Весенний ветер

По возвращении в Москву, царь не спешил отпускать от себя Федьку и приказал, чтоб тот сопровождал его во дворец. Алексей Данилович один появился на крыльце дома, где его и встретила соскучившаяся жена. Прямо с порога, помогая раздеться, засыпала она его кучей вопросов, сгорая от любопытства: — Говорят, Федюша теперь первый любимец царя? Подле него в санях сидел, как в Москву воротилися? Как знала я, что оценит он ум его и таланты! Кравчим говорят, пожаловал! Вот радость-то нам и честь великая. — Угу, — буркнул Данилыч, отведя глаза в сторону. — Правда и завистники тут как тут своими языками грязными чешут, — Катерина поморщилась, — такое болтают про нашего мальчика, что и сказать соромно! Алексей Данилович как-то странно посмотрел на жену. — Алёша! — спросила она медленно и настороженно, опускаясь на лавку, — ведь лжа все это да сплетни? Алексей Данилович молчал. — Отвечай же! Чего молчишь!? — закричала боярыня срывающимся голосом, заглядывая ему в глаза. Никогда ранее в своей жизни она не смела повышать на мужа голос.— Лжа все это поганая!? Вместо ответа Алексей Данилович молча заключил жену в объятия и погладил по голове. Катерина все поняла без слов и горько заплакала. Но тут же зло оттолкнула мужа и начала осыпать его сквозь слезы злыми упреками: — Ты! Все ты виноват! Как ты допустил!? Дитя единое зверю отдал на поругание!? Чадо мое несчастное-е, горемычное-е… соблазнился змей-искуситель красой юной! Погубил ирод ангела-а нашего-о! — запричитала мать, завывая, будто над покойником. Она закрыла лицо руками и с еще большим надрывом зарыдала. — Не я, а ты виновата! — закричал ей в ответ рассерженный пустыми обвинениями воевода. Катерина непонимающе подняла на него заплаканные глаза. — Нечего было сына так разнеживать да баловать без удержу, прихоти все исполнять, наряжать как не каждую боярышню наряжают! Не блюли наказы отцов, розгами за непослушание не пороли, вот и возрыдали, да уж поздно. — Махнул он рукой. — Нет никакой управы на него, никого не слушает, только свои хотения знает! Не царь его сгубил! А знаешь ли что он мне, отцу родному, без стыда заявил в глаза глядючи: «Сам я того восхотел!» Каков, а? Сам он! Катерина растерянно взирала на мужа, приоткрыв рот и моргая мокрыми ресницами. Его рассказ в корне менял дело. — Сам? И что же он теперь… доволен, выходит? — спросила она с сомнением. — А то! — ответил со вздохом воевода. — Придет вот — сама увидишь. Сияет, как пятак. А разряжен-то — аж глаза слепит. Государь его превозносит, подарками дорогими задарил. А наш-то и нос задрал уже. «Люблю его!»— говорит. Тьфу, сором один. Как теперича людям в глаза смотреть? Катерина пожала плечами. Она уже успокоилась, убедившись, что дитя ее в холе и довольстве. Все остальное ее волновало мало. — С гордостью смотреть! Что же теперь, ежели сам Федюша так захотел? — для нее это всегда было самым весомым доводом во всех вопросах. — Тем более не абы с кем, а с царем! Она помолчала, обдумывая странное положение, в котором по вине сына они оказались. Добавила задумчиво: — А знаешь, Алёша, может, что не делается — всё к лучшему? Девки все эти, что за Федей толпами бегают — им же всем золото подавай, наряды-украшения, да угождай, да слова не скажи! А Иван Васильевич человек мудрый, взрослый, он сам будет Феденьку нашего холить и лелеять, да и снисходителен будет к его… — Капризам? Нраву несносному? — засмеялся Алексей Данилович. — Да уж думаю, не посмеет Федор привычки свои перед государем выказывать, смирен будет. — То просто горячность юношеская! А нам и думать тут не о чем! Неужель от сына единого отречься? Или Государя предать?! Знамо, воля царская над всеми нами! И в том сорома нет. Хоть Алексей Данилович и противился всем нутром, до сих пор не смирившись с новым двусмысленным положением сына при дворе, и мучаясь ревностью, но тут не мог не согласиться с женой. Воля царская — равно как воля Божья. Покоримся. И стыдился подлой мыслишки своей, но и не думать не мог о том, что благодаря Федору теперь можно будет всех врагов повалить, кто подле государя кружит. Царь выделил Федору во дворце отдельные покои, и тот большую часть времени жил там, приезжая ночевать в отчий дом, только когда царь был в отъезде. Однако, чем дольше Федька был при Иване, тем больше отец не узнавал его. Поделать с этим Алексей Данилович ничего не мог и только со стороны горестно замечал, как те ростки доброты, взаимовыручки и воинской чести, которые он пытался взрастить в сыне, и которые, как ему казалось, дали свои плоды в полоцком походе, были совершенно растоптаны жизнью при дворе.