Последняя шпана тысячелетия

Температуры уже не было, кашля тоже, оставалась только лёгкая слабость. Я тогда первый раз жил на Окружном один — дедушка с бабушкой уехали на запланированный отдых в санаторий, доверив Ане заботиться обо мне, практически выздоровевшем. В тот день Аня прогуливала школу у меня. Мы расположились на кухне, я сделал нам чаю. За окном светило редкое для конца октября солнце. Аня пыталась держать меня в курсе того, что происходит в школе, но я почти не слушал её, потому что меня очень беспокоило то, что она сказала мне, как только вошла. Когда я вешал её пальто, она обронила, что её очень заинтересовал старый башенный кран, стоявший рядом с долгостроем бассейна на Мироновской. Аня удивлялась тому, что мы, исследовав всю стройку, до сих пор даже не пытались залезть на него. Я ответил, что как только мне дадут справку в поликлинике, мы позовём Лёху и втроём отправимся его изучать. Выходить из дома раньше я не хотел, иначе я мог подвести дедушку с бабушкой, которые не побоялись оставить меня одного, рассчитывая на моё здравомыслие. Аня спросила: — А можно я сегодня схожу туда? Я только взгляну. — Нельзя. — Игорь, ну почему? Мне хочется посмотреть! — Вот вместе и посмотрим. Потерпи до четверга, осталось всего три дня. — Но сегодня последний солнечный день! — не унималась она. — Я же слышала прогноз погоды. Потом до самой зимы сплошные дожди. — Ань, — вздохнул я, — там стало опасно. На стройке бассейна бывает полно милиции, ещё не хватало, чтобы ты попалась. Мы с тобой всё ещё на учёте в детской комнате, или ты забыла? Аня согласилась со мной, и мы отправились на кухню пить чай, но около трёх, когда она стала собираться домой, я ещё раз напомнил ей, что настрого запрещаю ей ходить одной на стройку, и велел позвонить мне в девять. В условленное время звонка не было. Я попробовал дозвониться сам, но трубку не взяли. Я мог бы спуститься к ней на третий этаж и позвонить в дверь, но, как назло, дедушка Ани недавно затеял небольшой ремонт, и её на пару недель отправили жить к родителям на Халтуринскую. Повесив трубку после третьей попытки, я вернулся в свою комнату и попытался развлечь себя чтением Артура Кларка, но это было безуспешно. Около часа я раскладывал пасьянсы, потом вышел в подъезд покурить, потом снова засел за карты — и так до самой ночи. Тревожные мысли не оставляли меня даже во сне, спал я очень плохо, поднялся с тяжёлой головой и всё в том же мрачном настроении. С утра я никуда звонить не стал, но потом всё-таки не выдержал и снова набрал Ане, хотя уроки ещё не кончились, и она должна была находиться в школе. Мне, само собой, снова не ответили. Последней надеждой было, что у Ани просто что-то с телефоном, и после уроков она обязательно меня навестит. Я с трудом дождался положенного времени и, когда наконец услышал звонок в дверь, у меня словно камень с души свалился. На пороге стоял Алексей. Ани сегодня в школе не было, и он надеялся увидеть её у меня. Он предполагал, что её продуло, потому что она постоянно ходила без шапки, несмотря на глубокую осень. Но когда я пересказал Лёхе наш вчерашний разговор про стройку и кран, он нахмурился: — Чёрт, а вдруг её и правда туда понесло? И там её, конечно же, приняли менты. Хотя... Анька всегда держит слово. Раз обещала не ходить, значит, не пошла. Да простыла она, вот и всё! А телефон мог и поломаться. Всё это звучало логично, но на душе всё равно оставалась тревога. Я сказал, что нужно идти к Ане — и плевать, кто там меня увидит на улице и кому расскажет. Алексей согласился, предложив по дороге купить конфет или ещё чего-нибудь к чаю, чтобы наш визит не выглядел слишком странно. Запирая замок, я сказал, что для начала мы спустимся на третий этаж и позвоним в квартиру дедушки Ани. Какое-то время мы стояли перед дверью, вслушиваясь в тишину, а потом вышли из дома и направились в сторону Черкизово. Алексей молчал, думая о чём-то своём, а на меня нахлынули воспоминания.

***

Я познакомился с Аней в декабре восьмидесятого года. Мне тогда было шесть, а ей — пять. Однажды перед ужином дедушка сообщил мне, что завтра мы с ним идём в гости к его друзьям Рабиновичам, жившим этажом ниже, и там я познакомлюсь с их внучкой. Я спросил: — Деда, а она вообще как, ничего? Он рассмеялся и сказал: — Тамара, ты это слышала? Мужик уже здоровый вырос! Я тогда не понял, что его развеселило, ведь я всего лишь пытался узнать, встречу ли я кого-то, с кем смогу общаться на равных, или это будет что-то вроде тех ребят из детского сада, куда я, отмучившись полгода, не так давно перестал ходить. Я уже более-менее умел писать и довольно бегло читал, в то время как мои детсадовские сверстники предпочитали соревноваться, кто быстрее съест обед. В какой-то момент всё это стало невыносимо, и я уговорил родителей забрать меня из детского сада. Тем временем дедушка сказал мне, что внучка Рабиновича — умница и красавица, тоже читает, пишет и даже рисует. Я вздохнул с облегчением. Самого Рабиновича я прекрасно знал. Это был сгорбленный, седой еврей, тоже прошедший войну. Мой дедушка водил с ним дружбу, сколько я себя помнил. До этого дня я ни разу не был в гостях у Рабиновичей. Их квартира оказалась похожей на нашу, только в зеркальном отражении: справа от входа — гостиная, прямо — комната, а слева — кухня. Поздоровавшись с Рабиновичем, я вошёл в гостиную и увидел нечто чрезвычайно хорошенькое, маленькое, стройное, курносо-сероглазое, с длинными и чёрными как смоль, распущенными волосами. Так я познакомился с Аней. Вначале мы с ней довольно долго молчали, с интересом разглядывая друг друга. Когда наши деды наконец оставили нас одних и удалились на кухню к своему вечернему коньяку, Аня заговорила первой: — Привет, я Аня. А ты Игорь, внук дяди Жени. Вот тебе книжка, открывай там, где закладка, и читай мне вслух с начала страницы. Я не сразу нашёлся, что возразить на такую наглость, и взял протянутую мне книгу. Тем временем Аня скинула тапки, залезла на диван и приготовилась слушать. Прочитав вслух несколько страниц «Сказок народа Абхазии», отпечатанных весьма мелким шрифтом, я вернул ей книгу и сказал, что теперь её очередь читать, добавив, что у неё очень приятный голос. Аня рассмеялась: — Вот ты какой хитрый! Так и быть, я почитаю тебе немножко. Она небыстро, зато внятно и с выражением дочитала сказку до конца, закрыла книгу и уставилась на меня своими огромными серыми глазами. Я спросил: — Может быть, ты принесёшь нам чаю? — Может быть, и принесу, — ответила она, вздёрнув нос, и ехидно улыбнулась: — Да ты ещё и нахальный. Будешь торт? Я сказал, что буду всё, но больше всего хочу, чтобы она рассказала мне что-нибудь о себе. В чём-то её история оказалась похожей на мою. Анин отец был инженером в институте «Гипрокаучук», мама работала на заводе «Салют». Её родители всё время были чем-то заняты и постоянно оставляли Аню своим родителям, поэтому она тоже часто жила у дедушки с бабушкой. Она говорила, что скучает по родителям, но они редко забирают её к себе, отчего ей кажется, словно они её не очень-то любят. История была невесёлой, но я слушал с удовольствием. Я заметил, что её речь внятная: Аня не мямлила, как многие дети в её возрасте, говорила ровно, чётко и не уходила от темы. Чувствовалось, что она действительно много читает. Я признался, что и сам скучаю по родителям, которые тоже вечно чем-то заняты, и что мне, конечно, нравится жить здесь, у бабушки с дедушкой. Но когда папа с мамой забирают меня к себе в Сокольники, это всегда словно праздник. К детскому саду нас тоже объединила общая нелюбовь. Аня не захотела туда идти, а я поделился своим неудачным опытом, попутно не забывая делать ей комплименты. В мои шесть лет мне уже было прекрасно известно, что все девочки любят, когда о них говорят что-то хорошее, а Аня начинала мне нравиться. Я сказал, что за все полгода в детском саду не встретил ни одной такой умной и красивой девочки, как она, и что вообще мне редко нравится общаться со сверстниками. У Ани было всё так же. Она немного помолчала, а потом предложила: — А давай дружить! Ты такой же умный, как я. Ты будешь моим первым другом в жизни. Меня это просто очаровало, и я немедленно согласился. После этого был чай с тортом, беседа о любимых книжках и прогулках. А потом у наших дедов, скорее всего, закончился их вечерний коньяк. Они пришли к нам в гостиную и сказали, что пора расходиться. С тех пор мы с Аней стали друзьями.

***

Мы часто ходили гулять на соседний школьный двор. Сейчас я понимаю, что наше знакомство являлось тактическим ходом наших дедушек. Мы с Аней были достаточно здравомыслящими детьми, и нас без особых опасений отпускали гулять одних. Я присматривал за ней и приводил домой к назначенному часу, разгружая тем самым наших бабушек, у которых прежде уходило много времени на выгуливание нас по отдельности. Той зимой у меня появились мои первые наручные часы, по которым я ориентировался, когда пора вести Аню домой. Это были не маленькие детские часы с забавной картинкой, а настоящие, механические, с большим белым циферблатом, чёрными стрелками и надписями «Луч» и «Сделано в СССР». Чтобы я не потерял их, дедушка проделал в кожаном ремешке дополнительную дырку для язычка пряжки замка.

***

Весну и начало лета мы с Аней провели в городе. Нам не разрешалось покидать пределы школьного двора, но однажды именно она, а не я, предложила нарушить правила: — Давай посмотрим, что там за дальними воротами? Просто выйдем, немного погуляем и вернёмся. Никто даже не узнает! Я, конечно же, согласился, про себя удивляясь её смелости. После этого мы стали часто ходить на запретные для нас территории. Это казалось немного опасным, зато было очень интересно. А потом меня стали собирать на дачу с прабабушкой. Такое бывало каждым летом, коих в моей жизни тогда было ещё совсем мало. Поначалу я расстроился из-за того, что не увижу Аню ещё долго, но потом дедушка обрадовал меня, сказав, что она тоже едет с нами. Потом выяснилось, что Аня, узнав о моём отъезде, устроила такой скандал, что мой дед и Рабинович решили, что наш дом достаточно большой, чтобы туда поместились и мы с прабабушкой, и Аня, и даже её бабушка, хотя у той и были немного другие планы на лето. Остаток лета мы с Аней провели вместе на нашей даче. Я тогда уже очень неплохо знал местность и иногда катал её на багажнике велосипеда, а после обеда и до самого вечера мы с ней отправлялись гулять. Когда Аня узнала, что этой осенью я иду в первый класс, она тут же решила уговорить дедушку с бабушкой отдать её в школу вместе со мной, хотя семи лет ей ещё не было. — Я не хочу без тебя, — капризно говорила мне она. — Через год я буду совсем одна, мне так не нравится! Я знаю, что многих ребят берут в первый класс на год раньше. Я же не какая-то маленькая дура! Я пообещал Ане помочь с этим непростым делом, потому что и сам хотел, чтобы она пошла учиться со мной в один класс. Надо отдать мне должное, я задействовал все свои возможности, подключив к уговорам дедушку.

***

В конце августа моя бабушка повела нас с Аней к директрисе Ларисе Яковлевне на небольшой экзамен, который полагалось пройти каждому, кто метил в первый класс «А». Когда мы шли к директорской по коридору, я обратил внимание, что на лавке напротив гардеробной сидит хмурый белобрысый мальчишка моего возраста и болтает ногами, недовольно глядя в окно. Тем временем женщина, судя по всему, его мама, звонила по телефону, стоявшему в учительской. Всё выглядело так, словно его почему-то не хотели брать в эту школу. Оказавшись у директрисы, мы с Аней сначала прочли вслух по полстраницы из учебника по литературе для четвёртого класса, написали крохотный диктант и решили несколько простых задач по арифметике. После чего Лариса Яковлевна сообщила бабушке, что мы приняты в первый «А». Бабушка поблагодарила её и уже стала прощаться, но тут я, наконец решившись, обратился к директрисе: — Лариса Яковлевна, почему вы не берёте того мальчика, который сидит в коридоре? Он очень грустный. Директриса улыбнулась: — Какой ты внимательный. Нет, с ним всё в порядке, просто в первом «Б» уже нет мест — его мама слишком поздно пришла и сейчас обзванивает соседние школы. Но ты не переживай, его обязательно куда-нибудь возьмут. Я знаю, что в спортивной школе на Ткацкой ещё есть места, а он у неё как раз спортсмен, с детского сада катается на коньках, хочет стать хоккеистом… — А почему ему нельзя к нам, в класс «А»? — спросил я. Тогда я ещё, само собой, совсем не разбирался в тонкостях системы советского школьного образования и не знал, что в класс «А» негласно было принято брать детей из интеллигентных семей вроде Аниной или моей, а в класс «Б» попадали все остальные дети, чьи родители были простыми людьми. И конечно, этот класс уже был переполнен. Мой вопрос явно всех смутил. Бабушка молчала. Лариса Яковлевна, немного поразмыслив, произнесла: — А действительно, почему это ему нельзя в ваш класс?.. Игорь, по дороге скажи его маме, чтобы они вдвоём зашли ко мне. Мама того мальчика всё ещё стояла у телефона, набирая очередной номер из списка. Я передал ей слова директрисы, а потом попросил бабушку с Аней немного подождать — мне было интересно, чем закончится дело. Спустя примерно пятнадцать минут они вышли из кабинета Ларисы Яковлевны, и вид у обоих был уже значительно бодрее. — Взяли? — на всякий случай спросил я. — Взяли! — улыбнулся он, протягивая мне руку. — Я — Лёха. Так образовалась наша троица. Первого сентября одна тысяча девятьсот восемьдесят первого года мы с Аней стояли на линейке с букетами гладиолусов рядом с торчащей над толпой табличкой «1 “А”». Белобрысая растрёпанная голова Лёхи маячила на ряд впереди нас. Десятиклассники, по традиции ведущие первоклашек на их первый урок, почему-то посадили нас с Лёхой за одну парту, хотя мы их об этом не просили. Впрочем, если бы они посадили нас за разные парты, это бы ничего не изменило.

***

В самом начале следующей осени, когда мы пошли во второй класс, дедушка вернулся из командировки из ныне не существующей страны ГДР и привёз мне роскошную игрушечную железную дорогу. Она была огромная. Мы с Алексеем возились с ней днями напролёт, несмотря на то что на улице стояла прекрасная погода. Аня же была абсолютно равнодушна к этой немецкой игрушке и хотела гулять, но вытащить нас из дома никак не получалось. Наш паровоз летел вперёд, железная дорога тянулась из моей комнаты в гостиную, обходя стол по кругу. У нас было две станции, один городок и целых три моста. Мы просиживали за этим занятием с утра и почти до ночи — и так каждый день. В итоге Аня не выдержала. Явившись ко мне после обеда и снова застав нас за тем же занятием, она озлобленно проговорила: — Что, снова «привет» — и всё? А меня здесь, что, нет? Вы как дошколята! Привезли вам игрушечку — и теперь вас не оторвать от неё. А у меня, между прочим, есть кое-что поинтереснее. Но вы до такого ещё не доросли! Тут я понял, что мы и впрямь слишком увлеклись. Пихнув Лёху в бок и подойдя к Ане, я извинился. — Пока вы здесь играли, я вот что подумала! — продолжила она. — Зачем нужна эта маленькая железная дорога, когда у нас рядом есть настоящая? Давайте сходим туда!

***

Вначале мы облазили большой железный мост, находящийся напротив гостиницы в Измайлово. После этого мы попытались изучить товарную станцию Черкизово, но с этим было уже сложнее: там работали железнодорожники в рыжих жилетах. Заметив нас, они всякий раз велели нам убираться подальше. Однажды мы даже столкнулись с одним из них нос к носу. Я получил затрещину, а Лёха — пинка, после чего нам пришлось бежать. Но один раз нам всё-таки удалось понаблюдать за тем, как вагоны собирают в состав. Это было захватывающее зрелище. Нам нравилось просто гулять по железнодорожному полотну в сторону товарной станции Лефортово. Мы облюбовали там одно место за насыпью, которого не было видно с улицы. Рядом был небольшой лес, в котором жили зайцы. Мы приходили туда по путям, жгли костёр, обсуждали школьную жизнь и играли в карты. Как-то раз к нам явились незнакомые ребята, с виду наши ровесники. Их было четверо, вид у них был недовольный и даже немного свирепый. Они сообщили, что это их место и сейчас они нас поколотят за то, что мы заняли его. Вместо ответа я схватил первую попавшуюся на глаза дубину, Лёха сжал кулаки, тоже готовый броситься в драку. В ту же секунду Аня выскочила из-за наших спин и бесстрашно встала между нами. — Только попробуйте их тронуть! Сильно пожалеете! Ребята попятились, ошарашенно глядя на неё. — Это ещё почему? — спросил один из них. Тогда Аня продолжила абсолютно невозмутимым и даже высокомерным тоном: — Если вы их хоть пальцем тронете, я всё расскажу старшему брату. Знаете, кто он? Его кличка — Махно, его знают все на районе! Слыхали о нём? Так вот, он соберёт весь народ, мы вас найдём, хоть из-под земли достанем, и размажем по стенке. Ясно? Никакого старшего брата у Ани, конечно же, не было. Ребята, окончательно сбитые с толку, отошли ещё на пару шагов и сказали, что на первый раз нас прощают, но чтобы духу нашего тут больше не было. Когда мы вышли на полотно железной дороги, Аня споткнулась о шпалу, я еле успел подхватить её и почувствовал, что она дрожит всем телом. Недолго думая, я обнял её и прошептал: — Спасибо тебе, Анют. Они бы нас сейчас уделали. — Да знаю я… Я ещё какое-то время держал её в объятиях, внезапно осознав, как это удивительно приятно. Но моё удовольствие резко и неуклюже прервал Лёха: — Чего вы там обнимаетесь-то? Да подумаешь, ерунда. Мы себе новое место найдём, в миллион раз лучше этого! Пойдём на Измайловский остров. Аня какое-то время молчала, а потом растерянно проговорила: — А всё-таки жалко это место. — Да ладно, — махнул рукой Лёха, — на острове будет круче. — Не будет, — вздохнула Аня, грустно глядя на шпалы под ногами. — Там были зайчики… А на острове их нет.

***

Так мы проводили время втроём. Зимой, конечно, чаще всего мы сидели у меня или у Ани: смотрели кино, слушали музыку, делали уроки или просто болтали, играя в шахматы или в карты. Но в тёплое время — крыши, чердаки, стройки и прочие развалины, остров, парк и железная дорога — всё это было нашим.

***

Одним из самых лучших зимних развлечений было катание на крыше лифта. Его изобрёл Алексей, когда мы учились в четвёртом классе. Многие дома в то время всё ещё были оснащены старыми лифтами с распашными дверями, в этом случае попасть на крышу кабины было очень просто. Встречались и лифты с автоматическими дверями. В этом случае всё было сложнее, но их конструкция всё-таки позволяла нам попасть на крышу кабины. Мы подолгу сидели на крыше лифта при свете свечи, припасённой для таких случаев, тихо говорили о чём-нибудь, делали уроки или играли в карты. Тем временем лифт иногда вызывали, и он ездил то вверх, то вниз. Мимо нас проплывали лампочки, противовес и кабели, тянувшиеся вдоль стен за крупной сеткой рабицей. Выбраться с крыши лифта было ещё проще, чем попасть туда. Когда лифт останавливался на каком-нибудь этаже, кроме последнего, я поднимался по сетке до дверей, открывал их и осторожно вылезал в подъезд. Следом поднимались Аня и Алексей. Но однажды в кирпичной девятиэтажке на Лечебной улице случилось непредвиденное. Мы спокойно играли в карты, когда лифт с диким скрежетом резко понёсся вверх, проскочил последний этаж и упёрся страховочным кольцом на крыше кабины в потолок шахты. Снизу раздался грохот, с потолка на нас посыпалась бетонная крошка. Лифт дёрнулся и застыл. В кабине погас свет. Мы почти лежали на крыше лифта, потому что страховочное кольцо располагалось достаточно низко. Я подумал, что нужно каким-то образом срочно выбираться, потому что совсем скоро сюда прибудет бригада рабочих, которые нас, конечно же, отсюда достанут, но вызовут милицию — и тогда нам всем очень сильно влетит. Какое-то время мы молчали, прислушиваясь к звукам в шахте. Я представлял себе, как мы выходим на улицу, а там — сугробы, грязные обочины, низкое серое небо, прохожие, редкие автомобили на дорогах. Это зимнее уныние вдруг представилось мне сущим раем. Наконец Лёха, кряхтя и ворочаясь, свесился с края кабины, под которой простиралась девятиэтажная бездна, и объявил: — Чёрт, похоже, противовес сорвало! Надо придумать, как выбраться отсюда. Я даже не знаю, как лучше. Вниз по сетке лезть страшнее и опаснее, чем наверх. Страховку бы сделать какую, только вот из чего?.. — Может быть, из ваших ремней? — неуверенно предложила Аня. — Одних ремней не хватит, — сказал я.— Давай, Лёх, свяжем наши куртки. Я спущусь по ним до восьмого этажа, захвачу с собой твой рюкзак, чтобы придержать им двери и вылезу на площадку. Там на лестнице есть пожарный гидрант, в котором есть длинный шланг. Я привяжу его к нашим шмоткам, вы потянете его к себе и отправите их мне обратно. А потом уже вы с Анькой спуститесь по шлангу. Когда мы начали связывать нашу одежду, стало понятно, что я сильно просчитался. Вначале в ход пошла только верхняя одежда, следом — шарфы, ремни и школьные куртки. Когда я уже начал всерьёз опасаться, что кому-то из нас придётся снимать ещё и штаны, Лёха в очередной раз спустил нашу страховку в шахту и объявил, что сейчас длины уже должно хватить. Сетку мотало из стороны в сторону. Я лез по ней, одной рукой держась за страховку, а другой перебирая проволоку, которая больно врезалась в пальцы. Рюкзак постоянно цеплялся за стенку кабины. Пока я спускался между стеной и кабиной лифта, было просто страшно и неудобно. Но когда кабина закончилась и подо мной оказалась шахта, освещённая лампочками, а в глубине этой пропасти — противовес, стоявший под каким-то нелепым углом, я почувствовал ужас. Я с трудом балансировал. Кабина над моей головой покачивалась, а над ней торчала растрёпанная голова Лёхи, наблюдавшего за моим спуском. Я старался не смотреть вниз. Страховки хватило с избытком. Повиснув на вытянутой руке, я потянул рычаг, открыл ближнюю половину двери и выбрался на лестничную клетку, подпёр створку двери рюкзаком и побежал к гидранту. Шланг оказался очень тяжёлым и неудобным. Я вывалил его из шкафа на пол, взял конец и поволок наверх по лестнице. Привязал его к рукаву куртки, болтавшемуся в приоткрытом дверном проёме, и крикнул, чтобы они тянули. Сначала в проёме появились наши вещи. Потом по качающейся сетке я понял, что Аня уже спускается, и помог ей выбраться из шахты. Почти следом спустился Алексей. Всё это тянулось как будто целую вечность. Развязав наши куртки, шарфы и ремни, мы оделись, вышли на улицу и принялись очищать снегом пыльную одежду. — Молодец, Анька! — сказал Лёха, когда мы неторопливо шли в сторону кинотеатра «Родина». — Я думал, тебя сейчас уговаривать придётся, а ты сразу спустилась, даже не замешкалась. Другая девчонка точно испугалась бы. Аня ответила: — Другая девчонка точно не полезла бы с вами на крышу лифта... Я посмотрел на неё и вдруг понял, что хочу её поцеловать.

***

Время шло, мы взрослели, но по-прежнему находили для себя приключения. Их было настолько много, что одного рассказа точно не хватит. Однажды, в начале осени восемьдесят седьмого, когда Аня засиделась у меня допоздна, я, как обычно, пошёл её провожать. Спустившись с ней по лестнице на третий этаж, я не дал ей позвонить в квартиру. Взял за руку и поцеловал. Скромно, в щёку. Аня подняла на меня взгляд и, выждав пару секунд, спросила: — Что, и это всё? Тогда я, не говоря ни слова, поцеловал её в губы. По-взрослому, крепко и долго. Она не сопротивлялась, а после тихо проговорила: — Вот это уже на что-то похоже… Я положил ей руку на талию и повёл ладонь вниз, но Аня вывернулась из моих объятий: — Ты чего меня тискаешь? Её негодование явно было притворным, и я усмехнулся: — А что, мне нельзя? — Можно… Но только если ты женишься на мне! — Женюсь, конечно. Вот будет тебе восемнадцать, и тогда сразу, — я вроде бы просто поддерживал шутку, но почему-то при этом понимал, что говорю всерьёз. — А что, ты сомневалась? Ведь это было ясно уже давно. — Тогда можно, — улыбнувшись, сказала Аня и положила голову мне на плечо.

***

Мы с Лёхой стояли перед открытой дверью Аниной квартиры. Её мама, Надежда Петровна, молча смотрела на нас. Её лицо было мокрым от слёз, глаза покраснели, веки опухли. Сначала и мы не понимали, что сказать. Потом Надежда Петровна приложила платок к глазам и сипло проговорила: — Что вы здесь делаете? Зачем пришли? Стараясь сдерживать дрожь в голосе, я спросил: — Что с Аней? Где она? — Нет Ани! Понятно вам?! Её нет! Это всё из-за вас! Убирайтесь прочь! Чтобы я вас больше не видела! Убийцы! Дверь захлопнулась, и наступила тишина. С минуту мы стояли на лестничной клетке. До этого момента я никогда не мог даже представить себе, что означает выражение «пустая голова» и как такое вообще происходит. Но тогда я понял, что это когда у тебя нет ни единой мысли, а внутри абсолютная тишина и пустота. Я вызвал лифт, и мы всё так же молча вышли из подъезда и двинулись по Халтуринской в сторону Большой Черкизовской улицы. И только когда начал моросить холодный дождь, в моей голове наконец появилась одна-единственная мысль. Вчера я убил нашу Аню. Вскоре я начал узнавать дворы, по которым мы шли. Когда мы проходили через территорию больницы, Лёха внезапно встал передо мной и спросил: — Что теперь делать-то будем, Киныч… Что? На меня всё сильнее наваливался страшный и тёмный кошмар, делавший бессмысленным абсолютно всё: школу, родителей, дружбу и даже меня самого. У морга этот кошмар достиг апогея. По-прежнему лил дождь. Какое-то время я не мог ничего произнести, потом с трудом открыл рот и ответил: — Я не знаю, Лёх. Что захотим, то и будем. Пить будем. Курить будем. Гулять будем. А придёт пора, подыхать будем. — Ты чего несёшь, дурень ёбаный?! Подыхать он собрался… Заткнись! — Ты что, не понимаешь? Это конец. Я убил Анюту. — Блядь!.. Я так и знал! Прекрати нести чушь! — Лёха бросил свой рюкзак на мокрый асфальт, подскочил ко мне, схватил за воротник и, занеся надо мной кулак, прошипел сквозь зубы.— Я тебе сейчас ебальник расколочу так, что мать родная ещё долго узнавать не будет! Изувечу, мразь, если ты не прекратишь… — Ну изувечь, если легче станет, — ответил я, даже не подняв рук, чтобы защититься. — Да пошёл ты на хер!.. Лёха отпустил меня, отвернулся и закурил. Мы стояли под дождём и глубоко затягивались, ладонями прикрывая от капель огоньки сигарет. Бросив окурок, Лёха, повернувшись ко мне, заговорил снова: — В общем, Киныч, ты эти мысли оставь. Мы не убийцы. Мы всю жизнь её берегли! И то, что она тебе пообещала, а сама полезла туда… Я снял часы и со всей силы швырнул их об стену морга. Они разлетелись на осколки. — Зачем ты это сделал? — спросил Лёха. Я, опять закурив, ответил: — Стали не нужны. Лёха взял меня за плечи и развернул к себе. — Умоляю тебя. Пускай это будет последняя глупость, которую ты сделал. Ладно? Мы ещё немного постояли возле морга под непрекращающимся дождём, выкурив по паре сигарет. А потом решили сделать единственное, что нам казалось возможным в этой ситуации — напиться до беспамятства.