшись тут же очень серьезным. — Так-с...  Антон заглянул в свой листок и принялся размышлять.  Если думать не слишком плотно, то все вырисовывалось довольно очевидно. Денис первым пришёл на ум к трубе — слишком уж подходил. Вечно шумный, трещащий без умолку, сыплющий словами, как искрами.  Володю он почему-то сразу вписал в крышу: от того веяло чем-то крепким, спокойным, устойчивым.  Мама, конечно, пошла в стены — попробуй не поставь её туда с её вечным стремлением всё держать в порядке.  Кате и Полине достались окна, и это тоже показалось уместным: в них было что-то светлое, лёгкое и яркое, как дневной свет. И общение всегда ассоциировалось со свежим глотком воздуха. Антон с ними мог отдохнуть и расслабиться, и они всегда шли ему навстречу в любых вопросах.  С Бяшей он слегка замялся, но в итоге уверенно отвёл ему дверь, потому что тот всегда открывался, первым лез в разговор и вообще редко оставался в стороне...  А вот на двух последних пунктах Антон уже завис.  Чердак почему-то сразу тянул за собой Олю — из-за всей этой скопившейся между ними путаницы, недосказанности, старых обид, которые никуда не девались, только лежали мёртвым грузом. А с фундаментом всё оказалось хуже.  Слишком быстро, слишком ясно в голове всплыл Ромка. Антон даже ручку на секунду задержал над листком, надеялся, что сейчас на ум придёт кто-то другой. Не пришёл. И от этого стало как-то неловко даже перед самим собой. Потому что фундамент — это не просто часть дома.  Это то, на чём всё держится. Щеки нагрелись, но Антон, решившись, все равно вписал Ромкино имя рядом со словом «фундамент». А затем поднял на Ромку взгляд.  И не удержался от размышлений.  Чем дольше Антон смотрел на Ромкино имя, выведенное на одной строке рядом с фундаментом, тем яснее становилось, что дело не в одной прочности.  Фундамент скрыт от глаз.  Его не видно, о нем никто не вспоминает без необходимости, будто его и вовсе нет. Но именно на нём держится весь дом. И это сходство почему-то задело особенно сильно.  Потому что с Ромкой теперь было почти так же: всё самое важное, зарождающееся между ними, приходилось прятать, не выносить на свет... Антон вздохнул. — Я закончила, — Полина с довольным видом вскинула листок над головой. — А вы, как всегда, копошитесь как улитки. Давайте шустрее! — Да мы тоже закончили уже, — Бяша самодовольно потряс своим исписанным листочком, — Ну че, результаты когда, на... — Всё, — Полина оглядела всех по очереди. — Теперь по одному зачитывайте, кто что написал. Катя, давай с тебя начнем...  Катя опустила взгляд на листок, прочистила горло и принялась зачитывать. — Так... труба — Бяша, крыша — Полина, стены — мама, окно — Володя, фундамент — Антон, дверь — Рома, чердак — Денис. Антона удивило, что Катя выбрала для него именно фундамент. Особенно если вспомнить, какой смысл он сам вкладывал в это определение. Но у каждого, конечно, были свои ассоциации, и подгонять всех под одну трактовку было бы глупо. — А хер ли я труба! — Бяша картинно возмутился, едва не подорвавшись с места. Едва — потому что Ромка с мученическим вздохом потянул его за подол кофты, — Это ж самая грязюка в хате! И смотреть там не на что! — Потому что шумный ты и «дымишь» много, — хмыкнула Катя, подперев ладонью щеку, — Но я правда тебя грязнулей не считаю, Бяш, — и, обведя взглядом остальных, кивнула Полине, чтобы та продолжила. Ромка сочувственно похлопал Бяшу по плечу. — Дальше. Бяша. — Полина указала на него рукой. Тот тут же расправил плечи и с важным видом зачитал: — Труба — Полина, — лицо Полины смешно вытянулось в шоке, и Антон расхохотался, — крыша — Володя, стены — Ромка, окно — Катя, фундамент — Антон, дверь — я, чердак — Денис. И снова — фундамент. Антон вообще не понимал, почему у других вызывает именно такие ассоциации. Разве он был тем, на ком всё держится? Такое определение куда больше подходило Ромке. Но точно не ему. — А я почему труба!? — заорала Полина так, что разлетелись птицы, — Объяснись! Бяша широко заулыбался: — А потому что дымишь много, на. У Полины дернулся глаз: — Дымишь у нас ты, — начала она предостерегающим, низким тоном, — Потому что газы пускаешь, я слышала... Бяша залился красным цветом до того быстро, что Полина звонко рассмеялась: — Брешешь! — взвился он уже в полный голос. — Не было такого отродясь, бесстыжая! Забирай обратно слова, живо! Полина, явно довольная произведённым эффектом, гордо вздёрнула подбородок и скрестила руки на груди. На её лице так и держалась торжествующая ухмылка, пока Ромка с Володей, содрогаясь от смеха, едва не катались по крыльцу и чуть не сваливались со ступенек. — Дверь — ты сам? — Катя засмеялась, уточняя. — Я правильно понимаю? Какое самолюбие... — Конечно. — не растерялся Бяша, все еще румяный от стыда, но не сломленный, — С меня всё начинается, а потом уже… Вы.  Оставив его реплику без комментария, Полина поморщилась и обратилась:  — Рома, — Полина кивнула на него. Ромка мельком глянул в листок и, закашлявшись, озвучил тоном диктора, не прерываясь: — Труба — Бяха. Крыша — Володька. Стены — Тоха. Окно — Катюха. Фундамент — мама. Дверь — Денич. Чердак — Полька. — А почему я снова труба, бля! — тут же возмутился Бяша. — Вы сговорились все?! — Потому что. — спокойно ответил Ромка, не став растрачивать энергию на шутливую склоку. Володя фыркнул, а Антон невольно опустил взгляд на Ромкино имя напротив фундамента. Для Ромки он — стены. Странно. Даже интересно, с чего вдруг. Антону ужасно хотелось спросить, что за этим стоит, почему именно такая ассоциация, но лезть с этим при всех он не рискнул. — Ладно, — протянул Володя, забирая инициативу. — У меня так: труба — Бяша, — Бяша драматично поднялся с крыльца, отсалютовал и сделал вид, что уходит домой, когда как Володя рассмеялся, продолжая сбивчиво: — крыша — Полина, стены — Ромка, окно — Катя, фундамент — бабушка, дверь — Денис, чердак — Антон. — Да почему?! — Бяша всплеснул руками от негодования. — Почему я у всех труба?! — Помолчи, не мешай, — Полина конкретно издевалась над ним, а Бяша дулся, — Ну а у меня, — продолжила Полина ехидно: — труба — Бяша, — Бяша театрально бросил свой листок на крыльцо, пока Рома с Володей, посмеиваясь, хлопали его по спине как можно ободряюще, — крыша — Володя, стены — Рома, окно — Катюша моя любимая, фундамент — деда, дверь — Антон, чердак — Денис. — Полина перевела взгляд на Антона. — Ну и ты давай, Антош, делись.  Антон машинально глянул в листок, чувствуя на себе сразу несколько пар глаз. — У меня... — он запнулся всего на секунду. — Труба — Денис. — Ну хоть Тоха, — кивнул Бяша.  — Я просто думал дольше, — Антон хохотнул, но не стал отвлекаться, — Крыша — Володя. Стены — мама. Окно — Катя и Полина. — Я у всех окно, да? — Катя радушно улыбнулась, не выглядя обиженной, но слегка удивленной, — Интересно, конечно…  Антон, кивнув с улыбкой, продолжил: — Дверь — Бяша. Чердак — Оля. А фундамент... — он всё-таки на мгновение замолчал, прежде чем договорить: — Рома. Полина прищурилась, будто уже хотела что-то начать раскапывать, но вместо этого только произнесла: — Ну ладно. Запомнили. Антон опустил взгляд обратно на листок, хотя внутри после одного только вслух произнесённого имени всё неприятно и жарко качнулось.  Ромка смотрел на него внимательно, как будто и его снедало любопытство, и это прекрасно читалось. Ему ведь не терпится спросить, почему фундамент, и какие ассоциации пришли в Антонову голову.  Антон не решился взглянуть на него, но, все же, чувствовал кожей, как Ромкины глаза подолгу задерживаются на нем, как скользят по линии челюсти, мажут по шее, перемещаются к плечам, к груди, к животу... У Антона сперло дыхание от осознания. Ромка ведь сейчас вспоминал пережитое. Это жарило хлеще любой нагретой печки.  Ромкино внимание ощущалось почти физически, будто тянулось по коже медленным жаром, и от этого по спине то и дело пробегало что-то тяжёлое.  Но самым скверным было даже не это внимание само по себе, а то, что Антон слишком ясно видел его источник. Ромка тоже помнил.  Помнил не абстрактно, а так же остро, как и он сам. От одного только осознания дыхание перехватило. В груди сразу заворочалось всё: стыд, жар, неловкость... Антону хотелось одновременно исчезнуть, отвернуться, сбросить с себя это липкое напряжение — и в то же время остаться в нём ещё на секунду, ещё чуть-чуть, просто потому, что Ромка смотрел именно так. И это было, пожалуй, самым мучительным. То, что в этой уязвимости всё равно было что-то сладкое, цепкое, от чего невозможно было сразу отказаться. Стыд не отпускал, сидел под рёбрами тяжёлым камнем, но поверх него всё равно проступало что-то горячее, тянущее. Антону стало почти дурно от этой смеси. Он сидел, стараясь не шевелиться лишний раз, не смотреть на Ромку, не выдать себя выражением лица, или случайным двусмысленным взглядом. Он сглотнул. — Всё? — спросил Ромка, и его голос на секунду показался непривычно охрипшим. — Теперь-то можно узнать, ради чего мы все это накалякали? — Сейчас узнаете, — Полина довольно прищурилась, вытаскивая из кармана джинсов сложенную на несколько частей бумажку. Она раскрыла ее, и принялась зачитывать: — Итак, труба — это человек, с которым можно выпустить пар, поговорить, выговориться. — она прочистила горло, — Возможно, вам просто не хватает общения с ним, или вам важны именно разговоры с этим человеком. Проще говоря, с ним вам легче всего. Бяша тут же заважничал, легонько ударив себя в грудь: — Во-во! — он внезапно весь расцвел, просиял, — Я знал, что я важная персона, на. Вы без меня жить не сможете. — С тобой выживать только, — лениво произнес Ромка, покосившись на него. — Ты ж нихера не можешь, так и откинешь тапки. — Это с хера, — возмутился Бяша, легонько боднув Ромку локтем, — Ну давай, говори, раз уж начал! Полина закатила глаза, а Антон, пересекшись с ней взглядом, с улыбкой махнул рукой. Мол, сейчас успокоятся и продолжишь. — Да потому что когда теть Таня на работу уходит, и ее нет сутками, ты тупо голодаешь. — парировал Ромка, вздохнув так, будто был вынужден вести беседу с ребенком, — Если б не я, ты б уже помер, братка. — Да не всегда! — Бяша надулся, попытавшись отбиться, а потом полилось: — И вообще, в последние дни тебя вообще рядом не было, — с жаром проговорил он, и Антон осознал, к чему он ведет. Особенно, когда Ромкино лицо внезапно приобрело растерянность, — и никто мне не готовил, все сам делал! — Бяша нахмурился, уже растеряв всякое желание изображать невозмутимость, — Так что, как видишь, не помер, на.  — Не барагозь, — бросил Ромка почти небрежно, но на его выражении безошибочно и очень явно проступало чувство вины. Антон и сам не знал, что следует сказать, как сгладить ситуацию, — Я же говорил, что у меня просто дела, и на СТО-шке Гор меня запряг, че ты как нюнька. Антон знал, что он врет, и оттого было горше.  — Так потому что..! — Бяша замолк, а затем продолжил терпеливее, — Потому что мне этого не хватает, на. Но не пыжься, да, — кивнул он саркастично, — Без тебя — не помру, как-нибудь разберусь. Ромка положил ладонь на его плечо, желая достучаться, но Бяша будто закрылся, однако быстро стух, когда тот добавил мягче: — Бях, я через пару дней проведаю тебя, ладно? — он чуть потрепал его по плечу, — Не злись... Полина будто сразу растеряла весь запал. Явно не ждала, что всё так быстро скатится в перепалку. Катя тоже притихла, заметно занервничала, а Володя только молча наблюдал со стороны, прекрасно понимая, что лезть сейчас не стоит. Бяша слегка расслабился, повернул к Ромке голову и спросил с нескрываемой в голосе надеждой: — Точно? — он нахмурился, — Слово даешь, на? — Даю, — кивнул Ромка, сжав его плечо крепче, — Запеканку сделаю, фильм посмотрим. Можем еще на паяльнике повыжигать, че хочешь, то и будем. Бяша аж весь размяк, губы дрогнули, явно тянуло улыбнуться: — Хорошо. — он выдохнул и дополнил с нажимом: — Ты слово дал.  — Да куда бы делся, — хмыкнул Ромка, хлопнув его по спине и уже обратившись к Полине: — Полька, давай, че там дальше, сорян, что прервали. Полина, понимающе улыбнувшись, решила правильным не развивать эту тему, и продолжила: — Так, ладно, дальше у нас крыша. Это человек, который для вас является защитой и помощью. На него можно рассчитывать, если что-то случится. Володя, услышав это, только хмыкнул: — Ну всё. — он привалился к плечу Антона и широко заулыбался. — Большего и не надо. Я самый крутой... Антон фыркнул, небрежно потрепав его по макушке.  Интересно, что у них там с Денисом происходит? Сегодня он так и не пришёл: сказал, что отец возвращается из командировки и ему нужно быть дома. Это почему-то настораживало. Антон искренне надеялся, что ничего плохого не случилось. Попросил только позвонить вечером, чтобы отстреляться, не заставлять его переживать. Денис согласился, и это радовало, оставалось просто дождаться. — Не зазнавайся, — отрезала Полина. — Дальше. Стены — это эмоциональная составляющая. Человек, от которого очень сильно зависит ваше настроение. Он может его как поднять, так и испортить.  Антон, услышав это объяснение, почему-то смутился. Было ясно, что никакого романтического подтекста в этих словах нет, и всё же само осознание того, что он способен так легко влиять на Ромкино настроение, одновременно радовало и тревожило. Словно в этом было что-то неправильное.  Ведь нельзя настолько эмоционально зависеть от другого человека, — но отрицать, что и сам точно так же увяз, Антон уже не мог. Потому что это чувство было взаимным.  Ромка растер ладони: — Да туфта эта ваша игра.  Антон фыркнул. Действительно, Ромка бы никогда не смог признать, что Антон оказывает на него такое большое влияние. Это значило, что он уязвим рядом с ним. А уязвимость — слабость. А слабость для Ромки все равно, что заноза. А заноза — это Антон. — Это чё ещё за новости такие? — Полина мигом вскинулась с таким лицом, будто ещё чуть-чуть — и Ромке точно влетит. — Да потому что нельзя так определить ничего, — пожал плечами Ромка, замахав листочком, как знаменем, — Подставить что угодно можно... — А ты так серьезно не воспринимай, — не удержался от шпильки Антон, заулыбавшись по-лисьи коварно, — Просто признай, что ты под моим влиянием находишься...  — Ой, Тох, иди нахер, — буркнул Ромка, и Антон хохотнул. Нравилось его поддевать, нравилось раздражать. Так Антон мог насладиться теми редкими эмоциями, проступающими на Ромкином лице: чаще всего невозмутимом. — Дальше давай, Поль. Закончим уже чухню эту. — Окно — это надежды, вера, что-то светлое. — Полина защелкала пальцами, продолжая зачитывать с листка, — Этот человек может олицетворять для вас такие чувства, либо у вас с ним просто похожее мировоззрение. Катя, слушавшая до этого с улыбкой, чуть посерьёзнела. — Это уже как-то слишком глубоко, — заметила она, чуть замявшись: — Но приятно, конечно. — она согнула колено, обхватила его и устроила на нем подбородок, вздыхая, — Хоть и странно… — Да ничего странного, Кать, — подхватил Володя, улыбнувшись, — С тобой легко, правда. И соображаешь ты хорошо! Катя чуть смутилась. — Вот уж спасибо, — фыркнула она и пролепетала: — Хорошо быть окном. — А я предупреждала, что будет интересно, — не без самодовольства хмыкнула Полина. — Так, фундамент — это тот, на ком всё держится. Человек, чьё мнение на вас влияет, кто поддерживает, на кого вы опираетесь, и кому сложно в чем-то отказать. На этих словах Антон невольно напрягся. Он понимал, что это всего лишь невинная игра и уж точно не какой-то точный психологический разбор, но сказанное всё равно попало слишком уж метко.  Почти всё так или иначе сводилось к нему и к Ромке. К тому, насколько сильно Антон уже зависел от его мнения, от его состояния, от того, хорошо ли тому сейчас.  Ради Ромкиного комфорта он всякий раз был готов поступиться собственной гордостью, и ничего не мог с этим поделать. Раньше, когда он ещё многого не знал и не понимал, у него хотя бы выходило ставить себя на первое место. Выбирать себя. Обозначать границы и не чувствовать за это вины. Но стоило только всплыть Ромкиным травмам, как всё снова сдвинулось. Приоритеты, почти исподволь, поменялись местами. И всякий раз, стоило Антону посмотреть на Ромку, в памяти тут же всплывал тот разговор дома у Павла Владимировича.  Ромка, закутанный в одеяло, сгорбленный, бледный, с красными глазами. От этого воспоминания нельзя было отделаться: его не выходило ни стряхнуть с себя, ни смыть, ни забыть. Слишком ясно в памяти осело все. Как Ромка злился, будто обороняясь от нападения, которого никто и не думал начинать, как стыдливо опускал глаза, как с отвращением выталкивал из себя это страшное слово — «потасканный». И как бы сильно Антону ни хотелось вырвать всё это из него с корнем, он не мог. Не мог перестать относиться к Ромке мягче, осторожнее, бережнее, чем, возможно, следовало.  Потому что слишком многое теперь можно было объяснить. А после этого злиться по-настоящему уже не выходило. Антон мог уступить, мог закрыть глаза на что-то, мог снова простить. При этом он прекрасно понимал, что сам себе роет яму, но всё равно помнил, на что согласился, и отступать от этого не хотел. И как бы Антон ни старался от этого отмахнуться, в Ромке всё чаще проступал тот двенадцатилетний мальчик, боявшийся спать без света. — Интересно... — пробормотал Ромка, с любопытством глянув на Антона. И отчего-то тот внезапно ощутил себя уличенным. Непонятно в чем. — Вообще, звучит даже как-то... — он ляпнул отуплено: — Важно.  — Фундамент — в принципе важная часть, без нее дом не дом. Ладно, давайте заканчивать, я уже устала, — пожала плечами Полина, — Дверь — человек, который для вас как выход во внешний мир. Через дверь могут приходить новые открытия, новые возможности, какие-то перемены... — она зачитывала с листка, изредка добавляя что-то от себя, — В общем, это больше о том, что от этого человека можно зачерпнуть что-нибудь новое, полезное. Просвещать вас может. — А если дверь скрипучая? — не удержался Бяша. Полина красноречиво кашлянула, продолжая: — И последнее. Чердак — это человек, с которым раньше общение было намного лучше, а сейчас вы с ним немного, так сказать, отдалились. Это тоже удивительно точно ложилось на Олю. Не было понятно, как подступиться: что сказать, как начать разговор, в какой момент она снова вскинется и посмотрит так, будто ей уже всё поперёк горла.  Антон и сам постепенно терял уверенность.  Может, он действительно погорячился. Может, стоило просто закрыть глаза на её внешний вид и не разбрасываться топорными словами.  В её возрасте девчонки часто тянутся казаться старше, ничего необычного в этом не было. Но его всё равно это задевало слишком сильно. Он никак не мог отделаться от мысли, что Оля слишком торопится. Для кого всё это? Да, возможно, просто для себя. Но скепсис никуда не девался. — Ну-у… — протянул Ромка, машинально скребанув пальцем по виску. — Теперь хоть врубился, чё мы там над этими бумажками тухли.  Полина победно вздёрнула подбородок. — Вот. А вы говорили — фигня. — она использовала свой листок в качестве веера, возводя взгляд к небу, как аристократка, — Слушать меня надо.  — Н-да, — буркнул Ромка, хлопнув себя по коленям, — Просто время скоротнули чутка, а так — бесполезняк бессмысленный. — Конечно, — ехидно отозвалась Полина. — Я уверена, что вас удивили результаты в итоге. Может пересмотрели взгляды свои... Друг на друга. — Не начинай, — предупредил Володя, махнув рукой. — Думать мне уже неохота сегодня. — он устало размял плечи. — А я ещё и не начинала, — сладко пролепетала Полина. — И тебе сегодня уже все неохота. Ещё один лодырь мне на шею свалился. — Чего-о-о? — Володя аж взбодрился в момент. — Это кто еще лодырь тут? Да я себе чуть спину не надорвал, пока эти мешки таскал!  — Коне-е-е-ечно, — проворковала Полина, подходя к нему со спины. — Я видела, как ты под шкаф весь мусор запинывал, пока мы полы драили, чукча, — Володя заорал, когда она его безжалостно ущипнула за плечо. — Думал, не увидит никто!? — интонация стала враждебной. — Дура, сколько раз просил не щипаться! — Володя небрежно оттолкнул ее руки, но Полина была неумолима — тут же ущипнула его за бок. Володя взвизгнул и подскочил с места, — Курица, да хватит! — Курица!? — в тон ему заорала Полина, сотрясаясь от возмущения. Тут Антон понял, что дела уже плохи, — Ах ты петушня, а ну иди сюда! — Антон едва челюсть не уронил от таких непривычных речей, — Я тебя сейчас всего общипаю... На суп пойдешь. — Да не трогай! — Володя с ором понесся по ступеням, стоило Полине рвануть за ним, — Да хватит-хватит! — Не хватит! — гаркнула Полина, набирая темп и пытаясь ухватиться за подол Володиной футболки, — Это за твой острый язык и за мусор под шкафом!  — Так а нечего меня лапать, дурында! — упрямо не сдавался Володя, но тут же ойкнул, когда Полина догнала его и внезапно вцепилась в волосы. — Ой-ой, пусти, сумасшедшая! Не дери, не дери, плешь оставишь! — Я, вообще-то, извинений дожидаюсь! — ехидно протянула Полина, утаскивая его за собой и не выпуская из пальцев его волосы. Антон уже вовсю хохотал. — За курицу и за дуру, будь добр! — она легонько тряхнула его, и Володя, вздохнув с видом великомученика, пробубнил: — Извни. — он будто проглотил это слово, толком не выговорил.  — Да полегче, Полин, — даже Ромка занервничал. Катя звонко засмеялась, прикрывая рот, Бяша рядом уже откровенно ржал, — Дай человеку хотя бы покаяться. — Нахер пошел тоже, козел! — взвился Володя, на что Ромка тут же заржал. — Больно нужна нам твоя лепта! Полина, тем временем, продолжала уперто: — Погромче, сударь, и с поклоном, пока с тебя скальп не сняли. Володя попытался театрально поклониться, но ожидаемо не смог — Полина намертво вцепилась в рыжие вихры.  — В моём нынешнем положении, Полин, кланяться как-то технически затруднительно, — с кислой миной процедил Володя. — Отпустишь — и я тебе такое почтение выкажу, закачаешься. Полина скептично нахмурилась, но, видно, проникшись, кивнула. — Хорошо, так уж и быть, отпускаю. — и выпустила, как и было обещано. — А теперь... Однако Володя был коварен, заулыбался, как гад, показал ей язык и заорал во весь школьный двор, срываясь с места и убегая: — Курица доверчивая! Полина взревела: — Индюк!

***

Солнце уже садилось, и свет стал мягкий, закатный. Он ложился на школьное крыльцо косыми полосами, золотил ступени, перила, лица друзей. Тени вытянулись, воздух начал понемногу остывать, и после долгой возни это чувствовалось особенно приятно. Когда Ромка попросил у вахтерши чайник и пластиковые стаканчики, все сразу оживились. Чай после мороженого и целого дня на улице показался чуть ли не благодатью. Все разобрали стаканчики и стали осторожно прихлёбывать горячий чай. Тонкий пластик слегка мялся в пальцах, от чая шёл пар. — Ой, да не надо, на, — простонал Бяша, когда речь зашла о поступлении, — Не грузите меня этим ещё. — Не ной, — отрезала Полина, отпивая из стаканчика и мечтательно глядя вперед, на распахнутые ворота. — Всё равно придётся думать. — Я думаю, — с важным видом ответил он, но быстро ушел в уныние, — Просто задрало это уже. Все кипишуют, спешат куда-то. И без того нервяк.  — Я, наверное, в Брянск попробую. — Катя вздохнула, глянув в свой стакан и поморщившись — видимо, увидела какую-то пылинку, или волосок. — На педагога. Как мама.  — Тебе пойдёт, — Полина улыбнулась, приобняв подругу. — Ты терпеливая… — Это ты сейчас тонко намекнула, что я с детьми управлюсь, потому что к вам привыкла? — фыркнула Катя.  Полина рассмеялась, боднув её. — Я, если честно, тоже в Брянск хотела, — неохотно призналась она. — Только, может, на что-нибудь связанное с языками. Или на бухучёт, если совсем уж по-простому. Деда говорит, с таким всегда не пропадёшь. — она вдруг возвела взгляд к небу и в глазах мелькнули куски алого закатного неба. Печаль проступила в голосе: — Но, честно говоря, хотелось бы в Москву, в консерваторию.  — А чего не попробуешься тогда? — спросил Володя, слегка нахмурившись. — Подай в несколько мест сразу, а там уж куда кривая выведет. — Потому что конкуренция большая, — пожала плечами Полина, утерев нос, — чего стоит в обычный институт попасть, а тут — консерватория. Боюсь, что моих навыков не хватит, да и учитель мой, Леонид, не очень доволен последний месяц. Я сдаю позиции, — улыбка быстро сошла с Полининого лица, — а в музыке бездарей не ценят. Она проговорила это с такой болью и такой неожиданной взрослостью, что у Антона защемило сердце. — Полин... — Антон так проникся ее словами, что он и сам впитал ее печаль. На душе стало тяжко. От мысли, что она в себя не верит, что не видит себя там, где хочет быть. — Почему ты так говоришь, ты ведь очень способная… Володя замолчал, будто сразу понял, к чему она клонит. Да и как было не понять — в каком-то смысле они ведь были коллегами.  Он тоже явно метил в консерваторию, много для этого работал и сворачивать с намеченного пути не собирался. С Полиной всё обстояло немного сложнее. Она умела держаться уверенно и твёрдо, но стоило разговору зайти о музыке, как эта уверенность быстро тускнела: Полина словно сдувалась, становилась робкой и куда менее решительной. Антон и сам через это прошёл, когда ездил на конкурс.  Там он впервые увидел по-настоящему талантливых, куда более подготовленных и опытных художников. И хуже всего было даже не это, а то, что все они были его ровесниками, и при этом стояли на несколько ступеней выше. Для человека творческого такая конкуренция давит особенно сильно: сразу начинаешь острее чувствовать собственную заурядность. А поступать куда-то с этим ощущением ещё тяжелее — ведь если ты не дотягиваешь, тебя могут просто не взять. Однако Антон знал, что Полина сможет.  — Да просто сам посуди, — Полина устало вздохнула, — Москва — город большой, и слабых там не любят. А если ты еще и приезжий, то косятся. Мне деда рассказывал, как ему нравились виды, интеллигенция, но учиться там было очень тяжко. Он отпахал свое, но по итогу вернулся в поселок. — она взгрустнула совсем, чай в её руках остывал, — Я вот иногда и думаю: а вдруг я тоже сгорю там, испугаюсь и захочу вернуться? Или не стану никем... — Полин...  Антон посмотрел на неё с мягкой, почти осторожной улыбкой, стараясь подбодрить настолько, насколько вообще умел. Он слишком хорошо помнил, сколько сил она в это вложила: как упрямо билась со скрипкой, как злилась, плакала, жаловалась, что ничего не выходит. А потом всё-таки поехала в Москву, выступила, и стала лауреатом второй степени. Вернулась с дипломом совсем оживлённой, будто в ней и правда открылось второе дыхание. В Полине было куда больше силы и настоящего потенциала, чем она сама в себе видела.  — Я уверен, у тебя всё получится. — Антон вложил в эти слова как можно больше чувств.  — Мне приятно, что ты меня утешаешь, очень, — Полина слабо улыбнулась, воззрившись на него, — Но ты не можешь будущего предсказать. Поэтому и знать не можешь.  — Ты слишком категорична к себе. — качнул головой Антон, — Поверь уж мне, ты очень талантливая и трудолюбивая. И хорошо знаешь свое дело. — Антон постарался оторвать от сердца все чувства, которыми был напитан, — Ты самый старательный человек, которого я вообще знаю. — и добавил на выдохе: — Похожих на тебя... Просто нет. Глаза Полины вдруг заблестели от слоя слез, и Антон, понимая, что смог попасть в уязвимое место, не соврал: — Я это знаю. — он чуть занервничал, растер руки, когда взгляд Ромки снова задержался на нем, — И я в тебя верю. Просто попробуй рискнуть. — Полина грубо утерла глаза и шмыгнула носом, — Знаю, правда, что это страшно. Мне тоже было, очень, когда на конкурс ездил. Домой хотел жутко, и бросить все, но, думаю, я бы пожалел об этом потом. Поэтому и ты попробуй, бояться нечего, да и жизнь одна, Полин. — он заглянул в ее блестящие от слез глаза, — А шансов будет еще уйма. Это не последний раз. Полина лишь кивнула, а затем едва не залилась слезами, когда Катя, пробормотав что-то ободрительное, притянула ее и крепко обняла.  Полина обвила ее в ответ, всхлипнула пару раз, уткнувшись в Катины плечи и, все же, тихонько заплакала.  Может быть, Антону и правда удалось до неё достучаться. Может быть, в ней снова шевельнулась та уверенность, которую страх и сомнения так долго старались вытеснить.  И даже если впереди её ещё ждало много хлопот, даже если будет страшно и не всё станет получаться сразу, Антон всё равно ясно чувствовал, что вмешаться стоило.  Потому что Полина, что бы она сама о себе ни думала, была рождена для музыки. И в каком бы мире она ни оказалась, этот дар всё равно неизменно остался бы при ней. — Да не реви ты, — добродушно фыркнул Ромка, — Просто себя послушай. Ты у нас не тупая, Полька. Да ты вообще самая башковитая из всех! — За себя уж говорите, — не удержался от шпильки Володя, и это подействовало благотворно: Полина протянула руку и стукнула его по макушке. Тот ойкнул и рассмеялся, — Еще скажи, что я не прав! — Ты не прав! — расхохоталась Полина, с благодарностью принимая платок от Кати, и спешно вытирая покрасневший нос, — Дураки, разревелась из-за вас, ненавижу! — а потом, посмотрев на Антона с благодарностью, проговорила вкрадчиво: — Спасибо тебе, правда. Мне как будто… Не знаю, отпустило меня немного. И у Антона сразу потеплело в груди. Ромка спешно продолжил, чтобы развеять атмосферу: — А я хочу в мили... — Мы знаем. — хором пресекли его остальные. — Да блять, я че тут самый лысый! — не смог сдержать негодования Ромка, всплёскивая руками. — Да и вообще — с Суземки валить надо, если хочется пробиться.  — Ты ещё сказал так, будто мы тут все уже корнями в землю ушли, — фыркнул Бяша, заболтав ногами. — Кто как, — спокойно ответила Полина. — Ты вот у нас... Точно. Бяша закатил глаза. — А ты? — Катя посмотрела на Бяшу. Тот лениво повёл плечом. — Не знаю пока. Может, в техникум… На что-нибудь нормальное, руками чтоб можно было работать. Электрика там или что-то такое. — он почесал затылок, — Мама говорит, с таким не пропадёшь, и, в общем, она, наверное, права... — А как же архитектор? — не очень поняла Полина, окончательно успокоившись. Но глаза все ещё были немного красные, — Ты же рвался туда, очень хотел. Бяша вздохнул, явно не настроенный это обсуждать и надеявшийся, что получится увильнуть от этой темы. — Полин, — начал он с нажимом, даже слишком серьезно, — Уже поздно мне в архитекторы, спохватился поздно, на. Лучше туда, куда точно смогу попасть. Полина поджала губы, но спорить не стала, как если отчасти понимала.  — Но ты молодец, конечно, — она неожиданно похвалила его, — Это прогресс. Недавно ты вообще думал тут остаться и сразу работать начать. Учеба — это всегда хорошо. Так что ты умница! Бяша кивнул, растерявшись. — А если серьёзно, — всё-таки произнес он, чуть сбавив дурашливость, — Думаю, все у нас получится, ребят, не пропадем. — Мудрый ты человек, — заметил Володя саркастично, допивая свой чай, — Спасибо, воодушевил.  — Очень смешно. — А ты? — вдруг спросил Ромка, повернувшись к Антону. — Чего молчишь? Антон на секунду замялся. — Не знаю пока, — честно ответил он, занервничав, — Вроде и надо уже решать, а у меня всё как в тумане. Иногда думаю в институт, если получится. Иногда кажется, что вообще не понимаю, куда себя деть. — Ну, это у половины страны так, — хмыкнул Володя, потрепав его по плечу. — Только не абы куда подавайся, ладно?  — У половины страны хотя бы есть идеи, — пробормотал Антон. — А у меня — пусто. Антон за весь день успел заметить, что Володя время от времени посматривал на него как-то уж слишком внимательно, с настораживающей прицельностью.  В этих редких взглядах сквозило что-то недоговорённое, будто Володя уже давно собирался о чём-то с ним заговорить и только выжидал удобный момент. Пару раз он даже вроде пытался к этому подступиться — задерживался рядом дольше обычного, ловил взглядом, когда остальные отвлекались. Но Антон всякий раз ускользал с почти постыдной ловкостью: тут же ввязывался в общий разговор, цеплялся за компанию, как за единственную безопасную ширму, и не оставлял Володе ни малейшей возможности вытащить его на диалог. Потому что Антон боялся, что тот уже обо всем догадался. Они с Ромкой, конечно, делали всё, чтобы этого не допустить, — держали себя в руках, не разменивались на лишние жесты, не позволяли себе явной близости при других. Но именно в этом и была загвоздка. Володю нельзя было обмануть одной только внешней осторожностью.  У него на такие вещи глаз был намётан, за плечами у него уже имелся собственный опыт подобных отношений, а значит, и чужую скрываемую близость он мог считать куда быстрее остальных. Оставалось вести себя естественно и стараться не выдать себя. — Да ладно, — неожиданно спокойно произнес Ромка, снова улыбнувшись так ласково, что ломило кости от этой теплоты. — Успеешь ещё.  — Да. — неохотно ответил Антон. Тревога не ушла, но благодаря Ромке — притупилась, — Может, дома как следует подумаю об этом, переберу варианты... — Вообще странно всё это, — произнесла Полина, приобняв Антона и Катю двумя руками. — Сидишь вроде здесь, в школе, а потом раз — и надо уже куда-то ехать, поступать, что-то выбирать... — Вот именно, — подхватил Бяша, отложив пустой стаканчик в сторону. — Я, может, морально ещё не готов приносить пользу обществу. — Общество выдохнуло с облегчением, — съехидничала Полина, прикрыв ладонью рот. — Ага, щас. — в глазах Бяши заискрился задор, — Ещё будет умолять меня вернуться. — Мы — нет, — лениво отозвался Володя.

***

— Блин, у меня куртка в классе осталась, — стушевалась Катя, спешно поднимаясь с места. — Заберу и домой. Уже так потемнело...  — У меня рюкзак тоже, — отозвался Володя, вздыхая. — И куртка...  — И у меня, — добавила Полина, качнувшись на пятках. — Пошли, пока школу не закрыли. Вы пока ждите, — потребовала она, на что Ромка с Антоном лишь синхронно кивнули. — Притащились без вещей, нахалы. — Полька, на, мою куртку тоже прихвати, пожалуйста... — попросил Бяша, выдавливая заискивающим голосом, — Мне лень подниматься. — Нет, — явно назло отказала Полина, — Идешь с нами. — Ну Полька… — взвыл Бяша, но с места встал. Когда они со смешками двинулись к двери и зашли внутрь, глухо зазвучало последнее: — Ну и за что ты со мной так... Блин. Всякое уединение с Ромкой отзывалось в Антоне почти соматическим смятением.  Волнение стремительно подступало к горлу, и ему всякий раз приходилось восстанавливать спокойствие одной-единственной мыслью: между ними уже пролегает нечто более существенное, чем неловкие недосказанности.  Все чувства, накапливаемые им весь день, сорвались с губ очень быстро и тихо: — Прости меня, за сегодня, — шепотом практически, очень нервно. — Я так… Не хотел, — не получалось внятно и красиво, Антон будто едва собирал слова в кучу, — Чтоб так было.  Сердце сразу пустилось вскачь. Ко всему этому всё ещё приходилось приноравливаться, привыкать почти на ходу.  Неловкость и стыд никуда не делись, но сквозь них всё сильнее пробивалось другое — желание быть с Ромкой хоть немного честнее.  Рядом с Ромкой Антон будто размягчался, плавился, и те редкие минуты, когда они наконец оставались вдвоём, хотелось вычерпать до дна.  Говорить без умолку, цепляться за любую тему, перескакивать с одного на другое. И поговорить им действительно было о чём. Антон понемногу вытягивал из Ромки всё, что казалось значимым, всё, что нельзя было оставлять в нём запертым.  Ромке это явно не нравилось: он хмурился, замыкался, норовил свернуть разговор или вовсе захлопнуться. Но Антон всё равно не отступал. Слишком многое уже было сказано и понято, чтобы теперь делать вид, будто можно снова спрятаться в недомолвках. И потому он раз за разом напоминал Ромке о том, что он любим Антоном. Слова прозвучали так просто, что от этого стали только тяжелее. Ромка отреагировал не сразу. — Тебе не за что, — ответил он чуть хрипло и скудно. — Я уже сказал: из-за меня так вышло.  Антону этого всё равно было мало.  Мучительно мало.  Хотелось сесть ближе, коснуться без причины, смотреть на Ромку открыто, не пряча этого голодного, тянущегося внимания.  Хотелось говорить с ним о чём-то более личном, более смущающем, и видеть, как тот мрачнеет, краснеет, хмурится, будто сердится на сам факт собственной реакции.  — Я все равно… — Антон сглотнул, в глазах снова защипало. — Мне правда очень стыдно.  Крыльцо за день успело хорошо прогреться, и ещё днём от его ступеней тянуло почти летним теплом.  Первомайское солнце припекало уже всерьёз: не по-июльски, конечно, но достаточно, чтобы куртки расстёгивались сами собой, а на лбу выступала лёгкая испарина.  Над школьным двором лениво кружили первые мухи, надоедливые, сонные после зимы, а над клумбами иногда пролетали белые бабочки-капустницы.  За день Антон успел заметить, как одна из них села Ромке на плечо и тут же упорхнула, но эта мимолётная сцена почему-то отпечаталась в памяти удивительно ясно.  Ромке, кажется, шло всё — даже бабочки. Облака тянулись длинными светлыми полосами, где-то рыхлыми, как разодранная вата, где-то тонкими, полупрозрачными, как разлитое по небу молоко.  Ромка медленно выдохнул, не глядя на него. — Я понял. Все хорошо. Антон, не теряя времени, придвинулся к нему еще ближе и всмотрелся в аккуратный профиль.  Так странно это: до сих пор Антон думал, что Ромкин нос идеально ровный, выточенный, без каких-либо изъянов и неровностей, но сейчас, приглядевшись, понял, что у него имелась едва различимая горбинка, настолько слабо выраженная, что толком не бросалась в глаза. И она тоже ему безумно шла. Подробно поговорить о случившемся не получалось. К горлу каждый раз подкатывал ком, а сильнее всего страшило возможное Ромкино: «хватит, давай не будем».  Поэтому Антон проглотил всё — и извинения, и тревожащие вопросы, которые рвались наружу и в то же время казались слишком опасными и неприличными, чтобы их озвучивать. — Почему стены? — спросил Антон не очень смело, но все же узнать хотелось до ломоты. Ромка повернул к нему голову, и тот повторил: — Ну, почему я для тебя — стены?  — А я почему фундамент? — выдохнул Ромка настолько нетерпеливо, что, кажется, и сам от любопытства умирал до сих пор. — Я первый спросил. — Антон задержал на нем взгляд. Ромка, поджав губы, устремил взор к школьным воротам. — Да ниче такого, — произнес он еще тише, пытаясь увильнуть, — Просто... Вписал первое, что в голову пришло. — Врешь же, — не позволял ему послабления Антон, пододвинувшись поближе. Снова проверял границы. Прощупывал почву.  Не отталкивай меня.  Пожалуйста. — А че ты ко мне пододвигаешься? — Ромка неловко отодвинулся. — Мы на улице же... Антон фыркнул. — А я ничего и не делаю. — и снова пододвинулся ближе, — Просто поближе подсаживаюсь. Нельзя? — Да можно, — Ромка стушевался немного, — Но осторожно. Антон, не особо понимающий, в чем проблема, непроизвольно нахмурился. — Я не заразный.  Ромка посмотрел на него чуть отуплено, а потом не сдержал смешка: — Да походу заразный и есть. Антону хватило доли секунд, чтобы понять, что он имеет в виду, и рассмеяться.  — Ты дурак совсем.  — Какой уж есть, — пожал плечами Ромка, улыбнувшись чуть нежно, — Сходишь со мной в больницу? К маме, проведать.  Антон весь аж расцвел и заискрился от радости. До одури хотелось стиснуть Ромку в объятиях.  Верно, все хорошо.  — А ты прям со мной хочешь? — шкодливо заулыбался Антон. — Петров, — Антон аж растерялся, заслышав свою фамилию, — Ты не борзей, а то... — А то что? — всякий раз, когда разговоры набирали обороты, Антон превращался в какого-то искусителя, или хитрого лиса. Всякая осмысленность отключалась, хотелось только дразниться, — Укусишь? Ромка задержал на нём мрачноватый взгляд и ничего не сказал, только поджал губы.  Антон ждал привычной ответной колкости, или хотя бы шутливого отклика, но Ромка словно разом ушёл в себя.  Это настораживало сильнее, чем если бы он просто огрызнулся. Видимо, он все-таки жалел о своем порыве, и обсуждать случившееся не имел никакого стремления. — Я пойду, — Антон поспешил сменить тему, не хотелось ставить Ромку в неловкое положение, загонять в угол, — Может, купить ей что-нибудь? Фрукты, может, какие... Я бы клубники ей взял, она хоть и дорогая, но и сам её очень люблю.  — Да не, — мотнул головой Ромка. — Не надо ничё. Просто сходим и обратно. Давно к ней не заходил. — Хочешь, цветы ей купим? Красивые, — предложил Антон. Все же, тетя Женя всегда любила цветы, особенно тюльпаны. С языка сорвалось непроизвольное: — Тюльпаны можно, белые. Она же от них с ума сходит… Ромка недоверчиво на него посмотрел, и Антон, улыбнувшись, постарался выдержать этот взгляд. Хотелось, чтобы он догадался. Сам. — А откуда ты знаешь, что она любит тюльпаны? Белые. — Я не знал, — качнул головой Антон, расправив плечи. И, когда Ромка ослабил бдительность, приник плечом к его, проговаривая полушепотом: — Я просто... Догадался.  Ромка вдруг расплылся в улыбке, вскинул руку, как будто хотел прикоснуться. Антон задержал дыхание, в ребрах сердце истошно затрепыхалось, и жар прошелся по телу пенистым валом — столь сильно он этого желал.  Но прикосновения не последовало — ладонь повисла рядом с его щекой, а затем на чужих губах заиграла легкая усмешка: — Чего-то ждешь? — вышло из Ромки шероховатое и чуть тихое. Антон ощутил, как позорный жар кусает щеки, но он не растерялся: — У тебя из носа сопля выглядывает. — и добавляет, наблюдая с упоением за Ромкиной реакцией, — Жирная. — Я сейчас выстрелю, — выдает Ромка невозмутимо, и тут же взрывается смехом вместе с Антоном. — Это ужас, — Антон отсмеялся, привалившись еще плотнее, как можно невозмутимее, — Ты противный...  — А ты дурной. — Ромка замолкает на пару секунд, а затем спрашивает робко: — Придешь на бокс? Посмотреть.  Антон улыбнулся, весь затрепетав и преисполнившись уверенности. Было приятно просто от того, что Ромка хочет его там видеть. Его, не кого-то еще. Это значило куда больше прямых слов и признаний. Нравилось, что Ромка нуждается в нем, что Антон не один такой, чье настроение зависит от его.  — А ты прям зовешь? — снова дразнится Антон, — Меня там видеть хочешь... Без меня же не победишь! Ромка смотрит на него, снова раздражается. А Антон продолжает улыбаться и действовать на нервы. — Как же эта черта твоя бесит, — фыркает Ромка, — Дурень. — У тебя оскорбления кончились, что ли? — Антон заглядывает в его глаза, любуется, невольно приоткрывая губы, — Только дурнем и называешь... Ромка вздыхает, закатывая глаза: — Да не хочется что-то просто... — мямлит что-то он под нос. — Что именно? — допытывает Антон, потому что не отстанет, пока Ромка не договорит начатое, — Да ты продолжай, раз начал. — Да не хочется мне, говорю, ерепениться на тебя, — гаркнул Ромка, и Антон удивлённо уставился на него, — Просто не хочу, ясно тебе? — Так я же не нежный, — не очень понимает Антон, — Не расстроюсь, всегда же так было. Не хотелось, чтобы Ромка лишний раз его жалел и относился мягче.  — Да не в этом дело. — качнул головой Ромка, — Будешь ты там грузиться или нет — не из-за этого. Просто не хочу, понял? С одной стороны Антону хотелось распалиться и вытянуть, почему нет, а с другой... Мягкость и слегка сменившееся отношение были естественны и объяснимы.  Антон решил не быть дотошным излишне.  — Так ты расскажешь, почему я — стены? — тут уж Антон отступать не хотел. Любопытство сжирало. — Ты не отъебешься, да? — терпеливо спросил Ромка. — Не-а, — качнул головой Антон, снова расплывшись в улыбке, — Я знать хочу. Давай... Скажешь, почему, и я тебе тоже расскажу. Про фундамент. — Не пиздишь? — в глазах Ромки заиграл азарт, — Прям вот честно... — Честно тебе говорю — расскажу, — кивнул Антон. Ему не жалко делиться подобного рода откровениями, но только если Ромка точно так же будет с ним откровенен.  Ромка слегка задумался, потом промычал, и пробормотал неохотно: — Просто... — он вздохнул, отводя взгляд, — К тебе ниче другое и не примерить. В голову другие ассоциации не лезли, а стены... — он вскинул взор к небу, — Стены — это прям твое. Ничто тебе так не подходит, правда. — Ромка говорил так вдумчиво и так серьезно, пускай неловко и слегка сбивчиво, но Антон жадно впитывал все, — Просто... Сколько мы знакомы, ты меня всегда прикрывал. И когда ты с Ванькой подрался, и когда вступался, хотя я не просил. Даже... Когда Леша тебе все распиздел, ты за меня стоял. — он немного размяк, расслабился, голос чуть окреп, — И когда одеялом... Укутал. Мне это все до пизды было раньше, не нравилось, злило даже, а от тебя... — Ромка посмотрел на Антона таким проникновенным и топким взглядом, что внутри все завихрилось, — Не мерзко было. С тобой просто... Выдохнуть можно.  У Антона внутри всё дрогнуло разом, будто эти сбивчивые, неловко выговоренные слова легли точно туда, куда и без того уже давно било.  Стало до боли хорошо. Его накрыло этим простым, почти невыносимым счастьем: оказаться для Ромки не чем-то случайным, не мимолётным, а чем-то надёжным, крепким, укрывающим.  Тем, рядом с чем можно выдохнуть. Тем, что не ранит. От одной этой мысли у Антона всё внутри трепетало. Несколько секунд он ещё сидел неподвижно, почти оглушённый той нежностью, которую Ромка, сам того не умея, выговорил с обезоруживающей прямотой. А потом начал медленно пододвигаться ещё ближе почти с благоговейной осторожностью. И набрал воздуха в легкие.  — Я тебя люблю, — прошептал Антон так тихо, что слова прозвучали совсем сокровенно. Он должен был это сказать. Пускай Ромка временами и закрывался, пускай явно не был к такому готов, — от этих слов всё равно нельзя было заслониться.  Именно они звучали единственно верно, именно в них укладывалось всё, что давно переполняло Антона до самого края. Не произнести их теперь было бы почти кощунственно. Ромке хотелось повторять это с придыханием, пока не иссохнет во рту и не занемеет челюсть. Видеть, как он раздражается, как хмурится, как просит прекратить, но упрямо продолжать. Упрямо любить. Упрямо ревновать.  Упрямо быть рядом. Упрямо позволять себе чувствовать.  И не давать ему послаблений... С каждым днём Антону становилось всё труднее совладать с собой: всё тяжелее пресекать собственные желания, всё сложнее держать себя в узде, когда Ромка рядом, когда отвечает ему тем же, почти флиртует и ведёт себя слишком уж развязно. Во всём этом Антон видел некую двусмысленность, буквально тонул и терял голову. И всякий раз, когда Ромка смотрел на него с неприкрытой жадностью, Антон понимал: тот вспоминает, что между ними было.  Видит перед собой тот подъезд, ту уборную, слышит его сбившиеся выдохи и острое, обжигающее звучание собственного имени.  Это читалось слишком ясно и потому прожигало ещё сильнее. В такие минуты Антону казалось, что Ромка думает только о нём, что все его мысли до отказа забиты одним лишь им. И это придавало ему наглости, ломало границы, которые Ромка так отчаянно пытался между ними выстроить. И мысль, что Антон занимает особое место в его сердце, пьянила, делала его хмельным и размякшим.  Отключала мозг напрочь. Его потряхивало от предвкушения, от нетерпения.  Сердце долбилось, просилось наружу.  Неужели он каждый раз будет чувствовать себя так? С ума сходить, а потом бояться...  И продолжать. Хоть бы он не возмутился. На его эгоистичность. На то, что Антон позволяет себе произносить такие вещи в общественном месте, прямо на крыльце.  Пусть вокруг и не было никого, это всё равно оставалось рискованным. За это короткое мгновение Антон успел взмокнуть под курткой. — Как-то долго их нет, — прервал тишину первым Ромка. Антон сглотнул, по ощущениям, терновый клубок. — Задерживаются...  Антона слегка отпустило, и он бесшумно выдохнул. Напугался. — Да... — прошелестел он, аккуратно прочищая горло. — Может, заболтались... Ты же знаешь их. Ромка молча кивнул, плотно поджав губы, потом потянулся к карману штанов и вытащил пачку сигарет. Выудив одну, он привычным движением зажал фильтр губами, щёлкнул зажигалкой и поднёс огонёк к кончику. Тот тускло затлел, потом коротко вспыхнул рыжеватым огнём, и в полумраке подступающего вечера этот маленький жар показался почему-то особенно ярким. Ромка чуть прикрыл глаза, втягивая первый клубок дыма, и в этот момент в его выражении проступило что-то до странного спокойное, сосредоточенное, в каком-то смысле чарующее… Антон смотрел слишком внимательно, почти жадно. На то, как Ромка убирает зажигалку, как щурится, как на выдохе из его рта медленно выходит дым — мягкой, распадающейся струёй.  Ромкины губы приоткрылись, рваные серые клочки сорвались и взмыли в воздух, когда он снова заговорил: — Так почему фундамент? Удивительно было, насколько Ромке вообще оказалось важно узнать, почему Антон отвёл ему именно фундамент.  Если честно, сам Антон тоже вряд ли смог бы объяснить это до конца. Просто Ромка подходил под этот образ почти безупречно. Он был надёжным, рядом с ним почему-то становилось спокойнее и увереннее, да и сама их компания во многом держалась именно на нем. Конечно, Антон вкладывал в этот выбор и куда более глубокий смысл, но облечь его в слова пока не умел. Но он постарается объяснить. — Потому что на тебе все держится. — выдохнул Антон, немного занервничав, — Ты надежный. — Ромка слегка нахмурился, но в глазах заиграл неприкрытый интерес, — И значишь куда больше, чем сам думаешь. Фундамент ведь не на виду, но без него дом не стоит. — Антон сжал кулаки на коленях и всмотрелся в его лицо: — Вот и без тебя... Все не то.  Ромкины губы дрогнули, как если его потянуло улыбнуться, но он сдержал в себе этот порыв. Только затянулся снова, выдохнул дым и спросил: — Только в этом дело? — Да, — кивнул Антон, почему-то смутившись. Неужели Ромке этого недостаточно? — Пиздец, — Ромка хрипло посмеялся, — меня заставил во всех подробностях рассказать, а сам кочевряжишься.  Антон смутился. — Я честно сказал. — буркнул он, — Фундамент — это опора. И ты, кажется... — голос дрогнул позорно, Антон был взволнован, но искренность из него лилась через край, — Стал для меня таковым. — он сглотнул, глаза встретились с Ромкиными, и он оторвал от сердца почти кровоточащее и болезненное: — Мне без тебя тошно. Едва Антон выговорил это и, не выдержав, медленно отвёл взгляд — лишь бы хоть немного разогнать вязкий морок неловкости, — как краем глаза уловил короткую рыжую вспышку: Ромка щелчком отправил недокуренную сигарету в полет, и та, прочертив в сгущающемся воздухе тусклую огненную дугу, быстро затерялась в траве.  И в следующую секунду Ромкина ладонь робко, почти невесомо, с такой осторожностью, будто и это прикосновение могло оказаться слишком откровенным, — легла поверх его руки.  И уже после, ещё бережнее, он переплёл их пальцы. Этого простого жеста оказалось достаточно, чтобы внутри у Антона всё разом пришло в смятение. Казалось бы — всего лишь пальцы, осторожно нашедшие его, — а отозвалось это роем голосов, с жаром повторяющих в сознании гулкое: "да ладно!".  В груди образовалась тихая, почти не верящая радость от того, что Ромка сам, без понуканий, всё-таки решился на эту близость.  Антон чувствовал, как в нём одновременно поднимаются облегчение, благодарность, счастье, почти детское изумление... Ему вдруг стало до странного хорошо. Так хорошо, что это почти пугало. Будто этим невесомым переплетением пальцев Ромка сказал куда больше, чем смог бы любыми словами.  И потому что этот жест не сводился к одной только ласке.  В нём было нечто весомее — перешагивание через собственный кордон. Ромка ведь не из эгоизма держал дистанцию и не из холодности.  Просто близость давалась ему с натугой. И всё же, вопреки своим же оговоркам, он не пытался идти на попятную, не свел всё к случайности, не спрятался в привычную ершистость.  Напротив — сам пошёл навстречу. Вот это и тронуло Антона сильнее всего.  Ромка, оказывается, умел не только огрызаться и судорожно оберегать собственные границы, но и проявлять инициативу.  Позволял себе, пусть на короткий срок, не бояться.  Потому что это был Антон. — Ты ведь не любишь сопли. — не смог удержаться от легкого укола Антон. И, все же, не вышло сделать интонацию достаточно игривой. Голос был скрипучим, переходящим в шепот. Ромка ответил без прикрас и вранья еще тише: — Не люблю.  Улыбка проступила на Антоновом лице слишком явно от этой фразы. Потому что она была наполнена значением. "Не люблю, но ты же любишь". Ох. Кажется, за весь день у него не было улыбки ярче этой.  В воздухе всё ещё держался горьковатый запах дыма от Ромкиных сигарет... И ощущение, что улыбку, которую Ромка так старательно хотел у него выманить, теперь уже никак не спрятать.