Последняя шпана тысячелетия

Дело было зимой всё того же проклятого восемьдесят седьмого года. Мы с Алексеем не могли отойти от случившегося. В попытке заглушить боль от нашей потери и желания как-то поднять себе настроение мы пристрастились к выпивке. Тогда мы любили, взяв по паре пива, бродить по промокшему под осенними дождями Измайловскому парку или распивать вино, забравшись в какой-нибудь знакомый подвал. В школе нас практически не было видно, мы могли прогуливать неделями, вытворяя всё, что взбредёт в голову. При этом в глубине души мы были уверены, что никто не сможет с нами ничего сделать — и так будет всё время. Но мы, конечно, ошибались.

***

Добывать выпивку было непросто. В тринадцать лет нам не продавали вино и сигареты, но мы могли попросить об этом кого-нибудь из местных пьянчуг — в обмен на сдачу. Подобные просьбы, правда, иногда заканчивались лекцией о негативном влиянии алкоголя на неокрепшие юные умы или даже тумаком, но без денег и без выпивки одновременно мы не оставались ещё ни разу. В тот день мы стояли напротив винного магазина, окрещённого в народе «двадцать третий», и сквозь широкое пыльное окно смотрели на вожделенные бутылки. Была пятница, около пяти часов вечера. Вот-вот народ потянется с работы домой, по дороге обязательно забегая в винный. В этой связи мы рисковали остаться вообще ни с чем — по пятницам сметали практически весь ассортимент алкоголя, и к тому моменту, когда мы наконец дождёмся какого-нибудь забулдыгу, на полках могли остаться только самые дорогие или самые паршивые бутылки, а нам не хотелось ни того, ни другого. Спустя минут десять из-за угла всё-таки появился наш «клиент» — мужик неопределённого возраста, угрюмо плетущийся в сторону «двадцать третьего». Перехватив его у входа, мы озвучили наше обычное враньё: мать на работе, отец плохо себя чувствует и велел купить для него вина. Выслушав нас, мужик кивнул, забрал деньги и отправился в магазин. Сквозь витрину было видно, как он покупает нам три бутылки «Монастырской избы», а себе — «Лимонную» и три «Жигулёвского». Но когда он вышел на улицу и мы приблизились, чтобы взять своё, он послал нас к чёрту, заявив, что первый раз видит, а стоило Лёхе немного надавить, пригрозил милицией. Тем временем на улице уже стало людно, в магазине начала выстраиваться традиционная пятничная очередь, и нам пришлось отступить. Проводив этого мужика взглядом до поворота, мы быстро обошли дом с другой стороны и встретили его во дворе. Оглядевшись по сторонам, наш «клиент», видимо, понял, что сейчас произойдёт. Он натянуто усмехнулся и принялся доставать из авоськи одну за одной наши бутылки и ставить их перед собой на асфальт. — Да ладно вам, ребят, я просто пошутил. Не буду же я вам при всех эту хуйню отдавать. — Ты чего несёшь, дурак дырявый! — сплюнув сквозь зубы, Алексей выкинул окурок и сделал несколько неспешных шагов в его сторону. — Пусто, блядь, было на улице! Всё ещё можно было закончить миром, но Лёха этого явно не желал. Понимая, что драка неизбежна, я последовал за ним, подняв с земли одиноко лежавшую металлическую штакетину от дворовой газонной изгороди. — Не доводите до греха, суки мелкие! Нихуя вообще сейчас не получите! — завывал мужик, потихоньку пятясь от нас к кирпичной стене дома. Мы молча наступали, бутылки «Монастырской» уже остались позади нас. — Я вас одной левой уебу! Да я… Лёха злобно процедил: — Кто «я»? Головка от хуя? Мастер каратэ? Мудила! Всё остальное случилось очень быстро. Лёха воспользовался простым и старым как мир но стопроцентно работающим приёмом: подскочил, замахнувшись кулаком, увернулся от удара, быстро перегруппировался и со всей силы дал ногой по яйцам. Я принялся колотить «клиента» увесистой штакетиной, он согнулся и захрипел. Тогда Лёха ударил его несколько раз ногой по голове — и тот наконец рухнул на землю. Мы сложили в авоську стоявшие на тротуаре бутылки и быстро ретировались в соседний двор. Уже почти стемнело, и мы надеялись, что драку никто не видел. Присев на лавку и закурив, мы стали думать, что делать дальше с доставшимся нам «богатством». Я предложил пойти в парк, а ещё лучше — за железную дорогу. Так было безопаснее, но Лёха заупрямился. — И что там делать за этой твоей железкой?.. Темно, холодно, хуёво. Слякоть, ветки, кочки. Костёр не разжечь, всё сырое. Пойдём лучше в какой-нибудь подъезд. Вон, в Майдин, например. Там тепло и подоконники удобные. Майду, может, встретим, пивом угостим. — А ты не подумал о том, что этот мужик сейчас заявит в милицию, и по дворам пойдут патрули? В окне нас будет прекрасно видно. — Да какое «заявит»! Ты его видел? Это же конченый алкоголик… Он нас даже не узнает. Сейчас пойдёт, умоется — и снова потащится за водкой. — Не уверен, — засомневался я. — Нужно валить отсюда, лучше вообще в какой-нибудь подвал. — Хуй с тобой, — вздохнул Лёха, щелчком отправив окурок в урну. — Пойдём в «глухой», он близко.

***

«Глухой» располагался совсем недалеко. Такое название этот подвал получил из-за того, что стены там почему-то были покрыты утеплителем, который гасил эхо и как будто делал все звуки в разы тише. По дороге в «Глухой» мы встретили одну знакомую девичью компанию и остановились поболтать. В результате мы с полчаса простояли, выпивая на тротуаре под фонарём, и когда милицейский патруль подъехал на своём «козле», бежать было уже бесполезно. Выпивать мы продолжили и в «обезьяннике» — я умудрился спрятать бутылку водки в рукав пальто, и её каким-то чудом не нашли при обыске. Алексей негодовал: — Ну вот! Опять мы сидим «за решёткой в темнице сырой». Дай сигарету. Да плевал я на ментов, буду курить прямо здесь! — он выпустил дым. — Какой же хуёвый день! Где твой дедушка? Он был дома, когда ты ему звонил? — Нет, он ещё на работе. Сказал, у них там совещание, он задерживается, будет где-то через час. — Ох, чёрт! Ещё целый час тут торчать… — Лёха затянулся и сплюнул на пол. — Меня, кстати, так забавляет, когда менты вскакивают и отдают ему честь, только увидев его. Понимают, суки, с кем дело имеют! Моего дедушку знали уже, наверное, вообще все сотрудники тридцать первого отделения милиции. Из-за того, что мы с Алексеем стали абсолютно неконтролируемыми, в последнее время ему приходилось бывать тут достаточно часто. Где бы нас с Лёхой ни забирали, всегда доставляли в наше «родное» отделение. Дедушка пришёл часа через полтора, поздоровался с милицией и, проигнорировав нас, сразу поднялся наверх, в кабинет следователя. Мы не знали, кто сегодня дежурит — нас сразу посадили в «обезьянник», перед этим лишь разрешив мне позвонить дедушке, — и я опасался, что сейчас работает Сотников. Он не разбирался, кто чей внук и сын, и действительно мог отправить нас в колонию для несовершеннолетних. Но и на этот раз нам повезло попасть в смену Панова. Мы надеялись, что нас вот-вот отпустят: общение моего дедушки со сговорчивым следователем обычно приносило замечательный результат. В отличие от Сотникова, Панов предпочитал досконально разобраться в происшествии, и всегда выяснялось, что мы устроили очередное безобразие не со зла. Кроме того, он знал о трагедии, случившейся осенью, и сочувствовал нам. Наконец дед с Пановым спустились вниз, в коридор у небольшой проходной, тихо беседуя. Мне не понравилось, что они говорили вполголоса, при этом у дедушки был какой-то слишком серьёзный вид. Обычно они бодро шагали по лестнице, громко обсуждая очередную нашу выходку, чтобы нам заранее стало совестно. Но сегодня всё было иначе. В коридоре отделения появилась запыхавшаяся и растрёпанная мама Алексея: — Здравствуйте, Олег Николаевич! Здравствуйте, Евгений Васильевич. Вот мы с вами снова здесь встретились… Где эти мерзавцы? В изоляторе? Там им самое место! Панов предложил Лёшиной маме присесть, открыл изолятор и вывел нас во двор, тихо проговорив: — Сейчас пойдёте по домам, завтра посидите дома, а в воскресенье к девяти вернётесь сюда оба, с вещами. Всё, друзья, вы доигрались. Поедете у меня на отдых в санаторий. Осатанели в край! Принялись тут людей калечить… Выйдя на крыльцо, я не стал закрывать дверь до конца. Мы стояли рядом, допивая остатки «Лимонной», курили и внимательно слушали. — Тут дело вот какое, — доносился до нас голос Панова. — Если бы они ему дали разок по морде, всё бы обошлось, но у Матвеева черепно-мозговая травма, а это статья. — Будет суд? — мама Алексея приглушённо всхлипнула. — Нельзя доводить дело до суда, — ответил Панов, — иначе им грозит месяца два, а то и больше в колонии для несовершеннолетних. А там такая компания и такие порядки… Не для ваших это парней. Вы не пугайтесь, пожалуйста, я знаю, как надавить на Матвеева. Он у нас персонаж-то известный, к тому же покупал алкоголь несовершеннолетним. Заявление он заберёт, но это потом. А пока он в больнице, нам надо тянуть время. Отправим завтра ваших соколиков в психиатрическую больницу для экспертизы. — На Матросскую? — испугалась мама Алексея. — Нет-нет, я сказал «соколики», а не «Сокольники». Никакой «Матроски»! Поедут у меня в одну подмосковную больничку, где есть отделение для подростков. Там, конечно, тоже все неблагополучные, зато тихие. Наши ребята покукуют там недельку на обследовании, а я тут пока всё улажу.

***

В машине отовсюду дуло. Почти всю дорогу мы ехали молча, укутавшись в пальто и шарфы и низко надвинув шапки. Поездка оказалась неблизкой: минут через тридцать-сорок унылые городские виды сменились ещё более грустными подмосковными пейзажами, за окном проплывали леса, поля, дачи, серые малоэтажные постройки и грязные обочины. Сквозь непрекращающийся мокрый, крупный снег я пытался разглядеть, куда нас везут, но ничего не получалось. Было понятно только одно: мы едем на север. Когда мы проезжали железнодорожную станцию, я успел прочитать название «Катуар», но оно мне ни о чём не говорило. Через некоторое время наш УАЗик свернул с трассы направо, на узкую дорожку, пересёк пути, а потом и вовсе съехал на ухабистую «бетонку». Теперь слева простиралось туманное серо-белое поле с мрачными бараками, еле виднеющимися вдали, справа темнел еловый лес. Скорее всего, эти виды окончательно повергли Алексея в хандру. — Довыёбывались! — прошипел он мне на ухо. — Ты понимаешь? Вот теперь — реально довыёбывались. Смотри! Знаешь, где мы? Мы в глуши! А сюда так просто не привозят. Я попытался успокоить его, сказав, что мы всего лишь на севере Подмосковья и уже через неделю, как Панов и обещал, вернёмся домой, но Алексея это не убедило. — На каком-блядь-таком севере, Киныч?! Сейчас нас посадят в психушку и никогда больше не выпустят! Трёхметровые заборы с «колючкой». Солдаты с калашами. Санитары со смирительными рубашками. Карательная психиатрия! Это же пиздец… Тут мы подъехали к КПП. Я приметил, что от него в лес уходит хорошо протоптанная тропинка. Забор — капитальный, кирпичный, но не выше двух метров. Не было и солдат с автоматами. Из будки КПП вышел сторож, перекинулся парой фраз с милиционером и открыл ворота. За ними располагался запорошенный снегом, грязный и мокрый двор с потрескавшимися дорожками. Вдоль них торчали почерневшие лавочки, а посередине двора — облезлый фонтан. За ним полукругом стояли три одинаковых больничных корпуса — трёхэтажные, жёлтые, с двускатными ржавыми крышами и тёмными окнами. Всё это было похоже не на психиатрическую клинику, а скорее, на заброшенный санаторий. Разрешив нам покурить, милиционер отвёл нас в средний корпус и, проведя через турникет, сдал полной розовощёкой вахтёрше. Она натирала шваброй пол, но, увидев нас, тут же оставила уборку. — Кого это вы к нам привезли? Алёшу и Игоря? А чего ребята такие грустные? — улыбаясь, спросила она милиционера и снова перевела взгляд на нас. — Да вы не хмурьтесь! У нас тут хорошо, кормят вкусно, телевизоры в каждом отделении есть! Гулять, правда, не ходим уже сейчас, зима пришла, отменили прогулки… Так и хорошо же, правда? Лучше ведь в тепле. Не стойте, ребята, снимайте пальтишки, шапочки. Вот вам пижамки и тапки. Переодевайтесь прямо здесь, не стесняйтесь, на вас никто смотреть не будет. Мы с Лёхой, недовольно переглянувшись, принялись переодеваться. Вахтёрша тем временем уже копалась в наших сумках, не прекращая тараторить: — Зубные щётки есть, паста есть, бутерброды, очки, даже книги… И какие книги! Это кто же у нас Гоголя читает? Ты, Игорь? «Записки сумасшедшего», надо же. Молодец какой, серьёзный парень. А что у нас читает Лёша? Конан Дойл! Прекрасные дети, просто золото. А вот карты, Лёша, к нам приносить нельзя, не положено. Я их заберу, потом верну родителям, когда они за вами приедут. Да ты не переживай, у нас в каждом отделении — шахматы, шашки! Куда лучше, правда? А вот и Маргарита Николаевна к нам пришла… Высокая сутулая женщина в белом халате и грубых сапогах, напоминающих кирзачи, выросла за нашими спинами словно из ниоткуда. На вид ей было лет сорок с небольшим. Сначала она отпустила милиционера, а потом принялась рыться в наших вещах, несмотря на заверения вахтёрши, что уже всё проверено и отсортировано. Затем Маргарита Николаевна повернулась к нам, представилась заведующей отделением и пригласила следовать за ней. Когда мы поднимались по лестнице, она поинтересовалась, курим ли мы, хотя только что видела в наших сумках сигареты и спички, и сообщила, что специального места для этого нет, поэтому курить разрешено только в туалете. Потом добавила, что сегодня врачей у нас не будет, осмотр начнётся завтра, а сама экспертиза займёт пять дней, и огласила расписание. Завтрак — в девять, обед — в два, полдник — в пять, ужин — в восемь, отбой – в десять. Завтра в двенадцать нас ждёт психотерапевт, после обеда будет электроэнцефалограмма. На третьем этаже Маргарита Николаевна открыла довольно странным на вид ключом дверь отделения, за которой был длинный пыльный коридор, выстланный жёлтым протёртым паркетом. Справа и слева тянулись двери в палаты. В центре находилась столовая — большое помещение за стеклянной перегородкой с пунктом раздачи, видневшимся где-то в глубине. В отделении было тихо, только из столовой доносился неразборчиво бубнящий голос диктора из телевизора. Мы прошли мимо процедурной. Рядом с ней, напротив распахнутых дверей наблюдательной палаты стоял пустующий сестринский пост. Туалет был в самом конце коридора, наша палата располагалась рядом с ним. Показав нам наши койки, Маргарита Николаевна посоветовала не оставлять сигареты на видных местах, потому что их крадут, и ушла. Какое-то время слышались её удаляющиеся шаги, потом хлопнула дверь — и снова наступила тишина. В палате было пять пустых коек, кроме одной, стоявшей у двери, с наваленной кучей тряпья, напоминающего расцветкой наши пижамы. Отделение также выглядело пустым, не считая столовой, где перед телевизором одиноко сидела санитарка. Первым делом мы отправились в туалет на перекур. По дороге я отметил, что Маргарита Николаевна, наверное, уже извела своего Мастера, поэтому теперь со скуки мучает детей в психиатрической лечебнице. Лёха хохотнул, и мне пришлось ткнуть его локтем в бок, потому что его смех разнёсся по коридору оглушительным эхом. Туалет оказался на удивление чистым, несмотря на исписанные стены и подоконник. Напротив двери было большое окно с решёткой снаружи. Из него открывался вид на больничный забор и туманное поле со знакомыми бараками. Двери кабинок были выкрашены успевшей облупиться зелёной краской. Напротив кабинок стояла деревянная лавка, исцарапанная матерными надписями и непристойными изображениями. Возле окна стояла помятая ржавая пепельница. — Сигареты крадут? — переспросил Лёха. — А кто их крадёт-то, медсестра, что ли? Тут же больше нет никого. — Даже не знаю. Может быть, все сумасшедшие сейчас на каких-нибудь процедурах. А может… Вдруг дверь открылась, и в туалет ввалился, вяло переставляя ноги, кряхтя и потягиваясь, парень примерно нашего возраста, с недокуренной сигаретой в зубах. Он был коротко стриженный и до того худой, что пижама болталась на нём, как на вешалке. Парень обвёл нас сонным взором, будто бы слегка удивился, зевнул и лениво промямлил: — Бля, вы чего, новенькие? Ох, ебать… За что вас сюда, пацаны? Курить есть? Лёха угостил его сигаретой и попытался объяснить, что мы тут делаем и почему всё так вышло. Парень убрал свой окурок за ухо, чиркнул спичкой и затянулся. — Бля, мужики, давайте помедленней, столько слов сразу… Вы из какой палаты? Из седьмой? Соседи значит, ёбана… После этих слов он уселся на лавку, уставился в пол и замолчал. И тут до меня дошло, что то самое «тряпьё», валявшееся на койке у двери — и был он. И похоже, это мы его разбудили. Повисла неловкая пауза. Парень поднял голову и, щурясь, уставился на нас: — А вас как звать-то? Я Серый, будем знакомы. Вы сами откуда? Мы представились, сказали, что живём в Измайлово и учимся в седьмом классе. В ответ Серый пробормотал: — Да я сам в седьмом. Из Химок я… Третий раз здесь уже. Первый раз попал в том году, тогда тут мало народа было… Второй раз весной — вообще, считай, никого… А сейчас что-то прям дохуя, сезон, что ли? И вас вот как раз завезли… — Прям вот дохуя? — я прикурил вторую сигарету, потому что, похоже, уже начал кое-что понимать и слегка забеспокоился. — Тогда где они? — Где... Да в пизде, спят все, — Серый лениво поднялся, потянулся и сплюнул в пепельницу. — Человек пятнадцать. Ни разу столько не было. — Скажи пожалуйста, а ты здесь за что? — осторожно спросил Лёха. — Я попал, как обычно... — вздохнул Серый. — Отчима ёбнул. Утюгом прям по черепу, сука, до крови... Ему-то мамку, видать, можно пиздить, а я, как ёбну его, так снова сюда… — он вяло улыбнулся. — Ладно, пацаны, спасибочки за сигаретку, пойду спать, устал уже… Когда дверь за ним закрылась и шаги стихли, Лёха закурил вторую сигарету, хмуро уставившись на туманные дали за окном. — Что-то мне здесь не очень нравится… — наконец проговорил он. — Слушай, Киныч, давай отсюда съебёмся!

***

Около половины второго в отделении зашевелились. Вначале в столовой появились повара и загремели кастрюлями, а вскоре санитарка стала заглядывать в палаты и громко, нараспев, повторять: «Подъём, на обед! Ребята, встаём, обедать!.. Подъём!..» В ответ на её зов «ребята», больше похожие на оживших покойников, выползали из палат и вяло тянулись в столовую. Мы последовали за ними. Обещания вахтёрши, впрочем, оказались правдой — в больнице кормили терпимо: суп-лапша на первое, сосиски с пюре на второе, на третье — компот или чай. Сумасшедшие обедали молча, не поднимая глаз от тарелок, разговаривали только мы с Алексеем. На тот момент мне было ясно уже почти всё, кроме одной вещи: каким образом мы будем получать лекарства. У меня ещё теплилась слабая надежда на то, что нас это не коснётся, ведь мы приехали сюда просто на обследование, но не тут-то было. После того, как все сдали подносы с посудой, санитарка сначала загремела чем-то в коридоре, а потом оттуда послышалось распевное: «Приём лекарств! Подходим, становимся в очередь за таблетками!..» Я подошёл к ней и спросил, точно ли эти лекарства нам прописаны, на что она ответила, что приём таблеток обязателен для всех пациентов отделения. Мы встали в самый конец очереди, и Лёха вполголоса озвучил мои собственные мысли: — Слава богу, что это таблетки, которые можно просто выплюнуть в сортире, а не уколы… Иначе — конец. Не хочу быть как они. Я шёпотом ответил, что так и надо сделать, и добавил, что он совершенно прав и в первый же день на свободе я его как следует напою.

***

Впрочем, это обещание я выполнил гораздо раньше, чем предполагал. После приёма лекарств мы вели себя тихо, чтобы не привлекать внимание: лежали на койках и читали, потом играли в шахматы в столовой. Параллельно с этим мы понемногу исследовали отделение и неожиданно выяснили, что у всех дверей здесь были одинаковые замки — под тот самый, странный четырёхгранный ключ. Им одним можно было открыть и столовую, и процедурную, и даже выход на лестницу. Вечером, когда все снова приняли лекарства и легли спать, санитарка сделала обход и ушла, захлопнув за собой дверь в отделение. Убедившись в том, что всё тихо, мы подкрались к двери процедурной. Оказалось, что замок можно открыть с помощью моей зубной щётки. Она идеально подходила для этого. В шкафу среди прочих сосудов и банок стояла пыльная полуторалитровая бутыль, закрытая широкой пробкой, до самого верха наполненная прозрачной жидкостью. Этикетка гласила: «Этанол, протирка». Мы вынесли её на лестницу и спрятали в фанерный пожарный шкаф. Потом прогулялись по этажам, осторожно проверяя замки, оказавшиеся одинаковыми. Сквозь стеклянную дверь, ведущую в освещённый холл на первом этаже, был виден турникет, а возле него — сторож, сидевший за столом и читавший газету. Перед сном мы всё-таки решили немного выпить. Окончательно осмелев, мы взяли чашки в столовой, вышли к пожарному шкафу, плеснули в них немного спирта и вернулись в нашу столовую. Там мы разбавили его тёплой кипячёной водой из большого алюминиевого чайника. У нас получилась мутная белёсая жидкость, жутко обжигающая горло и отвратительно пахнущая. Вопреки ожиданиям, наше пойло было совершенно не похоже на обычную водку, зато имело куда более мощный эффект. Допивая эту муть в туалете за сигаретой, я подумал, что сейчас мы, наверное, чувствуем себя примерно так же, как после бутылки водки на двоих. То, что было после перекура, помнилось уже с трудом. За завтраком, мрачные и молчаливые с похмелья, мы прекрасно вписались в общую сонно-хмурую картину. Спирта никто не хватился.

***

Визит к психотерапевту сам по себе вышел на удивление скучным и безынтересным, но он принёс нам одну полезную находку. Перед тем, как идти в другой корпус, санитарка провела нас в небольшой гардероб, располагавшийся этажом ниже нашего отделения. Здесь она выдала нам стёганые ватные телогрейки синего цвета, огромных размеров тёплые тренировочные штаны и большие валенки в комплекте с чёрными блестящими галошами. Шапки она нам почему-то не дала, хотя они свисали с верхней полки — ушастые, коричневые и сильно потрёпанные. Дверь в гардероб, как и все двери в этом корпусе, тоже закрывалась на «квадратный» ключ. Ближе к вечеру мы перенесли в палату шахматную доску с фигурами, дожидаясь отбоя и шёпотом обсуждая план ночного побега. На словах всё было несложно. Мы планировали захватить банку с нашим спиртом, отыскать какую-нибудь надёжную ёмкость для воды, взять еды из столовой и зайти в гардероб, чтобы одеться потеплее. Потом надо было каким-то образом пройти мимо сторожа в холле на первом этаже. Последний момент тревожил меня сильнее всего. — Да не ссы! — говорил Лёха, когда мы зашли в уборную и достали сигареты. — Он точно выйдет покурить. Все сторожа курят. Знаешь, сколько я их видал? Если человек не курит, его, наверное, просто не берут работать сторожем… За окнами наконец выключили фонари, и наступила кромешная темнота. Санитарка, как назло, очень долго возилась в столовой, чем-то гремя, потом она прошлась по коридору с дежурным вечерним обходом. После этого дверь в отделение затворилась, и стало тихо. Выждав немного, мы отправились в столовую. Там мы нашли большую сумку и трёхлитровую канистру, взяли стаканы, вилки и целую гору котлет, хлеба и сыра. Всё это мы завернули в лежавшие на столе газеты. В гардеробе, где почему-то пахло как в зоомагазине, Алексей каким-то чудом почувствовал, что я собираюсь включить свет, и схватил меня за руку: — Блядь, да ты охуел, что ли?! Ещё не пили с тобой сегодня, куда тебя к выключателю-то понесло! Сейчас весь дурдом сюда слетится. Окна же видны! — А чем светить? — спросил я сквозь зубы. — Ничем! Наощупь. Ты что, блядь, телагу, треники и валенки без света не найдёшь?! Мы кое-как набрали себе одежду и вышли из гардероба на освещённую лестницу. Там мы поняли, что валенки у нас все разные, и никакие комбинации не помогали. Ватники были нам безобразно велики, шапки тоже. Я ругался, Лёху разбирал смех: — Во, заебись! Модные шмотки, ничего не скажешь! — Проклятое неудобное рваньё, — ворчал я, поправляя постоянно сползающие штаны. — Побег из дурдома вообще дело неудобное! — смеялся Алексей. — Да не ной ты, хуй с ним, главное — тепло. Зато, гляди, у нас есть нормальная сумка через плечо, еда и бухло! Сделай рожу попроще, пожалуйста. На лестнице первого этажа не горел свет, но мы хорошо видели, что происходит в холле. Сторож уже битых полчаса сидел на своём стуле и читал книгу, иногда отхлёбывая из стакана. Когда мне окончательно надоело это зрелище, я осторожно подобрался к самой двери и как следует присмотрелся к тому, что лежало у него на столе. Помимо прочего, я разглядел нашу колоду карт, стакан с чем-то прозрачным, ещё один стакан с чаем, чайник и телефон. За телефоном, к огромному облегчению, я заметил пачку сигарет. Дверь на улицу была открыта: в сумасшедшем доме хорошо топили, а на дворе стояла оттепель. — Действуем так, — прошептал я Лёхе, вернувшись с разведки. — Если он пойдёт курить, мы пролезем под турникетом и встанем за дверью. А когда он вернётся, осторожно выйдем наружу у него за спиной. Считай, дело сделано, остальное уже ерунда. — А если он пойдёт поссать, это вообще будет подарок, халява… — закончил мою мысль Алексей, но в этот момент сторож встал и взял со стола сигареты. Дверь с лестницы в холл была в безобразном состоянии и открылась со страшным скрипом, но сторож уже был снаружи. Стараясь не шуметь, мы пролезли под трёхпалым турникетом и замерли слева от распахнутой входной двери, прижавшись к стене. Время тянулось медленно, мне уже начало казаться, будто сторож собрался выкурить там всю пачку. Под его столом виднелась початая бутылка «Столичной». Тихо потрескивали лампы дневного света, за распахнутой дверью слышался шум ветра и редкие гулкие капли талого снега, падающие на козырёк над входом. С улицы несло табачным дымом, и мне страшно захотелось курить. Наконец послышался кашель и приближающиеся шаги. Мы вжались в стену и застыли. Сторож шагнул в холл — и тут под его ногой оглушительно скрипнула отвалившаяся плитка. Мы вздрогнули. Пройдя метра два, сторож вдруг остановился. Я подумал, что меня сейчас хватит инфаркт. Но постояв немного, он пробормотал что-то невнятное себе под нос и пошёл дальше, так и не заметив нас. Мы выскочили за дверь и, забежав за угол корпуса, наконец перевели дыхание. — Великолепно! Ослепительная, чистейшая победа! — говорил Лёха громким шёпотом, чиркая спичкой о стёршийся бок коробка. — Блядь, вот сука. Киныч, у тебя же есть другие спички? Давай сюда. И стаканы давай. Не могу больше, хочу бухать! — Погоди, там ещё забор, — напомнил я. — И что? Ты никогда через заборы не лазал? Мы выбрали дальний угол от КПП, где очень удачно росло дерево, но на заборе были остатки колючей проволоки. Вопреки моим опасениям, мы преодолели его достаточно легко, правда, я порвал рукав телогрейки, а Лёха — штанину. Оказавшись по ту сторону, мы пошли вдоль забора в направлении уходящей от КПП дороги, по которой нас сюда привезли. Сам КПП мы решили обойти подальше и, огибая растаявшие сугробы и облысевшие кусты по обочине «бетонки», стали углубляться в лес. Я рассчитывал, что мы выйдем на ту тропинку, уходящую от КПП, которую я приметил ещё в первый день, когда наш милицейский «козёл» стоял перед воротами. Срежем по ней через лес и вскоре выйдем к трассе. По идее, она должна была быть где-то недалеко, но вскоре я понял, что ошибался. Мы забрели достаточно далеко, но тропинку так и не нашли. Лес всё никак не заканчивался, и нас по-прежнему окружали плотно растущие сырые и холодные деревья. Вместо луны на небе висел размытый серый серп, не дающий почти никакого света. Прошло уже больше часа. Мы делали редкие остановки для того, чтобы выпить ещё по глотку обжигающей спиртовой мути и выкурить сигарету на двоих. Поначалу мы говорили о том, что будем делать, когда выберемся отсюда. Но в скором времени наш путь сквозь лес сильно измотал нас, мы шли молча, иногда матерясь, когда натыкались на корни, камни и ветки. Когда мы в очередной раз остановились на перекур, наступила моя очередь наливать. Я плеснул в стакан спирт, достал из сумки воду, но тут Лёха вдруг схватил меня за рукав и прошипел осипшим шёпотом: — Тихо! Ты тоже это слышишь? В моей голове пронеслось сразу несколько тревожных мыслей. Плотным кольцом нас окружал тёмный лес. Рядом не было никаких населённых пунктов. Ближайший оплот цивилизации, о котором нам было известно, — сумасшедший дом. Я старался не дышать и отчаянно вслушивался в тишину, надеясь, что звуки, о которых говорил Алексей, издавал не человек, а какое-нибудь животное. Примерно с полминуты мы стояли в абсолютной тишине, а потом эти звуки услышал и я. Это был далёкий, еле различимый шелест шин проезжающего автомобиля. Дорога, на которую мы пытались выбраться полночи, была уже совсем рядом.

***

Мы стояли на обочине трассы, освещённой тусклым рыжим фонарём. За нашими спинами был забор с покосившимися воротами, перед нами — небольшой каменистый откос и дорога. Мы не знали, в правильную ли сторону пытаемся голосовать, но проблема была не в этом. — Да просто мы с тобой выглядим, как два ободранных чучела! — отойдя от дороги, Лёха пнул лежавшую под ногами ветку так, что она вылетела на трассу. — Стоят тут два оборванца и пытаются ловить машину. Ну да, конечно, кому нужны такие пассажиры!.. Я сделал ещё один глоток нашей бормотухи и закурил. Пачка подходила к концу. — Наверное, нас принимают за местное хулиганьё. Можно двигаться вдоль дороги — и тогда мы точно придём на какую-нибудь остановку. А утром сядем на автобус. — В таком виде — днём, в Москву? — Лёха недобро ухмыльнулся. — Это же до первого мента. Ситуация выглядела безнадёжной. Из пяти машин, проехавших мимо, притормозила только одна. Водитель посмотрел на нас, не опуская стекло, и поехал дальше. Чтобы не стоять на месте и не мёрзнуть, мы всё-таки решили искать остановку и уже минут сорок угрюмо брели вдоль дороги, когда возле нас внезапно остановился грузовик. Лёха заявил, что сейчас сам будет говорить с водителем, и поспешил к приоткрывшемуся окну. Мне показалось, что прошло минут пять, если не больше. Наконец Лёха махнул мне рукой: — Киныч, бегом сюда! Садимся!

***

Водитель оказался молчаливым человеком в кителе, похожем на форму железнодорожника. Он уточнил, куда нам надо, пообещал довезти нас до Большой Черкизовской, что было удивительным везением, и разрешил курить по очереди. После этого он закурил сам и до самого прибытия не произнёс ни слова. Мы тоже молчали, иногда перекусывали и тихонько выпивали, стараясь не сильно привлекать его внимание к этому процессу. В районе Черкизово мы оказались на удивление быстро. Водитель высадил нас напротив высотного двадцатисемиэтажного дома. Оттуда до наших краёв было около десяти минут пешком. Поблагодарив его, мы вышли из автомобиля и направились в ближайший двор. Здесь мы устроились на лавке, закурили по сигарете и снова наполнили стаканы. Я спросил: — Лёх, а что ты ему такое сказал, что он согласился нас подбросить до Москвы, да и ещё и курить разрешил? Алексей долго молчал. Потом затянулся снова, выпустил в воздух облако дыма и повернулся ко мне. — Я ему сказал, что деды наши с бабками все в войну полегли. Что отцы по тюрьмам сидят, а матери пьют. Сёстры — шлюхи, старшие братья — воры и бандиты… А сами мы — сумасшедшие!