Последняя шпана тысячелетия

О старой бойлерной за тридцать шестой больницей я слышал недоброе, когда мы были ещё детьми. Эта история началась в восемьдесят пятом году, а закончилась только через три года, когда нам с Алексеем всё-таки удалось раскрыть этот странный секрет. Незадолго до осенних каникул наш одноклассник Толя не явился в школу. Его товарищ Дима по прозвищу Пилюля рассказал нам не совсем внятную историю. Накануне они гуляли в районе гаражей за тридцать шестой больницей, и там Толя захотел ради интереса забраться в старую бойлерную. Пилюля остался ждать снаружи. Не прошло и пары минут, как Толя выскочил оттуда и бросился бежать, словно за ним кто-то гнался. Когда Пилюля всё же остановил его, Толя был бледен, страшно напуган и практически невменяем. Ничего связного он рассказать не смог. После того, как Пилюля проводил его домой, на связь Толя не выходил. Нас эта история, само собой, страшно заинтриговала, и после четвёртого урока мы с Аней и Лёхой решили зайти к Толе, чтобы узнать, как он себя чувствует. Когда Толя открыл нам дверь, вид у него был страшный. Трясущиеся руки, покрасневшие от недосыпа глаза, одичавший отсутствующий взгляд, направленный сквозь нас. Поверх футболки на толстой нитке болтался нательный крест. — Ну… Проходите, — пробормотал Толя осипшим голосом, и мы зашли в тесную кухоньку. Аня с Лёхой наперебой пытались вести допрос. Лёху особенно интересовал крест, вдруг ни с того ни с сего появившийся на шее Толи, прежде очень далёкого от религии. Толя поначалу вяло отбивался, бормотал что-то вроде «А вдруг поможет», но потом совсем сник и замолчал. Тогда вступил я: — Ладно, если не хочешь говорить прямо, то давай я попробую угадать. Когда у меня получится — кивнёшь. Идёт? Толя молчал, уставившись в пол. Я продолжал: — Значит так. В бойлерной ты видел цыганский притон. Нет? Тогда, может, тебя напугали беглые зеки? Я слышал, что их видели неподалёку. Снова нет? Не угадал? — Отстань! — крикнул Толя, не выдержав. — Не скажу я вам ничего, ясно?! Я просто хочу побыть дома, с родителями, с сестрой, с кем угодно! И если вы у меня в гостях, давайте не будем говорить об этом, пожалуйста!.. Аня с Лёхой в растерянности переглянулись. Я немного подумал и осторожно спросил: — Толян, а то, что ты видел… Оно было живое? Дрожь прошла по его телу, он снова опустил глаза и произнёс через силу: — Скорее да, чем нет. — Это был человек? — Скорее нет, чем да. И Толя снова замолчал.

***

Едва мы вышли из его подъезда, я сказал: — Надо пойти посмотреть, что там. Лёха был резко против: — Киныч, берега знать надо! Там небось и правда цыгане или притон какой. Грохнут нас — и поминай, как звали. Надо туда милицию вызвать, вот и всё! Тогда я заявил, что пойду один, но Аня тут же вызверилась на меня: — Тебе себя не жалко? Да пропади ты пропадом! А нас с Лёшей тебе тоже не жалко?! Если тебя там убьют, ты станешь самым гадким в мире дохлым предателем! Я успокоил их, что никуда один не пойду и что нам нужно и впрямь как следует всё обдумать. Но уже на следующий день я пробирался вдоль забора тридцать шестой больницы, сжимая в ладони опасную бритву, которую предусмотрительно стащил у дедушки. Я не собирался соваться внутрь бойлерной в одиночестве, просто хотел осмотреться, чтобы понять, с чем мы имеем дело. У входа было на удивление чисто: ни хлама, ни бутылок, ни следов костра — ничего из того, что я в своём воображении связывал с местами обитания цыган или беглых заключённых. Вокруг была только осенняя грязь, кусты и протоптанная между ними тропинка, ведущая через пустырь в сторону железнодорожного моста. Перехватив бритву, я осторожно подошёл к приоткрытой двери, стараясь не испачкаться, потянул за ручку и заглянул внутрь. Резкий скрип старой, насквозь проржавевшей двери отдался гулким эхом, послышался резкий шум крыльев — напуганные моим появлением голуби поднялись к окнам, расположенным под самым потолком. Решив не заходить за порог, я оглядел помещение. Внутри старой бойлерной царила разруха. Казалось, что обветшавшие колонны еле держат крышу, а стенах зияли дыры высотой с человеческий рост. Но никаких следов людского присутствия я снова не обнаружил. Тогда я развернулся и пошёл к ближайшему таксофону на Борисовской. Опустив «двушку»*, я набрал номер Алексея — мне не терпелось вызвать его для продолжения разведки, которую я по-прежнему не хотел совершать в одиночку. Я долго слушал длинные гудки, потом с досадой повесил трубку и набрал Ане. Она ответила почти сразу же, её голос срывался: — Игорь, да где тебя носит! Я обзвонилась тебе. Срочно приходи! У Лёшиной бабушки инфаркт! Он сейчас у меня. — Я вышел в магазин. Через пять минут буду у тебя. Вешая трубку на рычаг, я ещё подумал: хорошо, что я ей соврал. Тогда нам троим эта бойлерная вряд ли была нужна. Как и тот, кто там жил.

***

Время шло, и знакомые места и компании обзаводились своими именами. Вначале кто-то случайно придумывал эти названия, а потом они просто приклеивались сами собой. Так появились «Шмановцы», «Железнодорожные», «Гаражники», «Парковские», «Пушкинисты». Обжитые нами подвалы стали называться «Белые столбы», «Глухой», «Синие трубы». А известные всем локации превращались в «Лосинку», «Кинычевскую аллею», «На брёвнах»… Всего этого было так много, что теперь и не вспомнить, зато тогда в разговоре это сразу вносило простоту и понимание — о каком месте или людях идёт речь. Летом восемьдесят восьмого мы с Алексеем частенько бывали за «Шлюшьим домом». Это место находилось там, где Фортунатовская упирается в Щербаковскую. Сейчас там стоит рыжая высотка, пристроенная к сталинке, а раньше вместо неё была угрюмая облезлая развалина, очень долгое время портившая благополучный вид Щербаковской улицы. Место почему-то пользовалось особым спросом у парочек для занятий сексом. Название, придуманное мной, как-то сразу прилепилось к этой развалюхе. Тем летом в Измайлово не осталось почти никого из наших, а во дворе «Шлюшьего дома» собирались ребята. В эту компанию, помимо прочих, приходили двое друзей: Данилюк и Ришта. Я уже не помню, откуда у Ришты взялось это дурацкое прозвище, но оно ему вполне подходило. А у Данилюка не было клички, его просто называли по фамилии. Они были весёлыми и общительными, поэтому, когда в начале августа ребята вдруг перестали появляться на улице, это заметили все. На третий день было решено навестить обоих. С Данилюком мы поговорить не смогли: его бабушка заявила, что он сильно болеет, слаб и лежит в постели. Нам сразу стало ясно, что она лукавит, но делу это не помогло — мы ушли ни с чем. А вот Ришту нам удалось вызвать на разговор. Весь день мы звонили ему по телефону и стучали в дверь, и наконец ближе к вечеру он всё-таки спустился во двор. За недолгое время своего отсутствия Ришта, казалось, ещё больше похудел и ссутулился. Вид у него был злобный: красные от недосыпа глаза, всколоченные волосы, сигарета в зубах, в руке — бутылка вина. — Да вы заебали уже звонить и стучать! Выкладывайте, что вам надо. Только быстро, поняли? Я тут с вами сегодня рассиживаться не собираюсь. Как-нибудь в другой раз. Его удивлённые приятели принялись выпытывать, почему он вдруг стал таким мрачным и уже третий день сидит дома и пьёт в одиночестве. Ришта сначала упирался и врал, что у него бессонница, но потом признался. В тот день они с Данилюком бродили по улицам, пытаясь занять у кого-нибудь денег на пиво. Они даже навестили нашего друга Студента, который им, впрочем, тоже отказал. Да и неудивительно, потому что своё изначальное прозвище — «Бедный Студент» — он получил как раз потому, что у него почти никогда не водилось денег. Ришта с Данилюком уже хотели было возвращаться к своей компании, но их почему-то понесло в сторону гаражей, что рядом с больницей. Они обратили внимание на старую бойлерную и решили взглянуть, что там внутри. На этом моменте Ришта, как и Толя несколько лет назад, не стал говорить, что именно они там увидели. Он просто завершил свой рассказ напутствием, чтобы никто, ни один человек, никогда не ходил туда. Естественно, на Ришту тут же посыпался шквал вопросов. Мы с Алексеем стояли рядом и с интересом наблюдали за происходящим. Ришта какое-то время молчал, а потом внезапно вскочил и заорал: — Заткнитесь уже наконец, придурки! Нихуя там не цыгане! И не бездомные! И не притон… Там смерть, народ. Не суйтесь туда. После этих слов Ришта быстро направился к своему подъезду, оставив недоумевающих приятелей сидеть на лавке. У самого входа мы догнали его, я припёр дверь ногой, а Лёха, схватив Ришту за воротник рубахи, прижал его к косяку. — Хоть до завтра держите, всё равно ничего больше не скажу! — прошипел Ришта. Я тихо спросил: — Оно не человек, но похоже на него, да? Лицо Ришты побледнело и вытянулось. — А ты откуда знаешь? Тоже это видел?.. Блядь, да отпусти уже, Лёх! Ришта уселся на лавку перед подъездом, и я вкратце рассказал ему историю, случившуюся три года назад. Ришта угрюмо покачал головой: — Вот и не надо туда лезть, говорю же. — А чего ты в ментуру не пошёл? — спросил Лёха. — Если всё так ужасно. Ришта усмехнулся: — А я сначала так и хотел. Но как представил, что бы ментам сказал… Они бы меня сразу в дурку отправили. После этого Ришта резко сорвался с места и всё-таки сбежал от нас в подъезд. Мы не стали его преследовать. Я задумался. Закурил и сел на лавку. Лёха стоял надо мной с неприкуренной сигаретой в руке. — Надо же, какие вещи всплывают. А ведь мы с тобой совсем забыли об этом… Но ведь Студент, например, ничего такого не видел, — произнёс он, глядя в пространство, словно продолжая прерванную беседу с кем-то невидимым. — А у него эта котельная прямо под окнами. С ним-то ничего не случилось. — Не случилось, — согласился я, выпустив кольцо дыма. — И никого не убили! Иначе бы все знали, — продолжал Лёха. — Не убили, — кивнул я. — Да и нам уже не по одиннадцать! А, Киныч? Я встретился с ним глазами, стряхнул пепел. — Не по одиннадцать. А если что, к Панову пойдём. Думаю, нас он в дурку не отправит. Лёха хохотнул: — Во второй-то раз? Точно не отправит!

***

В котельной было чуть теплее, чем на улице. Свет пробивался сквозь мутные стёкла окон, слабо освещая пыльное помещение. Мы осмотрелись, но по-прежнему не нашли никаких следов присутствия людей. Здесь было пусто и тихо, и даже как-то спокойно. Напротив котлов, возле хитросплетения труб, темнел квадратный люк с тяжёлой крышкой. Пыли на нём не было, а по незаржавевшим петлям было видно, что им часто пользуются. Люк открылся без труда, даже не скрипнул. Под крышкой оказалась лестница — металлические ступеньки, торчащие из стены. Ниже, метрах в трёх, виднелся коридор, уходящий куда-то в сторону железной дороги. Из люка тянуло чем-то неприятным. Мы переглянулись. — Ну что, спускаемся? — спросил Лёха. — Само собой. Иначе зачем мы здесь? Я подобрал увесистый кусок трубы и заткнул за пояс, а Лёха в это время поставил батарейки в фонарики. Затем, договорившись вести себя как можно тише, мы спустились и медленно двинулись вперёд по коридору, освещая себе путь. Коридор был узким и низким. Поначалу он казался нескончаемо длинным, но уже метров через пятьдесят внезапно закончился просторным залом. Тошнотворный запах, который всё усиливался по мере нашего продвижения, здесь стал совсем нестерпимым — разило какой-то падалью. В плотном душном воздухе жужжали стаи насекомых. Мы остановились посреди зала, водя фонариками по грязным стенам, под которыми валялись какие-то серые горы непонятного хлама. Жуткая вонь, судя по всему, исходила именно от этого мусора. В противоположной стене показался проход, повыше предыдущего, под его потолком уходили в темноту ржавые железные трубы. Алексей уже шагнул было вперёд, но я его остановил. — Постой-ка. Хочу взглянуть на этот хлам. Если это то, о чём я думаю, тогда всё очень плохо. Я сделал несколько осторожных шагов в сторону самой большой кучи, когда понял, что подходить ближе нет нужды, всё было ясно и так. В гниющей массе кое-где отчётливо просматривались кости, а на полу прямо перед нами скалился в темноту собачий череп. На стенах и на потолке чернели отпечатки человеческих рук. Лёха испуганно попятился, потянув меня за рукав. — Ну всё, довольно! Пожалуйста, давай уже бегом отсюда… Нас ждёт Панов. Вдруг до меня донеслись какие-то звуки. Я успел схватить Лёху за плечо до того, как он рванёт к выходу. — Тихо! Слушай. Сквозь гудение насекомых до нас донёсся далёкий глухой удар: кто-то захлопнул люк. Потом послышались тяжёлые шаркающие шаги. Я быстро потащил Лёху в глубину катакомб. Этот коридор оказался ещё длиннее. Он был шире несмотря на то, что здесь повсюду были ржавые трубы, и теперь мы могли идти рядом, не задевая макушками потолок. Чёрные следы рук на стенах преследовали нас, а тяжёлые шаги за спиной всё никак не стихали — что бы тут ни обитало, оно не остановилось в зале, а шло вслед за нами. Коммунальный туннель был прямым и длинным, и мы выключили свои фонари, продолжая двигаться буквально наощупь в темноте, чтобы тот, кто шёл сзади, не увидел нас. Мы старались идти как можно тише и быстрее, но иногда нам требовались передышки, и в эти моменты шаги за спиной становились ближе и отчётливее. Этот страшный звук продолжал гнать нас вперёд. Трудно сказать, сколько мы шли: в темноте под землёй время словно бы идёт как-то по-своему. Больше всего мы боялись, что коридор закончится какой-нибудь крепкой железной дверью, которую мы не сможем открыть. Наше спасение было случайным. Во время одной из наших передышек Алексей понял, что мы стоим возле небольшой лестницы, которая упиралась в люк. Мы тут же бросили наши сигареты и полезли наверх. У меня одного не получилось даже пошевелить его, и мы налегли вдвоём. Тут-то и пригодился мой кусок трубы. Просунув его под крышку люка, мы сумели немного сдвинуть её, чтобы пролезть в образовавшуюся щель и выбраться наконец из этого кошмара. Отряхнувшись и оглядевшись, мы не без удивления обнаружили себя возле корпуса «Гамма-Дельта» Измайловской гостиницы, рядом с автомобильной стоянкой. Я швырнул трубу на газон. С трудом затолкав люк на место, мы отошли подальше и сели на каменное ограждение. Руки тряслись так, что нам с трудом удалось прикурить. Поначалу мы долго молчали; у меня перед глазами всё ещё стоял чудовищный смрадный зал и бесконечный коридор с трубами, а в ушах звучали эти жуткие шаркающие шаги. И только прикурив третью сигарету, я осознал, что на самом деле стоит чудесный августовский день, дует свежий ветер, и солнце уже клонится к закату. — Сегодня обязательно надо набухаться, — я щелчком выкинул окурок и слегка толкнул Лёху локтем в бок. — Обязательно, — кивнул он. — А к Панову — завтра. Эта тварь сидит там по крайней мере три года. До завтра точно подождёт. Только, Киныч, давай сегодня не будем расходиться! Переночуем, может, в «Столбах»? Что-то мне не по себе… Я пожал плечами: — Можно сделать проще. Дедушка уехал с друзьями на охоту, а бабушка точно не будет против, если ты останешься. Ещё и нормальный ужин нам сделает. Будем сидеть не на трубах, а за столом, по-человечески. Скажем, что хотим выпить по бокалу вина. Дома, а не где-то в подворотне. По одному бокалу бабушка разрешит, а дальше, сам знаешь, дело техники. В конце концов, нам уже не по одиннадцать лет. — Не по одиннадцать, — согласился Лёха и вздохнул: — Но знаешь… Иногда всё-таки хочется, чтоб вдруг — раз! — и снова одиннадцать. — Знаю, — кивнул я. — И чем дальше, тем чаще.

***

В отделение мы явились около полудня. На входе сказали, что идём к следователю Олегу Николаевичу Панову, и нас, как всегда, спокойно пропустили. В кабинете Панова окна были наглухо закрыты, дым стоял коромыслом, на заваленном бумагами столе чадила пепельница с горой из окурков. Самого Панова в кабинете не было. Я настежь открыл окно, вытряхнул окурки на улицу, Лёха тем временем открыл второе окно: — Правильно, а то дышать нечем! И как он только тут работает… В этот момент дверь кабинета отворилась. — Кого я вижу! Мои отвратительные друзья. Явились сами. Подождите минутку, а потом расскажете, что у вас там. Поставив сумку на лавку, Панов достал из неё ворох бумаг, неторопливо разложил на столе их в несколько стопок, скрепил скрепками, затем собрал и сунул в огромную серую папку. Только после этого поправил сползшие очки и уставился на нас: — Теперь слушаю вас, ненаглядные мои мерзавцы. Я начал издалека, как договорились мы с Лёхой, пока шли в отделение: — Понимаете, Олег Николаевич, вот какая история. Три года назад, осенью, наш одноклассник Толя Ольховский как-то раз зашёл в заброшенную котельную за больницей… Панов перебил меня: — Увидел там чудовище, а потом долго охуевал от ужаса. Верно? — Откуда вы знаете? — Вас немного опередили. Позавчера вечером ко мне явился один тип из ваших. Как его?.. Погоняло у него ещё такое дурацкое… — Ришта, что ли? — Вот, точно. Саша Решетников. Пришёл, когда я уже собирался домой, и выдал мне всю эту историю, упомянув и вас с вашим Ольховским трёхлетней давности. Говорил он, прямо скажем, сумбурно, но мне и самому были известны кое-какие слухи об этом месте. — Про цыган? — спросил Лёха. — И про них тоже, — Панов встал и, прикурив, отошёл к окну. — Туда не раз ходил патруль, но ничего подозрительного никогда не обнаруживали. Но после рассказа Решетникова я сам сходил туда вчера с утра пораньше. А вы, должно быть, были там после меня? — обернулся он. — Что вы там увидели, Олег Николаевич? — спросил я. — Давай так. Вы расскажете, как прошло у вас — мне интересно, — а потом я расскажу, как всё прошло у меня. Мы с Лёхой рассказали Панову всё довольно подробно, периодически перебивая и поправляя друг друга. Закончили на том, как оказались возле гостиницы: — Вот так всё и было, Олег Николаевич, — вздохнул Лёха. — Даже не смогли к вам вчера сразу прийти. Страха натерпелись… — Ты не поверишь, я тоже, — угрюмо усмехнулся Панов. — Когда я пришёл туда и на секунду приоткрыл тот люк, сразу понял, что пора вызывать оперативника, криминалиста и весь мой дружный коллектив с оружием, потому что пахло там… Вы и сами теперь знаете, чем. — Вы его видели? — спросил я. — Это был человек? Панов повернулся к нам, облокотившись на подоконник. Я чувствовал, как нежелание говорить об этом борется в нём с потребностью поделиться этой историей с кем-то, кто её поймёт. Я знал, что победит второе — так мы наконец узнали всё об этом месте и о его обитателе. Коммунальный туннель, из которого мы вылезли, не заканчивался у «Веги», а шёл дальше ещё метров сто и заканчивался тупиком. Там-то и жило это существо. Никто не мог сказать, откуда оно взялось, когда именно появилось в бойлерной и как его вообще туда занесло, но оно сумело пережить несколько очень холодных зим, прячась в глубине катакомб и питаясь тем, что добывало на поверхности. Конечно, это был никакой не монстр — это был человек, но он произвёл сильное впечатление даже на Панова, повидавшего многое. Рассказ о нём следователь завершил, извлекая фляжку из внутреннего кармана своего мятого пиджака: — Когда они поднялись, и я увидел его… — Панов сделал несколько больших глотков из фляжки и поморщился. — Неудивительно, что повстречавшие его люди не стремились делиться впечатлениями. В общем, у него целый букет врождённых заболеваний. Жутчайшая деформация позвоночника при очень высоком росте. Расщепление губы и нёба, лицо изуродовано… Одет в какие-то лохмотья. Ну и конечно, у него слабоумие, он даже не разговаривает. — А людей он ел? — спросил Лёха почти шёпотом. — Вы нашли там человеческие кости? Панов усмехнулся: — Кости… Ты себе даже не представляешь, тошнотворный Лёшка, как он боится людей. Нет, всё, что обнаружил криминалист — это останки крыс, кошек, собак, ну и мусор из помоек. Скорее всего, он как раз шёл ловить очередное несчастное животное, когда вы спустились из бойлерной в люк. Он там где-то притаился, а вы не заметили, потому что прятаться он, судя по всему, мастер. Вы прошли мимо и попали в его столовую. Потом — он вряд ли понял, куда вы делись, и просто хотел поскорее вернуться домой. Если бы он услышал вас в том коридоре, он бы сам пустился от вас бежать. Мы помолчали немного, осмысливая всё услышанное, и я спросил: — Олег Николаевич, а где он сейчас? Панов курил, глядя на нас с ухмылкой: — Как там сказал почтальон Печкин?.. Сдали его в поликлинику. Для опытов. Теперь вам всё понятно, мои мерзкие любопытные друзья? Что, тоже курить охота? Тогда пошли вон отсюда. Хорошего дня!