Последняя шпана тысячелетия

Милицейский уазик подъехал к нам неожиданно и абсолютно бесшумно. Мы с Аней и Алексеем возвращались с нашей очередной ночной прогулки — на этот раз по Измайловскому острову. Стояла замечательная погода, сентябрь в самой своей середине продолжал быть тёплым, дул лёгкий ночной ветер, ярко сияла луна. Мы уже собирались распрощаться, но выйдя на Ткацкую, почему-то потеряли бдительность и шли прямо по тротуару под светом фонарей. Дверь уазика открылась, и из него выбрался долговязый усатый милиционер. Бежать было поздно, и мы остановились, потупившись. — Ну что, ребятня, садитесь, поехали в отделение, — сказал он строго. — Да мы ж ничего не сделали... — проговорил Лёха. — А то вы не знаете, что в такое время вам шляться по улицам запрещено. Вы каком в классе? Аня подняла на него глаза: — Товарищ милиционер, пожалуйста, не надо нас забирать в отделение! Мы учимся в шестом классе, хорошисты и отличники. Если вы нас заберёте, нас родители накажут. Да и в школе об этом тоже узнают. Мы только первый раз так поздно вышли… И больше не пойдём! Нам не понравилось, было скучно, темно, всё закрыто, делать нечего. Мы уже поняли, что это было зря! Отпустите нас, пожалуйста. Отчаяние в её голосе набирало силу, и мы с Лёхой в подтверждение её слов лишь угрюмо кивали, пытаясь изобразить расстроенный и одновременно виноватый вид. Милиционер посмотрел на Аню с интересом, немного помолчал, потом улыбнулся: — Даёте слово, что больше не пойдёте никуда ночью? Мы снова закивали и затараторили наперебой, что точно никогда никуда не пойдём в такое время. Милиционер открыл дверь машины: — Ладно, полезайте, развезём вас по домам. Где живёте? Ох, да не хором все! По очереди говорите. На заднем сидении машины я осторожно взял Аню за руку и еле слышно прошептал: — Умница, Анечка. Ты нас спасла. Но она высвободила руку и отвернулась к окну, за которым проплывали ночные фонари пустынной Ткацкой улицы. — Терпеть не могу врать, — тихо ответила она. — Но из-за вас — приходится.

***

В следующую субботу после уроков мы втроём стояли на нашем «школьном месте» — закутке между забором и стеной гаража фильмобазы. Мы с Лёхой курили. Аня, дожидаясь пока мы закончим, нетерпеливо постукивала ножкой. — И с кем я только дружу! Курите, ругаетесь, выпивать пробуете... Настоящее хулиганьё, — она обвела нас взглядом и ехидно улыбнулась. — Обожаю вас! Значит так. Завтра в школу не надо, поэтому сегодня ночью мы идём в Измайловский парк. — Почему именно в парк? — спросил Лёха. — Про железку же вчера говорили. — Потому что я кое-что хочу в парке! Пусть будет сюрприз. — Анечка, — вздохнул я, — твои сюрпризы иногда бывают удивительными, а нам надо быть осторожнее. Второй раз милиция повезёт нас уже не домой, а сами знаете куда. С каким местом в парке связан твой сюрприз? Где нам надо будет оказаться? — Возле колеса обозрения, — хитро ответила Аня. — Хорошо, я придумаю, как нам лучше туда идти. Лёха, без четверти час встречаемся у нашего подъезда. А сейчас расходимся.

***

Той ночью я остался у родителей, которые жили в паре кварталов от нашего с Аней дома, где жили наши дедушки и бабушки. Квартира моих родителей располагалась в «сталинской» десятиэтажке, стоящей на Щербаковской улице. В половине первого, когда родители уже спали, я встал с кровати, тихо принёс свои ботинки и куртку в комнату, оделся и вышел в коридор. Потом очень осторожно, не издав ни единого звука, открыл дверь и так же медленно и беззвучно закрыл замок. Я спустился пешком на первый этаж и вышел из подъезда. Во дворе никого не было, кроме пегого пса, лениво копавшегося возле помойки под фонарём. Пройдя под аркой в соседнем доме, я пересёк безлюдную Щербаковскую. Пока я шёл к месту нашей встречи на Окружном проезде, курил и размышлял над тем, что на этот раз затеяла наша Аня. Часто она сама не понимала, насколько страшными и сложными были её идеи. Но что самое коварное, иногда они выглядели до того заманчивыми, что их немедленно хотелось воплотить в жизнь. Я знал, что если какой-то из её сюрпризов всё-таки окажется действительно опасным, я всегда смогу урезонить её и дать отказ. На лавочке возле нашего с Аней подъезда меня уже ждал Лёха. За прошедшее лето он отпустил длинные волосы, чему я завидовал: мои родители не разрешали мне делать это. А у Алексея теперь был типичный для восьмидесятых «хаир», закрывавший шею, с короткой чёлкой. Такую причёску носили многие парни, стремясь быть похожими на рок-звёзд. Алексею было явно скучно: — Какая красивая осень… Винца бы сейчас. Ну, или хотя бы пива, — он потянулся и зевнул. — В следующий раз обязательно захватим, согласен? Слушай-ка, а давай Аньку научим бухать и курить. Я возразил, сказав, что она младше нас на год, ей всё это ещё рано, но самое главное — я против. В этот момент дверь подъезда открылась, и во дворе появилась худенькая фигурка Ани. Сначала мы шли вдоль Окружного, в который упиралась Щербаковская. Затем быстро пробежали под мостом, украшенным давно не чищеным транспарантом, белым по красному гласившим о подъёме знамени пролетарского интернационализма, и углубились в парк. Кругом было ни души, но на всякий случай мы решили идти не по Народному проспекту, а по тропинке между деревьев. Миновав Московский проспект, памятник Ленину и сцену, мы свернули на дорожку вдоль пруда и вскоре оказались возле колеса обозрения. Аня сказала: — Вон там, наверху, мотор видите? Нам надо туда! Мы с дедой недавно катались на колесе, и я разглядела площадки возле него. Представляете, какой вид оттуда открывается ночью? Алексей, стоявший за нами, тихо вздохнул. Я скользил взглядом по лесенкам с ограждением, с двух сторон поднимавшимся к площадкам. — Так, Анечка, погоди. Дай я подумаю. Идея представлялась мне вполне реальной. Лестницы к мотору не были заблокированы, нужно было только проникнуть на нижнюю площадку, где проверяли билеты и сажали в кабинки. Высота колеса была метров тридцать, но обе лестницы имели ограждения и выглядели куда безопаснее, чем обледеневшая школьная «пожарка», по которой нам пришлось спускаться четыре года назад. Единственной преградой оставались закрытые на замок ворота, но их легко можно было перелезть, выбравшись за перила. Пока я размышлял, Аня схватила меня за рукав и принялась трясти, требуя ответ. Я взял её за руку. — Хорошо, действуем так. Я лезу за ворота, ты смотришь и запоминаешь, как надо, потом идёшь сама, я страхую тебя на той стороне. По лестнице первым иду я, потом ты, а Алексей замыкает. Аня сильнее сжала мою ладонь. Пока мы поднимались, я успел несколько раз пожалеть о том, что не стал укорачивать своё каре с длинной чёлкой, доходившей до подбородка. Когда поднимался ветер, её сдувало на очки, в эти моменты я не мог толком контролировать подъём и перехватывал ступени наугад. Ограждения площадок оказались низкими и опасными. Мы сидели там и глядели на пруд, внезапно показавшийся мне каким-то маленьким, чёрным и мрачным, на огромный безбрежный парк и на гостиницу, сверкавшую огоньками вдалеке. Я курил, обнимал Аню и любовался видом. Она тоже молчала, зато Лёха тараторил, не унимаясь: — Блеск! Это надо повторить и обязательно взять с собой вина!.. Киныч, у тебя же есть фотоаппарат. Давай в следующий раз захватим его сюда? Вот это будет отлично! Ведь ты всё умеешь — и фотографировать, и проявлять, и печатать! И фотик у тебя отличный, дедушкин, трофейный. Давай, а? Аня, ты за? Она сказала, чтобы он говорил тише, потому что его голос разносился по всему парку. Лёха замолчал на какое-то время, но потом его понесло опять: — Нет, ну вы только прикиньте, какие будут кадры! А если дождаться рассвета и поснимать! — Да замолчи ты наконец! — не выдержала Аня. — В парке дежурит милиция. Ты так орёшь, что они тебя услышат! — Ты сама орёшь!.. Я дал Ане подзатыльник и велел им обоим заткнуться, но было уже поздно, потому что в тот же момент снизу донеслось: — Эй, пацанва! А ну-ка, спускайтесь. Только осторожно! Мы посмотрели вниз. Рядом с колесом стояли двое в форме и, задрав головы, смотрели на нас, придерживая фуражки. Аня прошипела: — Мы идиоты. Игорь, прости! Что нам теперь делать? Я крикнул милиционерам, что мы сейчас спустимся, и строго посмотрел на Аню и Лёху. — Слушайте внимательно, надо действовать так. Сейчас спускаемся на площадку и идём к лестнице. А потом, пока нас не схватили, резко разбегаемся в разные стороны. Аня — на мост, в сторону Восьмой Соколиной, скройся там во дворах. Лёха — вдоль аллеи Большого круга, направо, уходишь в лес. Я бегу вдоль озера к памятнику Ленину, через Московский проспект и там теряюсь среди деревьев. Встречаемся в моём подъезде на Щербаковской. Всем всё ясно? Тогда начинаем. Нам всё-таки удалось разбежаться. Мельком оглянувшись и увидев, что Аня бежит к мосту сломя голову и за ней никто не гонится, я продолжил нестись по аллее что было сил. Милиционер какое-то время гнался за мной, но после того, как я миновал Московский проспект, я понял, что он меня уже не преследует. Больше всего я боялся за Лёху, потому что за ним ринулся второй страж порядка. Я надеялся, что Алексей без труда затеряется в парке среди тропинок. В тот момент я с благодарностью вспомнил нашего физрука Анатолия Борисовича с его вечной присказкой «знать»: «Мальчишкам — знать бег…». На трясущихся ногах я вышел из-под моста, пересёк Окружной проезд, заскочил во двор через арку и открыл дверь в свой подъезд. Там меня уже ждала Аня. Она прижалась ко мне, но тут же отпрянула: — Ты весь дрожишь… Мне тоже было страшно, но теперь всё хорошо. Вот только дождёмся Лёшу. Я молча взял её за руку и потянул на пролёт выше, к окну. Закурил. Сигарета ещё какое-то время плясала в дрожащих пальцах. Лёха появился где-то минут через десять. — Ну я, честно говоря, чуть не охуел! — заявил он, переводя дыхание. — Я бежал-бежал, брал всё правее, очень долго не мог уйти от него!.. Настырный, сука, попался! Но обошлось. — Обошлось — на этот раз, — поправила его Аня. — Нам надо быть осторожнее. И о чём мы только думали! — О том, какие потрясающие кадры сделаем, когда заберёмся на колесо в следующий раз, — я заставил себя улыбнуться, и Аня с Лёхой тоже наконец как будто смогли расслабиться. — Ну что, расходимся? — Давай проводим Лёшу, — предложила Аня, — а потом ты проводишь меня. Сам ты, похоже, единственный, кого сегодня не надо провожать.

***

Конечно, эту вылазку мы повторили, причём уже в следующую субботу. Но на этот раз мы были куда осмотрительнее: вели себя тихо, разговаривали только по делу и шёпотом. Лёха, как и мечтал, пил вино, а я больше часа возился с дедушкиным фотоаппаратом. Когда я проявил плёнку и стал печатать, понял, что ничего не получилось. Изображения были тёмными, размытыми и невнятными. Оставив это занятие, я позвонил Игнату, одному из наших старших приятелей, который, помимо прочего, кое-что смыслил в фотографии. — Ну, дружище, само собой, ничего не вышло. Для ночной съёмки нужна плёнка чувствительностью больше ста. В следующий раз возьми штатив или поставь фотик куда-нибудь, только не фотографируй с рук, а то опять получишь размытые кадры. Снимки лучше делать с большими выдержками, с настежь открытой диафрагмой. И ещё можешь использовать трос дистанционного спуска. Всё понял? — Игнат вздохнул и добавил. — Чёрт, да что вас вечно на всякие авантюры-то несёт, товарищи?! На самом деле я тогда мало что понял из его объяснений, но признаваться в этом не стал. Я поблагодарил его и распрощался, для себя решив, что со всеми этими выдержками, диафрагмами и тросами я буду разбираться потом. И я действительно разобрался. Несколько следующих лет я довольно плотно увлекался съёмкой, но с дедушкиным фотоаппаратом на колесо мы больше не забирались. Прошло без малого двадцать лет, прежде чем я снова оказался на площадке мотора со стороны ночного озера. Стоял октябрь две тысячи пятого года, и у меня в руках был мой первый «серьёзный» цифровой фотоаппарат.

***

Сейчас, рассказывая кому-то о наших детских приключениях, я думаю: почему нас всегда тянуло куда-то наверх? Крыши, колесо обозрения, трубы, стоявшие возле бойлерных… В мае восемьдесят седьмого во время очередной прогулки Аня заявила, что желает пирожок, мороженое и на остров. Я тоже немного проголодался: только что мы с ней провели несколько часов на стройке бассейна на Мироновской, излазив его вдоль и поперёк. По дороге к метро «Измайловский парк» мы увидели, что гостиничный корпус «Гамма-Дельта» стоит в строительных лесах, и подошли ближе. Аня задумчиво проговорила: — А давай поднимемся по ним? Вдруг удастся попасть в гостиницу… Глядя на строительные леса, я мысленно представлял себе путь наверх, к третьему этажу, где можно было залезть в открытое окно. На уровне пятого этажа уже работали люди, но ниже никого не было. Аня смотрела на меня и ждала, что я скажу. — Вот что, девчонка, — ответил я.— Сначала пирожки и мороженое, а леса от нас никуда не убегут.

***

Несмотря на открытое окно, на гостиничной лестнице смердело окурками от мусорного ведра, которое, похоже, никто не выносил целый месяц. Аня сморщила нос и сказала: — Как тут гадко пахнет. Давай скорее поднимемся отсюда на самый верх. Увидим из окна весь наш район, как на ладони! Жаль, что мы сегодня без фотика… На последнем этаже мы просто стояли у окна какое-то время, любуясь видом, который и вправду оказался прекрасным. На лестнице было на удивление тихо. Я выкурил сигарету и предложил спускаться, но Аня решила проверить, можно ли выйти на крышу. Пролёт к ней не был заблокирован, петли еле держались, и я без труда вырвал одну из них. Крыша по краям была утыкана антеннами и сигнальными фонарями. Аня, как я велел, ждала меня возле входа. Ветер был сильным, но терпимым, и я решил, что разрешу ей немного прогуляться. Я уже собирался позвать Аню к себе, как вдруг услышал её крик: — Игорь! Справа, возле двери, на стене!.. Я оглянулся — прямо на меня смотрела камера с железным козырьком. Я бросился к Ане, схватил её за рукав кофты и потащил вниз по лестнице. — Находим первую открытую дверь на этаж, дальше спускаемся вниз на лифте… — командовал я, прыгая через две ступеньки. Аня еле поспевала за мной. Я тогда подумал еще, что её волосы, становящиеся длиннее с каждым годом, сейчас просто тормозят движения. Мы пробежали всего несколько пролётов. Два милиционера ждали нас на двадцать седьмом этаже, преградив путь. На этот раз не помогли ни Анины слёзы, ни мои уговоры — эти люди были непреклонны.

***

Следователь оказался грузным пожилым мужчиной, чем-то напоминающим сову. У него был сонный вид, очки в массивной оправе сидели на маленьком горбатом носу, подчёркивая огромные брови, почти как у самого̀ Леонида Ильича. Когда нас привели в его кабинет, следователь, не отрывая взгляд от своих бумаг, велел нам присесть на лавку. Он долго копался с документами, а закончив, достал стальную фляжку из кармана своего мятого пиджака. Сделал несколько солидных глотков и, закурив, наконец задумчиво посмотрел на нас. — Что ж, детишки, вот и познакомились. Я следователь по делам несовершеннолетних, меня зовут Олег Николаевич Панов, — он затянулся, выпустив дым в потолок. — Давно хотел увидеть вашу троицу. Алексею крупно повезло, что его сегодня с вами нет. А вот вам, Игоряшка и Анютка, совсем не повезло, потому что с этого момента вы состоите на учёте в подростковом отделении милиции. Аня вцепилась в мою руку. Панов тем временем продолжал таким тоном, будто бы ничего особенного не случилось, и всё это так, мелочь: — Ну вы, конечно, совсем обалдели сегодня — полезли на крышу гостиницы среди бела дня. Мало вам ночных подвигов — то колесо обозрения, то железная дорога… Что ты так уставился на меня, отвратительный Игоряшка? Я всё знаю. Я следователь. Повисла пауза. Панов снова достал фляжку и сделал ещё несколько глотков, а потом опять закурил. — Извините, что постоянно курю, — невесело усмехнулся он, — мне тут только что нервы потрепали. Жуткая шпана. Устроили, понимаете, драку с поножовщиной на Семёновской, прямо рядом с метро! Дрянь… А вот вы — хорошие ребята, и даром, что ненормальные. Я вас, можно сказать, заочно давно люблю. Хотя иногда вы так дурите, что жуть берёт. Ладно, — он раздавил окурок в пепельнице. — Никакой катастрофы не случилось, и если до осени вы в моём кабинете не появитесь, вас снимут с учёта. Считайте, я вас пока пожалел — о постановке на учёт я известил только ваших дедов, а они — люди мудрые. Тут Аня, до сих пор сидевшая молча, вдруг выпалила: — Спасибо, Олег Николаевич! — и тут же расплакалась. Панов вздохнул: — Пакостная Анечка, у меня на этом к тебе всё. Выйди, пожалуйста. Сейчас у нас тут с твоим омерзительным Игоряшкой будет суровый мужской разговор. Аня вытерла глаза и, пробормотав что-то Панову на прощание, вышла из кабинета. Когда она закрыла за собой дверь, Панов закурил уже третью сигарету, тяжело поднялся из кресла и повернулся к окну. — Я наслышан о том, что вы с Алексеем тоже курите, — сказал он, чуть выше подняв руку с тлеющей сигаретой. — И даже выпиваете иногда. А у Ани как с этим? — Никак, — ответил я. — Мы ей не предлагаем, а сама она не просит. А если попросит, я ничего ей не дам и отругаю. — Тут не отругать, тут ремня дать надо. Так, ладно. Теперь о деле, — Панов развернулся ко мне и ткнул очередной окурок в пепельницу. — Я знаю, что вас не остановит даже наше сегодняшнее знакомство. Поэтому попрошу вас быть осторожней. Особенно на железной дороге. И не попадайтесь больше, ясно? Дождавшись моего кивка, Панов добавил: — Да, и вот ещё что. Запомни: я ваш друг. Но здесь есть ещё один следователь, который тоже занимается подростками. Его фамилия Сотников. Он человек жестокий и злой. Служил в Афгане, получил контузию, долго валялся в больнице и, вместо повышения, которого он так ждал, его засунули сюда. В общем, когда будете творить очередное хулиганство, бойтесь, а то однажды попадёте не ко мне, а к Сотникову, — Панов ухмыльнулся. — Всё, проваливай, мой новый омерзительный друг. У меня тут ещё дела… Когда мы вышли из отделения и направились по Ткацкой в сторону дома, Аня спросила, о чём мы говорили с Пановым. Выслушав мой ответ и немного поразмыслив, она сказала: — Знаешь, что я думаю? По-моему, он всё-таки хороший человек. — Хороший-то хороший, — согласился я, — и ты, Анечка, совершенно права. Но нам надо быть очень осмотрительными. Попасть в отделение, встать на учёт, даже получить выволочку от родителей — это ещё не самое страшное. Но если что-то всерьёз случится с кем-то из нас… После этих слов мы оба задумались и какое-то время шли молча. Потом Аня вдруг остановилась и посмотрела на меня. — Но это же не конец, правда? Мы ведь ещё будем? Всё вот это! Мы же будем?.. — Конечно, Аня. Это не конец. Мы обязательно будем, — пообещал я.