Последняя шпана тысячелетия

Советская агитация создала образ гражданина СССР как человека образованного, трудолюбивого и непременно спортивного. Мой отец почти идеально соответствовал этому образу: пять дней в неделю он был уважаемым научным сотрудником Николаем Николаевичем, работавшим в НПП «Волна», а по выходным становился Коляном, кандидатом в мастера спорта по настольному теннису и любителем пива. В летние выходные отец садился на свой шоссейный велосипед и ехал в центральную часть Измайловского парка, где располагались спортивные площадки и пункты проката различного инвентаря. Я частенько составлял ему компанию на своей «Каме». Пока они с приятелями часами колотили по мячику ракетками, в перерывах потягивая пиво и закусывая шашлыком, я колесил по парку на велосипеде, время от времени делая остановки в безлюдных местах, чтобы покурить. В тот день всё начиналось, как обычно. Мы доехали до пункта проката, взяли там сетку и пошли к столам. Немного понаблюдав за тем, как отец в пух и прах разносит очередного соперника, я предупредил его, что вернусь через час, и отправился вглубь парка. Старые маршруты мне уже порядком наскучили, и на этот раз я решил ехать к Собачьему пруду. Прислонив велосипед к дереву, я уселся на берегу, но едва успел достать пачку сигарет, как услышал за спиной шорох травы. Позади стояло пятеро ребят — явно старше меня. Они разглядывали меня, прикидывая, что ценного у меня может быть с собой. Я убрал сигареты и хотел было сесть на велосипед, чтобы поскорее убраться, но они преградили мне путь. — Не рыпайся, очкарик, это теперь наше, — один из них положил руку на сиденье моей «Камы». — Вали отсюда. Спорить с ними было глупо и опасно. Я мог бы просто молча уйти, понадеявшись, что им не придёт в голову догнать меня, чтобы отобрать что-нибудь ещё или просто избить ради забавы. Но что-то всё же заставило меня вступить с ними в странные переговоры. — Хорошо, забирайте, — спокойно сказал я. — Только довезите меня до главного входа в парк. Они захохотали, и мне пришлось пояснить: — Меня там батя ждёт. Если опоздаю, да ещё и явлюсь без велика, мне влетит. — Это твои проблемы! — фыркнул тот, кто держал мою «Каму». — Иди отсюда нахер. Я развернулся и не спеша двинулся в сторону автобусной остановки на Московском проспекте, как вдруг меня окликнул один из ребят: — Эй, очкарик! Погоди! Так и быть, садись, подброшу. Я ехал на багажнике собственного велосипеда, неловко задрав ноги и вцепившись в сиденье, и размышлял, как быть дальше. Конечно, когда я просил отвезти меня к парку, я думал не только об отце, который будет ждать меня и беспокоиться. Я размышлял ещё и о том, что, оказавшись подальше от той компании, я смогу хоть что-то предпринять: например, столкнуть этого нескладного, пахнущего пóтом прыщавого парня, забрать велосипед и жать на педали изо всех сил, пока не окажусь возле теннисных столов. Но парень, словно зная, о чём я думаю, мчался так быстро, что в ушах свистел ветер, и мы едва вписывались в повороты. У меня совершенно не было возможности устроить аварию так, чтобы не пострадать при этом самому. А когда мы уже подъезжали, он обернулся и крикнул: — Я не буду останавливаться! Спрыгивай! Мне ничего не оставалось, кроме как соскочить на полном ходу напротив главного входа. При этом я умудрился угодить прямо в лужу, в которой не только основательно промок и испачкался, но и ободрал об камни колени, локти и порвал любимые джинсы. Когда я в таком виде явился к отцу и всё ему рассказал, он, уже порядочно выпив пива и пребывая в философском настроении, ответил, что всякое бывает и что ни в какую милицию мы обращаться не будем, потому что это бесполезная трата времени. Отец никогда не ругал меня. За свои проступки я получал от него только полное отсутствие внимания, просто как будто меня не было. Хотя в детстве я иногда думал, что лучше бы он ругался. А в сегодняшнем происшествии он и вовсе не увидел моей вины. Зато я негодовал: — Пап, ну хотя бы поехали в Сокольники, к магазину «Зенит»! Прямо сейчас! Они его точно туда повезут, к перекупщикам. Мы их встретим, и ты им по шеям надаёшь. Отец только улыбнулся: — Игорь, да хорош, забудь уже. Не хочу я никому давать по шее, много чести. К тому же, у тебя скоро день рождения. Я куплю тебе новый велик, который точно будет получше старого. Или вообще, как у меня, шоссейный, быстрый. Хочешь? Я не хотел шоссейный велосипед. Я хотел «Салют» и новые джинсы взамен испорченных — само собой, узкие и чёрные. А ещё мне было необходимо отомстить.

***

Несмотря на мирное завершение этой глупой и дрянной истории, злость не оставила меня и на следующий день. Утром мы с Лёхой зашли к «гаражникам» и целой толпой — с Зуем, Игнатом и Головой — отправились к Собачьему пруду. Там мы, конечно, никого не нашли, ни у самого водоёма, ни в его окрестностях, и про пятерых ребят с единственным велосипедом на всех никто не слышал. После обеда мы с Алексеем даже наведались к сокольническим перекупщикам, но выяснили лишь то, что моя «Кама» была продана новому владельцу ещё вчера. Таким образом, все нити в этой истории оказались оборваны, и это лишило меня возможности отомстить. Прошло около недели, и моё неудовлетворённое желание каким-то странным образом превратилось в потребность просто взять и совершить преступление. Разумеется, я не хотел уподобляться той компании и делать подлость, отнимая что-то, унижая и издеваясь — для меня это было бы постыдным. Я решил, что от моего преступления не должен никто пострадать, и тогда план созрел сам собой.

***

Мои намерения были связаны с булочной, находившейся в соседнем доме, рядом с аркой. Я часто проходил через двор мимо её дебаркадера*, и уже не раз обращал внимание, что замок висит на разболтанных петлях, держащихся только на честном слове. За три дня до преступления поздним безлюдным вечером я пришёл к дебаркадеру, подобрал булыжник и, оглядевшись на всякий случай, запустил им в лампочку над дверью. В последующие три дня её никто не заменил, и я понял, что можно смело действовать. В одиннадцать вечера я начал собираться. Родители были в отъезде. У отца в шкафу я нашёл его старую синюю водолазку, горловина которой позволяла закрыть лицо до самого носа. Покопавшись в ящике с инструментами, я обнаружил там строительные перчатки. Потом я взял пакет, положил в него бутылку вина и монтировку, которую недавно нашёл на подоконнике подъезда, и направился к булочной. Людей в это время на улице не было. Подойдя к дебаркадеру, я поднялся по лестнице и просунул монтировку под дужку замка. Петли оторвались легче, чем я думал, и мне пришлось поймать замок на лету, чтобы не наделать шума в пустынном дворе, где каждый звук отражался от домов гулким эхом. Затем я взялся за ручку и потянул дверь на себя. Раздался такой громкий скрип, что где-то в кустах шарахнулась кошка. Со страху я отбежал во двор, уселся на лавку под деревом и минут десять наблюдал за дебаркадером. За это время ничего не произошло — и я понял, что сигнализация в булочной точно не установлена. Глотнув вина для храбрости, я поднялся с лавки и пошёл совершать своё первое в жизни настоящее преступление. Я проник в тёмную булочную и, освещая себе дорогу спичкой, осторожно двинулся по узкому коридору. Фонарь я не стал брать намеренно, чтобы никто не увидел его луч в окнах с улицы. Света не хватало, и я не заметил ведро и швабру, почему-то оставленные уборщицей прямо в середине прохода. Споткнувшись о них, я растянулся на полу под оглушительный грохот. Я снова сбежал во двор, где просидел на лавке около двадцати минут, нервно куря сигареты одну за другой и иногда прикладываясь к бутылке. Убедившись, что в булочной всё так же тихо, я убрал вино в пакет и пошёл доводить своё чёрное дело до конца. Касса была открыта, и я поначалу обрадовался, но внутри оказалась сущая мелочь — три рубля и какие-то медяки. Я не без досады сгрёб всё это в карман джинсов и тут заметил в глубине ящика связку ключей. Тогда я решил, что один из них наверняка от кабинета директора магазина, где может найтись что-нибудь поинтереснее трёх рублей с мелочью. Вскоре мои надежды оправдались: мне удалось открыть не только кабинет директора, но даже стоявший там сейф. В нём лежали какие-то документы, стояла початая бутылка коньяка, но главное, там были деньги — двадцать пять рублей ассигнациями и ещё около пяти рублей мелочью. Бумаги меня не интересовали, а вот деньги я сунул в карман, взял коньяк и, стараясь больше не шуметь, покинул магазин. Во дворе я забрал своё вино и отправился домой, чтобы как следует отметить удачное ограбление.

***

Лёха мне почему-то не верил. — Да пиздишь ты всё! — обиженно говорил он, пока мы шли навещать компанию за «Шлюшьим домом». — Ты же аж в самóм Союзмультфильме работаешь прорисовщиком задних планов целых две недели… Оттуда и тридцатник. Взял он один и забрался в эту булочную без меня, ага, конечно! Тем временем мы пришли на место, где сидела вся эта тусовка почти в полном составе. Не успели мы обменяться с ними и парой слов, как вдруг появился наш приятель Никита Лукин и заговорщицким тоном объявил, что у него есть очень интересная информация для всех присутствующих, в особенности — для нас с Алексеем. Никита предложил нам идти на дело. — И что же ты задумал? — усмехнулся Лёха, закуривая. — Как в тот раз, с пивной палаткой? От совершения прошлого разбоя мы с Алексеем благоразумно отказались, а Лукин, Майда и Ришта с Данилюком всё-таки решили это сделать, подбив идти с ними почти всю компанию: Пашу Кобзева, младшего Голованова по прозвищу Брёшка, Диму Муми-Тролля и Мансура по прозвищу Китаец. Перед моим домом на Щербаковской стояла пивная палатка, и однажды вечером после её закрытия Никита с компанией пробрались туда, сорвав фомкой замок. В огромной кеге действительно оставалось много пива, но вместо того, чтобы слить его в канистры и быстрее уходить, они на радостях принялись выпивать прямо там. В итоге парни до глубокой ночи толпились в палатке, играли в карты и продолжали застолье, а потом, окончательно осмелев, принялись и курить. Кто-то из них промахнулся тлеющим окурком мимо кружки, служившей пепельницей, и вскоре ларёк вспыхнул. Поняв, что им самим огонь не погасить, они спешно слили остатки пива в свои канистры и выскочили на улицу, но к этому моменту к дымящемуся ларьку уже подъехал патруль. Ребята бросили свою добычу и побежали со всех ног. Лукина задело замечание Лёхи. — И ничего не как в тот раз! — проворчал он обиженно. — Тогда они все как дураки себя повели! Сейчас всё путём будет. Но не хотите — не надо, кого-нибудь другого позову! — Ладно, расскажи, а там решим, — предложил я. Мама Лукина работала на Восьмой улице Соколиной Горы. Возвращаясь от неё днём, Никита решил заглянуть на железнодорожную станцию Лефортово. Успешно миновав суровых станционных рабочих, он сумел подсмотреть расписание поездов и выяснить, что послезавтра в пять часов вечера оттуда выходит состав с очень интересным грузом. По МКЖД составы шли в основном со стройматериалами и прочим барахлом. Иногда, правда, перевозили и кое-что подороже — мебель и даже технику, но для нас это было бесполезно, потому что сбывать краденное мы точно не стали бы. Однако то, о чём говорил Никита, представляло для нас особую ценность — в четверг из Лефортово должен был выйти состав, в трёх вагонах которого находились канистры с коньячным дистиллятом.

***

Прихватив с собой стремянку, мы прибыли на место около половины пятого. Пока мы втроём — я, Лёха и Майда — курили в ожидании состава, Никита прогуливался вдоль насыпи, поглядывая на рельсы с видом знатока. Иногда он останавливался перед нами, чтобы изречь что-то абсолютно очевидное: — Хорошо, что вагоны со спиртягой почти в самом начале. У нас будет больше времени, пока поезд не разгонится. Или: — Это правильно, что Лёхину стремянку захватили — она не слишком широкая, в люк пролезет. В начале шестого на выезде из Лефортово показался состав. За локомотивом следовало несколько одинаковых белых рефрижераторных вагонов, а сразу за ними — то, что было нужно нам. С прищуром глядя на приближающийся поезд, Никита скомандовал: — Так, пацаны. Становимся на расстоянии. Майда, ты идёшь первым. Киныч, бери лесенку, передашь ему. Делаем всё быстро, поняли? Меня раздражал его тон: Никита говорил так, словно он, а не мы, был первооткрывателем и специалистом по железнодорожным развлечениям. Но все замечания я решил оставить на потом, когда мы уже совершим ограбление поезда. Если бы я сказал ему всё, что о нём думаю, Никита мог просто обидеться и уйти, а втроём нам было бы значительно сложнее справиться с этой задачей. Белые вагоны-холодильники медленно поползли мимо нас, и Майда побежал вровень с поездом, чтобы зацепиться. Когда нужный вагон поравнялся со мной, я на бегу передал ему стремянку и следом забрался сам. Вскоре мы вчетвером стояли на крыше вагона. Лёха ногой откинул крышку вентиляционного люка. — Майда, полезай внутрь, спрыгивай и бери лестницу. За ним ты, Никита. А мы с Кинычем будем принимать канистры. Сбросим на насыпь аккуратно. Если повезёт, что-нибудь да уцелеет. Никита, почему-то продолжавший мнить себя руководителем, видимо, хотел возразить, но Лёха это пресёк: — Ну, что уставились? Быстрей давайте! Поезд-то идёт!.. Времени у нас и правда было немного. Спустившись в вагон, Майда с Лукиным сначала перекрикивались между собой и чем-то гремели, а потом из люка показалась первая тара. Спирт был разлит по десятилитровым алюминиевым канистрам, которые запросто могли треснуть, если бы упали на камни. Поэтому, сбрасывая первую, я старался попасть ею в кусты. Лёха, приняв у Никиты вторую, последовал моему примеру, и дело пошло. Получив одиннадцатую канистру, я почувствовал, что поезд начинает понемногу набирать скорость, и крикнул Майде с Никитой, чтобы они вылезали. Мы стояли на насыпи и курили, ожидая, пока пройдёт состав. Никита сказал: — Одиннадцать штук! Мы это всё не допрём вчетвером. Майда, может, сгоняешь к «Шлюшьему», приведёшь ещё хотя бы троих? Я усмехнулся: — Хорошо, если из всех канистр уцелела хотя бы пара. Мы побрели вдоль насыпи, высматривая нашу добычу. К моему удивлению, пять канистр остались невредимыми; содержимое остальных шести стекало ручейками по камням, источая резкий характерный аромат. Спирт мы поделили по-честному. Никита как информатор получил две канистры, мы с Лёхой и Майдой — по одной. Тем же вечером компания «За Шлюшьим домом» устроила грандиозную попойку, но мы обошлись с нашим трофеем аккуратнее — на следующий день отвезли Зую все двадцать литров спирта. — Вот это дело, мужики! — обрадовался он. — Я теперь из этого настоек разных наделаю! Лимонную, калиновую, смородиновую, яблочную, вишнёвую… Рынок-то под боком. Аж душа радуется! Результатом ограбления поезда стало то, что мы были надолго обеспечены вкусными, хотя и очень крепкими настойками авторства Зуя, и только глубокой осенью наши запасы иссякли. В конце ноября мы случайно обнаружили заведение в Черкизово, где можно было приобрести продукцию, похожую на зуевскую. Мы начали иногда наведываться туда несмотря на то, что этот район становился всё более опасным.

***

Вот такими мы были «разбойниками». Далеко не всегда всё шло по нашему плану, но иногда удача всё же улыбалась нам. С законом мы, конечно, не очень дружили. Тем временем некоторые обитатели вышеупомянутого Черкизово действовали иначе. Но об этом — в следующей истории.