Последняя шпана тысячелетия

Весной восемьдесят восьмого я уже немного пришёл в себя. Мне становилось стыдно, когда я вспоминал, что успел натворить за минувший год. В целом, я ощущал себя гадким, отвратительным типом. Тем временем на улице постепенно теплело, где-то на горизонте всё отчётливее маячил второй год в седьмом классе, ставший одним из последствий моего безобразного поведения. Но кое в чём мне всё-таки удалось опередить основную массу моих сверстников. У меня появилась своя собственная баба. Не девушка. Не девчонка, не подружка. Именно моя первая баба — по-другому я не мог её назвать. Ей было восемнадцать. Я познакомился с ней после очередного урока английского.

***

Когда восьмидесятые подходили к концу, от моего дедушки стало известно, что СССР скоро закончит своё существование, и что ждёт нас в будущем, совершенно никому неизвестно. Узнав об этом, отец всерьёз озаботился вопросом эвакуации нашей семьи, но выбор у него был достаточно скудный. Параллельно с основной работой он активно сотрудничал с японцами и с англичанами — и те, и другие звали его к себе. В итоге выбор пал на англичан. Работать с японцами было сложно. С чопорными, но сильно пьющими англичанами в этом смысле было чуть проще. Правда, и платили они меньше, но незначительно. Главным был язык. Выучить японский представлялось нереальным, зато английским мои родители владели прекрасно, а мама неплохо знала и французский. Я же, в отличие от них, владел только французским на уровне школьной программы, и эту ситуацию надо было срочно исправлять. Весной мне нашли преподавательницу английского, очень удачно проживавшую на Ткацкой улице. К ней даже не надо было на чём-то ехать — дорога пешком занимала пятнадцать минут. Дело было в середине апреля. Однажды, когда я после очередного занятия у Ирины Васильевны собирался в коридоре, к ней зашла её внучка Лариса. Как потом выяснилось, она жила с мамой двумя этажами выше, в прошлом году закончила школу и с тех пор бездельничала. Лариса была грудастой крашеной блондинкой на полголовы выше меня. Тонкие волосы, выбеленные перекисью водорода, пухлые губы, напомаженные ярко-красной помадой, и как-то особенно дико накрашенные ресницы, из-за которых глаза казались карикатурно большими. В общем, размалёвана она была ужасающе. Спустя неделю я, как обычно, отправился на урок к Ирине Васильевне, но дверь мне открыла Лариса. На ней снова был этот чудовищный макияж, делавший её похожей на странную развратную куклу. Картину дополнял коротенький, еле прикрывавший срам, шерстяной халатик с глубоким вырезом сверху. Лариса сказала, что бабушку задержали на работе, и предложила выпить кофе. Я был крайне удивлён такой внезапной любезностью и, согласившись составить компанию, отправился за ней на кухню. Лариса суетилась у плиты с туркой и кофе, а разлив его по чашкам, внезапно спросила: — Куришь? Не дождавшись моего ответа, она достала из ящика пачку «Столичных», переставила пепельницу с подоконника на стол и закурила. Когда я тоже закурил, ей почему-то это очень понравилось, и она предложила добавить в кофе немного коньяка. В итоге мы пили скорее коньяк с кофе, нежели наоборот. Сначала она жаловалась, что ей очень скучно, приятелей у неё маловато и все они зануды. А я, со слов Ларисы, не был похож на них. Сообщив, что наше знакомство чрезвычайно радует её, она вдруг стала интересоваться, как у меня дела с девчонками. Тогда я начал догадываться, зачем я ей здесь понадобился. Само собой, я не собирался говорить о событиях прошлой осени, просто сказал, что на примете пока что никого нет. — Странно! — удивилась она. — Такой симпатичный парень — и один! А я тебе нравлюсь? Глядя на неё, я думал о том, как мало в ней того, что действительно могло бы привлечь меня. Мне всегда нравились тихие, милые, интеллигентные девочки. И если бы я завязал с кем-то отношения, то она была бы младше или хотя бы ровесница. Обязательно ниже меня ростом, при этом стройная и изящная. Она бы вовсе не красилась, потому что обладала бы натуральной красотой. И главное, она была бы послушной, скромной и умной. В общем, можно долго перечислять свойства, которые в моём представлении имела бы идеальная девочка, но у Ларисы не было ни одного из них. — Ну что ты молчишь? — проговорила она, уставившись на меня своими полупьяными кукольными глазами и глуповато улыбаясь. — Ты бы хотел? Того самого. Со мной, прямо сейчас. А? Я крепко затянулся, продолжая разглядывать её формы. Конечно, такие девки обычно нравились мужикам, и пусть у меня были совсем другие вкусы, в тот момент я подумал, что это очень хороший шанс научиться чему-то в постели, чтобы быть подготовленным, когда у меня начнутся отношения с настоящей, хорошей девочкой. В ту же секунду в моей голове сложился чисто технический, образовательный подход к тому, что могло вскоре случиться, и я ответил Ларисе, что она очень симпатичная девушка и что я мечтаю об этом с тех пор, как увидел её. Она вскочила, взяла меня за руку и потащила в спальню, по дороге тараторя что-то о том, что у неё уже давно не было ничего с парнями, и всё в таком духе. В спальне она задёрнула тюль и скинула свой пошлый халатик, под которым не оказалось нижнего белья. Тут мне стало ясно, что она с самого начала готовилась именно к такому развитию событий. — А сейчас я тебе, наверное, ещё больше нравлюсь? — тихо спросила она, усевшись на корточки и расстёгивая мои джинсы. Вскоре со мной случилось именно то, что и должно было случиться с каждым подростком в такой ситуации. Но вопреки моим опасениям, Лариса отнеслась к этому с пониманием: — Первый раз, да? Это нормально, я бы удивилась, если было бы по-другому… И не смей одеваться! А потом у нас с ней всё получилось. Минут через пятнадцать получилось ещё раз. Через полчаса получилось и в третий раз, причём все три раза она уверенно руководила моими действиями. В итоге вышел очень полезный и познавательный урок, за который я успел узнать много нового о том, как это может происходить. Но мне совершенно не нравились её здоровенные груди, которые она всё время просила меня трогать. Это так раздражало, что после третьего раза я сказал, что уже устал, и пока что больше не хочу. Кукольная Лариса словно была рада этому: — Да и хорошо! Я тоже устала. А из тебя получится неплохой любовник, с тобой можно делать это долго. Пойдём, допьём коньяк.

***

Выйдя из подъезда, я, полупьяный и задумчивый, долго шатался по улицам. Мне было странно от того, что я не чувствовал себя довольным. Напротив, моё настроение было испорчено, и я ощущал себя словно бы втянутым в какую-то грязную, дурацкую и совершенно ненужную мне историю, хотя точно знал, что большинство моих приятелей многое бы отдали, чтобы оказаться на моём месте. При этом я не мог внятно сформулировать причину своего отвратительного настроения. Я убеждал себя в том, что Лариса не так уж плоха в качестве учебного пособия и нашу разницу в пять лет и её вываливающуюся из халатика грудь я вполне могу потерпеть какое-то время. Но я лишь врал сам себе. Никакими доводами я не мог прогнать от себя эту хандру и непонятное отвращение. Я ещё подумал тогда, что не буду писать ни слова об этом в свой дневник. Блуждая по дворам и постепенно трезвея, я встретил Зуя и нашего приятеля Толю, которые шли пить в подвал под названием «Белые столбы». Они предложили мне стать третьим, потому что у них было полно вина и водки, а также куча пирожков и бутербродов. Я тут же согласился, так как искал компанию именно для этого: сейчас мне было необходимо с кем-нибудь как следует напиться.

***

Я стал навещать Ларису один-два раза в неделю. Она обладала хорошей фантазией и изобретательностью, и наши встречи не были однообразны. Но в остальном же я не чувствовал себя счастливым, скорее, всё было наоборот. Я не мог никому о ней рассказать. Я не мог познакомить её с друзьями: мне было стыдно. Я не мог позвать её в гости, никогда, ни под каким видом. Я не мог даже сходить с ней погулять, отвести её в кафе или в кино. Всё это было абсолютно бессмысленно. И само собой, я не испытывал к ней никаких чувств. Она была нужна мне только ради процесса, всё остальное не требовалось. Одновременно с этим меня продолжало раздражать, как она, ласково нашёптывая, указывала, что, как и когда мне делать. Меня выводили из себя её лекции, которые она устраивала, когда мы возвращались из спальни. Она долго рассказывала о том, что любят девочки в постели и в отношениях. Несмотря на это, я понимал, что мало кому из моих ровесников так повезло с умудрённой опытом «первой учительницей», но мне был очень неприятен её менторский тон. Впрочем, я был рад, что узнавал от неё действительно важные вещи — иногда странные, иногда интересные. До сих пор не представляю, откуда у Ларисы имелся такой опыт в то время, когда «в СССР секса не было». Я не понимал, зачем я ей нужен. Вокруг было полно мужиков, гораздо более умелых и падких на таких девиц, как она, но Лариса по-прежнему ждала меня в гости и всякий раз не скрывала радости. Это ставило в тупик. Её же саму словно бы всё полностью устраивало. Она никогда ничего у меня не просила. Никогда не выражала желания познакомиться с моими друзьями. Её не волновали мои дела. Её, похоже, не интересовало ничего, кроме того, в какой день я приду к ней снова. Ларисе вполне хватало наших встреч, и её настроение всегда было одинаково бодрым и весёлым. Всё это казалось мне очень странным, но я не решался обсуждать с ней что-либо. Наверное, в глубине души я побаивался, что могу узнать что-то совсем мерзкое, поэтому и не хотел докапываться до правды. В один момент я просто плюнул и перестал об этом думать, но ощущение странности происходящего никуда не делось.

***

Ближе к концу мая я решил, что уже «налюбился» с Ларисой достаточно, и начал иногда отказывать ей во встречах. Я понял, что получил от неё всё, что хотел, и даже немного больше. Я решил прекращать наши встречи. Но однажды они прервались сами собой, причём совершенно неожиданным образом. Выйдя после очередного занятия по английскому, я остановился перед подъездом и закурил, раздумывая, не подняться ли мне к Ларисе прямо сейчас, чтобы намечающийся неприятный разговор не висел грузом до нашей новой встречи. И тут ко мне подошёл паренёк, кажется, немного помладше меня. У него был очень потрёпанный, сонный и печальный вид. Какое-то время он просто стоял и смотрел на меня, переминаясь с ноги на ногу. — Тебе чего? — спросил я. Паренёк дёрнул носом, опустил глаза и, грустно глядя в лужу, выдавил из себя дрожащим голосом: — А ты тоже к Ларисе ходишь? И тут я всё понял. За секунду у меня сложилось полное представление, объясняющее и все странности, и мои недобрые ощущения, о причине которых я пытался не думать. Я о таком только слышал, но всерьёз не подозревал Ларису и всякий раз гнал эти мысли от себя. Последняя деталь завершила неприглядную картинку, и я ещё подумал тогда: сколько же у неё нас таких, мелких? Смерив паренька взглядом и изображая удивление, я ответил: — К какой Ларисе? Я хожу сюда на английский к частной преподавательнице. Хотя… Вроде бы, она говорила про свою внучку, которая живёт где-то неподалёку. Может, её и Ларисой зовут, я не помню. А ты что, следил за мной? Минуту назад парень выглядел так, будто вот-вот заплачет, но после моих слов он как-то сразу взбодрился. — Не, я тут просто… — неуклюже начал он. — Ревнивец, тоже мне, — я сошёл с порога и потрепал его по плечу. — Иди к своей Ларисе, у неё никого нет, кроме тебя. И не вздумай больше за мной шпионить. Развернувшись, я отправился к нашим в гараж, по пути составляя план срочного выметания из своей жизни Ларисы и всего, что было с ней связано. Первым делом я прервал уроки у Ирины Васильевны. Я пришёл к Аде Борисовне, нашей школьной «англичанке» и моей будущей классной руководительнице, когда я останусь на второй год — с этим тогда уже была полная определённость. Я попросился в её английскую группу вместо французской, сказав, что считаю её прекрасным учителем и вижу, как высока успеваемость её учеников. Ада Борисовна была настолько польщена моими словами, что сразу же устроила мне небольшой экзамен, не дожидаясь бюрократических проволочек. Ирина Васильевна выучила меня хорошо: экзамен прошёл на отлично, и в конце учительница сказала, что мой уровень даже выше среднего для учеников моего возраста. Тогда я попросил ещё и о дополнительных занятиях, добавив, что мне очень нравится английский — и это окончательно решило всё в мою пользу. Родители поначалу были возмущены тем, что я отказался от уроков английского, не посоветовавшись с ними. Но я ответил, что на те деньги, которые Ирина Васильевна получала за каждое занятие, пусть лучше будет куплено что-нибудь полезное, а я буду изучать английский бесплатно. И добавил, что Ада Борисовна прекрасный преподаватель, а французский язык мне вряд ли когда-нибудь пригодится. Вторым и завершающим моим шагом по устранению Ларисы стал бойкот. Я наврал всем своим родным, что хочу прервать общение с одной глупой девчонкой, которая мне досаждает излишним вниманием. Впрочем, это было полуправдой. Я попросил не звать меня к телефону, если мне позвонит незнакомая девочка, а особенно, если она представится Ларисой. Моя просьба была выполнена. Делая всё это, я испытывал облегчение. Меня не мучила совесть. Думаю, Лариса не очень сильно расстроилась. Она позвонила мне всего однажды и больше не давала о себе знать. Пару раз я встречал её на улице, как-то даже столкнулся нос к носу в продуктовом на Фортунатовской. Я был один, но Лариса не сказала мне ни слова и прошла мимо, словно не заметила. В тот момент я вздохнул свободно.

***

Когда всё закончилось, я смог рассказать эту историю Лёхе, не скрывая подробностей. Лёха изумлялся: — Да ты, наверное, пиздишь! А если нет, то… Какая интрига, кто бы мог подумать! Плевать на её возраст, и на косметику тоже плевать. Какой же ты дурень! Правильно тебя на второй год оставили. — Ты что, не понял? Она не совсем нормальная. Я не могу позволить себе быть её жертвой. Если ты настолько глупый, что не понимаешь этого, то я считаю правильным, что тебя выперли из школы. Лёха продолжал возмущаться: — Жертва он, ах блядь, посмотрите вы на него, несчастный Киныч. Вот бы и мне как-нибудь стать такой же жертвой! Сиськи!.. Всё, заткнись! Я уже начинаю завидовать, а ведь зависть — это нехорошее чувство. Ни слова больше! Пошли лучше к «Двадцать третьему», попробуем бухла замутить. Таким странным образом началось моё лето между двумя седьмыми классами. Со своими «уроками» я, как мне кажется, легко отделался. Я ещё подумал тогда, что в этой истории единственным плюсом было то, что я не испытывал к Ларисе вообще никаких чувств. Многим моим приятелям повезло меньше. В ближайшие полгода с ними произошли совсем неприятные «амурные» истории. В своём втором седьмом классе я понял, что когда начинаются чувства, всё порой складывается куда более сложным образом.

***

В сентябре наш с Алексеем друг Дима по прозвищу Студент умудрился влюбиться. Его девушка вела себя неоднозначно. Она была то расположена к Студенту, то прогоняла его, то звонила сама, то, напротив, игнорировала. Одним словом, долгое время с ней было ничего не понятно. Со стороны Студента всё происходило всерьёз, хотя прежде Дима — длинноволосый, голубоглазый высокий блондин, мечта всех местных девушек — был весьма ветреным ухажёром, избалованным женским вниманием, и никто не ожидал от него такого постоянства. Студент не на шутку изводился по своей Свете и даже заметно похудел. Всё это тянулось с осени до Нового года и совсем не шло на пользу нашей панк-группе «Мусорный полигон», которую мы со Студентом и Зуевым организовали прошлой осенью. Мы только-только начали репетировать в гараже старшего брата Димы, но ближе к зиме Студент стал всё больше хандрить, почти не писал новых песен и иногда пропускал репетиции. Как только мы ни пытались отвлечь его: даже Алексей, не игравший в нашей группе, но являвшийся нашим постоянным слушателем, пытался убедить Студента в том, что Света его не достойна, добавляя, что вся наша компания уже соскучилась по его новым песням. Но Студент снова влился в рабочий поток лишь после того, как в очередной раз сумел наладить отношения со Светланой, и эти отношения вроде бы наконец начали быть похожими на стабильные.

***

За неделю до этого Студент объявил нам с Алексеем и Зуем, что Новый год будет отмечать только со Светой, вдвоём. Мы не возражали, а сами решили собраться у Зуя. Но за несколько часов до полуночи раздался звонок, и Студент мрачно сообщил, что ни с какой Светой он праздновать не будет ни этот Новый год, ни, скорее всего, все последующие, потому что пять минут назад она окончательно его бросила. Мы собрали всю еду и бутылки, которые уже приготовили для праздника, и поехали к Студенту. Какое-то время мы сидели у него на кухне и тихо выпивали, провожая уходящий год. Потом послушали речь Горбачёва, чокнулись под звон курантов, включили музыку. Студент вроде бы выглядел уже вполне пережившим свою любовную трагедию и даже соглашался с Зуем, заявлявшим, что ну её, эту Свету, с ней одни неприятности и сплошная нервотрёпка. Глубоко за полночь сначала Алексей, а потом и Зуй отправились спать. Студент сказал, что ещё немного побудет на кухне, попробует дописать новую песню, а потом тоже пойдёт ложиться. Я до последнего сидел с ним, помогая с текстом, а когда понял, что и сам уже засыпаю, отправился искать себе место для сна. Как часто случалось, все спальные места уже оказались заняты. На улице было холодно, домой идти не хотелось — и я прибег к уже опробованному способу: вытащил из шкафа подушку и два одеяла, и отправился спать в ванную. Я делал так иногда, если в конце застолья не находил себе ни кровати, ни хотя бы свободной раскладушки. Главное было раздобыть, что постелить на жёсткое дно ванны. Однажды, правда, меня чуть не утопила соседка Зуя, которая зашла проверить, всё ли у нас в порядке после празднования дня рождения, и обнаружила кучу постельного белья, которую кто-то кинул на дно ванны, а замочить забыл. Тем утром я проснулся от того, что мне на голову хлынула струя воды. В этот раз я проснулся в ванной от жажды и холода и вышел на кухню, чтобы попить, а заодно и прикрыть форточку. Но она оказалась закрыта, а холодом несло из гостиной — балконная дверь была приоткрыта. Я заподозрил недоброе и решил проверить, на месте ли Студент. Диван в его комнате был пуст, при этом его куртка висела на крючке, ботинки тоже стояли на месте. Это навело меня на очень недобрые мысли. Я разбудил всех, и мы, всё ещё не совсем трезвые, прочесали все комнаты и даже лестничную клетку, но это не принесло результата. Мои страшные подозрения становились всё больше похожими на правду. Студент жил на одиннадцатом этаже. Готовясь к худшему, мы спустились вниз. Но вместо бездыханного тела нашего несчастного друга мы обнаружили неимоверных размеров сугроб, доходивший до самого низа окон третьего этажа. Из его глубины доносились приглушенные вопли и яростная ругань. Мы разбудили нашего знакомого дворника и вместе с ним принялись быстро работать лопатами. Внутри сугроба оказался мягкий снег, а под ним — кусты. Студент угодил ровно в центр. Дописав свою новую песню, он вышел на балкон и прямо как был, в тапках, домашних штанах и широкой цветастой рубахе, перелез через ограждение балкона и прыгнул. Вскоре мы раскопали обледеневшего и вдребезги простуженного Студента и вызвали скорую помощь. Новый восемьдесят девятый год он начал в тридцать шестой больнице, в пульмонологическом отделении с острой пневмонией. В тот же день мы навестили его. Лечащая врач говорила, что с ним всё будет в порядке, потому что организм молодой, растущий и он перенесёт заболевание с лёгкостью. Тем временем «молодой растущий организм», недавно просидевший несколько часов в сугробе, требовал от нас пива и хотя бы пару пачек «Пегаса». Его выписали через неделю. Что до Светы — та, узнав о происшествии, очень испугалась и раскаивалась. Вначале Студент долго её не прощал, потом простил, после чего у них опять началось что-то непонятное — и нам надоело следить за их неустойчивыми отношениями, которые, впрочем, вскоре завершились, на этот раз уже окончательно.

***

В феврале всё того же восемьдесят девятого года я начал слышать в своём подъезде странный грохот, который доносился откуда-то сверху, судя по всему, с чердака. Вначале я решил, что там ведутся работы по ремонту кровли, однако странность была в том, что с наступлением вечера эти звуки не прекращались. В результате выяснилось, что всё совсем не так: крышу не чинили — она там, наоборот, ехала. Одним утром я проснулся, разбуженный настойчивыми звонками в дверь. Вышел в коридор, взглянул в глазок и увидел омерзительную тварь, больше похожую на мертвеца не первой свежести. Решив, что это какой-то полоумный, забравшийся к нам в подъезд, я велел ему убираться, пригрозив милицией. В ответ послышался осипший, но знакомый голос: — Гарри, не прогоняй меня, умоляю. Открой… Это же я — Саша Скрутов!.. Я открыл дверь. Передо мной стоял один из наших старших приятелей-музыкантов, живший на Зверинецкой. Саша выглядел чудовищно. Его руки были в запекшейся крови, лицо разбито почти до полной неузнаваемости. Он еле держался на ногах, опираясь о стену и просил разрешения пройти и лечь в ванну, потом — вызвать скорую, а перед этим — дать ему хоть какой-то еды. Я сделал всё, о чём он просил, попутно пытаясь узнать, что случилось. Рассказ Саши был бессвязным. Он утверждал, что над ним издевались какие-то «чёрные хирурги», которые были демонами и собирались вырезать у него все внутренности: — Я их просил, чтобы они не трогали меня, потому что мой ливер им не нужен, — вяло бормотал Саша, прямо в одежде распластавшись по моей ванной. — Я и так его испортил. Я выпил вообще все вредные и опасные таблетки, которые мне только удалось найти... Но они не уходили. Мне пришлось драться с ними днями напролёт… Скорая приехала через полчаса, и Скрутова увезли в психиатрическую больницу на Матросской Тишине. Он пришёл в себя только через неделю, тогда-то и выяснились все подробности этого странного дела. Оказалось, что Саша пытался покончить с собой из-за расставания со своей подругой Катей. Для этого он выбрал единственный открытый чердак, о котором ему было известно, напился всяких таблеток — реланиума, валиума, седуксена, паркопана, апрофена и чего-то ещё, для верности запил всё это бутылкой водки и лёг умирать. Но неожиданно пришли галлюцинации. Ни с какими демонами он, конечно, не сражался, его даже никто не бил, как я подумал вначале. Саша двое суток метался по чердаку, постоянно падая и натыкаясь на стены и балки, а потом его видения начали постепенно отступать. Только тогда он додумался доковылять до двери моей квартиры. Выписавшись из психбольницы, Скрутов снова явился ко мне, чтобы, во-первых, извиниться за доставленные хлопоты, а во-вторых, попросить меня помочь записать романтический трек для покинувшей его подруги. Три дня, потраченные на эту работу, не прошли впустую. Катя вскоре вернулась к Скрутову, и они были вместе ещё долго.

***

В общем, тогда с девушками было так много сложностей, что время от времени кто-нибудь из моих друзей или приятелей высказывал резонную мысль о том, что, может быть, совсем без них было бы намного проще. Наблюдая за их любовными перипетиями, я, признаться, и сам так иногда думал.