Последняя шпана тысячелетия

С Витей Керенским всегда было катастрофически сложно договориться. На все вопросы он отвечал примерно так: — Да хуй знает. Может, буду, а может, и не буду. Я не знаю, может, хочу выпить, а может, и не хочу. Прогуляться? Может, и заебись, а может, и нет. Хуй его знает… Керенский был худым, с бесцветными, серыми волосами. Вечно прищуренный, ехидный, он словно бы весь состоял из абсолютной неуверенности. Несмотря на это, Витя имел весёлый характер. Постоянно одетый, словно с отцовского плеча, он часто приходил в детский сад на Фортунатовской напротив винного, где собиралась одна знакомая компания. Летом восемьдесят шестого мы с Аней и Алексеем были частыми гостями в этом саду и заходили к ним, чтобы вместе покурить, пообщаться, узнать обо всех местных новостях, а иногда — повстречать там дедушку Вити. Как и многие старики того времени, дед Керенского был фронтовиком. На его груди висели медали, на ноге он носил протез — у него не хватало левой ступни. Он восседал перед нами, расположившись на своём складном стуле. А ещё он знал очень много занятных фронтовых историй, которые он, в отличие от наших дедов, рассказывал не без удовольствия. У старика был хриплый, почти как у Высоцкого, голос, отличное чувство юмора и неплохие актёрские навыки. Мы слушали его не отрываясь. Причём рассказывать он любил далеко не о своём геройстве и боевой славе. Больше половины его историй были о том, как он тем или иным образом напортачил или едва не погиб, но чудом остался жив. В завершение почти каждой такой истории дедушка Вити, строго глядя на внука, назидательно добавлял: — Слышь, Витёк! Запомни. Никогда не будь таким мудаком, как я!.. Витин дед никому не запрещал курить, а тем ребятам, что были постарше, он не запрещал и выпивать. Иногда он сам приносил бутылку коньяка для себя и несколько бутылок вина для них. Мы с Алексеем тем летом тоже уже могли выпить вместе с остальными, считая это чем-то крутым и взрослым, и частенько сидели с этой компанией на веранде в детском саду. Однажды Витя подошёл к нам и сказал: — Здоро̀во, люди! Слушайте, может, это пиздато — кататься на товарняках, как вы, а может, и нет. Я хуй его знает. Но давайте я с вами пойду, тоже прокачусь. Вдруг всё-таки пиздато? Мы ответили Вите, что с нами на железную дорогу ему лучше не ходить, потому что для такого дела нужно иметь определённый стаж, иначе можно упасть с лестницы вагона прямо на насыпь и отбить себе всё на свете. На это Витя резонно заявил, что понятия не имеет, каким ещё образом получить стаж катания на товарных поездах, кроме как взять — и попробовать. — Все же с чего-то начинают, — пожал он плечами. — Вы-то вообще мелкими были, когда первый раз прокатились. А я, хуй его знает, может и половчее вас. Пойдёмте сегодня! Я был против, Лёха — наоборот за. — Да давай возьмём его, — сказал он. — Далеко с ним не поедем, просто потренируемся, научим его зацепляться и спрыгивать. Витина идея меня тревожила — я сам не мог себе объяснить, чем именно, — но в итоге я согласился.

***

Это железнодорожное развлечение открыла для нас Аня. Вначале мы приходили к товарной станции Лефортово и перебирались через пути, просто чтобы вблизи наблюдать за проезжающими поездами. Некоторые составы проходили эту станцию слишком быстро, и от них лучше было держаться подальше. А составы, собранные в Лефортово, шли на тихом ходу, постепенно набирая скорость. Однажды Аня, провожая глазами очередной товарный поезд, грустно протянула: — Он так медленно едет. Вот бы сейчас забраться на него и прокатиться!.. Лёха усмехнулся, а я вдруг подумал, что это вполне реально сделать. Они иногда и правда шли совсем медленно. — А давайте, — согласился я. — Только для того, чтобы мы все оказались в одном вагоне, нужно встать на расстоянии и цепляться по очереди. Аня в предвкушении захлопала в ладоши. Механика была мне более-менее понятна, оставалось осуществить это на практике. — Становимся! — скомандовал я, глядя на очередной медленно приближающийся состав. — Я буду цепляться первым. Смотрите, как делаю я, и повторяйте, если у меня вдруг получится! Лёха и Аня отбежали от меня вперёд по насыпи. Тем временем я высматривал так называемый «полувагон» без крыши. Увидев, как он приближается, я заранее начал бежать. Когда лестница поравнялась со мной, я крепко ухватился, рывком запрыгнул на неё и забрался наверх. — Это работает, давайте скорее! — крикнул я. Лёха с Аней без особого труда повторили мои действия, и в итоге мы вместе оказались в пустом вагоне с остатками щебня на дне. Аня была счастлива: — Какие мы молодцы! Вы самые-самые лучшие в мире друзья! Мы едем в настоящем товарном составе! Мы с Лёхой поначалу тоже поддерживали её восторги, просто не так бурно, но потом всё-таки возникло несколько неудобных вопросов. Во-первых, состав уже прилично разогнался. Я забрался на лестницу и посмотрел вниз, где насыпь уже неслась под вагоном с бешеной скоростью. Это выглядело угрожающе. А во-вторых, мы уезжали из знакомых мест непонятно куда. Ане приходилось кричать, потому что в вагоне стоял несусветный грохот: — Ну и что? Он же не будет вечно ездить кругами с такой скоростью. Ведь он куда-то идёт! Перед какой-нибудь станцией он сбросит ход, и вот тогда мы с него спрыгнем! Я тоже подумал, что вагоны так гремят, потому что пустые, поезд действительно едет куда-то загружаться, и немного успокоился. Спрыгивать всё равно было уже поздно. Через некоторое время состав начал замедляться. Я снова выглянул из вагона. Поезд шёл по абсолютно безлюдной лесистой местности. Я крикнул, что дам сигнал, когда можно будет слезать. — Спрыгиваем примерно по той же схеме! Сначала крепко держимся, цепляя ногами землю, потом бежим, отпускаем лестницу и быстро уходим в сторону от состава! Поезд замедлялся рывками, меня мотало из стороны в сторону. Поняв, что скорость наконец стала безопасной, а впереди уже виднеется станция, я обернулся и крикнул, что пора. Спуск также прошёл вполне гладко, не считая того, что я, отпустив лесенку и отбегая от состава, посмотрел наверх, на Аню, которая лезла за мной. Я тут же споткнулся о здоровенный булыжник, попавшийся под ногу, свалился на камни и больно приложился локтем. Отряхивая меня, Аня затеяла лекцию о том, что в такие моменты нужно смотреть под ноги, а не зевать по сторонам. Тут мне стало не только больно, но ещё и обидно, и я проворчал: — Я смотрел на тебя, дурочка, думал подстраховать, если что. Тогда Аня обняла меня, всё ещё очень пыльного, и прошептала: — Ладно, прости меня. В этот момент я испытал целую гамму удивительно приятных эмоций, но тут к нам подошёл спрыгнувший последним Алексей и мгновенно всё испортил: — Вот они, голубки! Милуются прямо на путях!.. А ведь мы находимся чёрт-те где. Отпустив меня, Аня ответила, что мы в Москве, где ходят трамваи, троллейбусы и автобусы, а кое-где есть даже метро. Мы углублялись в лес по узкой извилистой тропинке. Местность была дикой, кое-где виднелись маленькие озерца, больше похожие на лужи. Мы прошли лесок насквозь и снова упёрлись в железную дорогу. Мимо нас проехала полупустая электричка, а впереди показалась какая-то платформа со стоящими на ней людьми. Присмотревшись, Алексей сказал, что это станция «Яуза», а если пройти дальше по дорожке вдоль путей, будет станция Маленковская, но они обе нам не нужны, потому что между ними — Ростокинский проезд, на котором расположена «Станция юннатов», где останавливается трамвай номер одиннадцать, а уж куда он идёт, всем нам известно. Аня расстроилась. — Ну вот… Я хотела заблудиться, а ты опять всё испортил. Откуда ты всё это знаешь? — У моей бабушки дача возле станции Абрамцево. Каждое лето тут езжу.

***

Мы решили идти с Керенским на железную дорогу пораньше, чтобы потом сходить домой пообедать, а после вернуться в детский сад. Была суббота, и мы ждали появления Витиного деда с его коньяком и увлекательными фронтовыми историями. Первые две попытки Вити зацепиться за движущийся состав успехом не увенчались. Вначале он, даже не ухватившись, свалился на насыпь. Потом он всё-таки залез, но когда спрыгивал, снова оказался лежащим на земле среди камней и пыли. Только после этого дело пошло на лад, и уже совсем скоро Керенский уверенно зацеплялся, проезжал на лестнице вагона метров пятнадцать-двадцать и так же уверенно спрыгивал, демонстрируя значительные успехи в области катания на товарных составах. Кошмар случился где-то через час. Нас уже ждали дома на обед, и пора было заканчивать. Чтобы сэкономить время, я предложил дождаться состава, зацепиться, доехать до моста возле Щербаковской и спрыгнуть там. Мы с Лёхой зацепились первыми. Я наблюдал за Витей. С ним как будто опять что-то было не так. Наш вагон он почему-то пропустил, попробовал зацепиться за следующий, но свалился. С третьим по счёту вагоном Керенский вроде бы совладал, но при этом как-то странно и нелепо болтался на лестнице. А потом он очень резко исчез. Мы с Алексеем тут же спрыгнули и пошли назад вдоль путей, по которым, набирая скорость, двигался наш поезд. Я увидел Витю метрах в пятидесяти от моста возле Кирпичной улицы. Он лежал в промежутке между рельсами и слабо шевелился. Я не представлял себе, как его туда затянуло. Крикнул ему, чтобы он не двигался, пока не пройдёт поезд, но предчувствия у меня были самые недобрые. Когда состав прошёл, нам открылось зрелище не для слабых духом. Левой ноги ниже щиколотки у Вити больше не было. Ступня, обутая в кроссовок, лежала метрах в двух от него. Я ещё подумал тогда: «Как странно, что крови вокруг совсем немного». Я сказал Лёхе, чтобы тот быстро бежал к телефону возле перекрёстка и вызывал скорую помощь, а сам достал свой выкидной нож и принялся за дело. Витя, лежащий на шпалах, постепенно становился всё более бледным и неподвижным. Я до колена вспорол его штанину, отрезал и скрутил. Быстро перетянул его ногу, чтобы остановить кровь, потом растолкал его, усадил на шпалы и велел крепко обхватить меня за шею сзади. Затем я поднял его ногу в кроссовке, с трудом встал и поволок Витю вниз по насыпи в сторону моста. Пока я, шатаясь от тяжести и матерясь, тащил его, мне на память приходили разные случаи, когда врачи успешно пришивали на место ногу или руку, оторванную при автомобильной аварии, или ещё как-нибудь. Когда мы были уже под мостом, подоспел Лёха: — Давай помогу! Витькарь, хватайся за меня правой. Как ты там, живой? Керенский прохрипел: — Да я хуй знает, пацаны… Может живой, а может и не живой уже… Тут со стороны Щербаковской донёсся приближающийся вой сирены. Мы не успели перенести Витю через дорогу, как на Окружном появилась машина скорой помощи. Врачи запретили нам ехать с ними: — Уходите, малолетние идиоты! Вы будете только мешать! Лёха попытался им всё объяснить, но санитар, захлопнув дверь за лежащим на носилках Керенским, отмахнулся: — И так всё ясно, не надо ничего рассказывать. Завтра приходите, уже можно будет навестить.

***

На следующий день мы с Лёхой и Аней пришли в больницу. В справочной нам сказали, что пациент Виктор Олегович Керенский находится в третьем корпусе на пятом этаже. Медсестра выкатила к нам Витю в коридор на инвалидном кресле. Он, хоть и был бледный, довольно бодро поздоровался с нами и попросил отвезти его на лестницу, где было можно курить, и угостить сигаретой. — Да я хуй его знает, но врачи сразу, ещё в скорой, сказали, что ногу пришить на место не получится, — сказал он, затянувшись и выпустив дым в приоткрытое окно. Потом он рассказал нам о разговоре, который состоялся у него с родителями после операции. — Я сказал им правду. Что сам напросился с вами на железную дорогу, и что в случившемся виноват только один человек — я сам. Отец ругался, а дед — так и вовсе сказал, что когда я поправлюсь окончательно, пиздюлей мне даст. Ну хуй его знает, может, даст... А может, кстати, и не даст. Гулять мне теперь разрешено только с дедом, одного не пустят всё лето. С ногой вот что делать? Я хуй его знает. Сказали, с протезом буду ходить, но это потом, когда заживёт. Короче, люди, — Витя развёл руками. — Никогда не будьте такими мудаками, как я!

***

Вечером следующей пятницы мы с Аней и Алексеем снова пришли на веранду детского сада напротив винного. Витя тогда всё ещё лежал в больнице. Вскоре после того, как мы пришли, калитка открылась, и в детский сад вошёл, прихрамывая, дедушка Керенского. Увидев нас, он хрипато воскликнул: — Вот!.. Вот они, те два парня, которые спасли моего непутёвого внука. Значит, правильно я в двадцать третьем крепухи-то купил! Держите, это вам, — вручив нам с Лёхой по бутылке «Агдама», он разобрал свой складной стул и уселся на нём. — Весь в меня Витёк пошёл. Копия, чтоб его! А попёрся бы он один, и что тогда? Не было бы у меня внука. А я ведь говорил ему, и не раз. Вы свидетели. Зря, выходит, говорил. И нога та же, и так же отрезало… Да я рассказывал. Аня, ты не помнишь? Ну тогда слушай, для тебя расскажу ещё разок. Началась история, которую мы уже слышали. Там было о том, как дедушка Вити решил сократить дорогу до своей роты, зацепившись за состав, идущий на тихом ходу, и свалился с лестницы прямо под колёса поезда. Закончил свой рассказ он так: — Это уже в конце войны было. А так-то, до Берлина дотопал целым. Только дырку в щеке заработал. В сорок четвёртом, зимой, в атаку шли. А я рот-то раззявил, ору: «Ур-р-а-а-а!» И чувствую, словно пчела в щёку укусила. И ворот сразу мокрый, да привкус солёный во рту. Я хуй на это забил, не до того было. А это снайпер бил, падла, но пуля только щёку пробила, даже зубы не задела! Потом в медсанчасти меня схватили, поволокли сразу к хирургу, как тяжёлого, а я сам иду… ещё на своих двоих тогда. Но целым до дома так и не добрался. Так вот, ребята, помните: никогда не будьте такими мудаками…