Весенний ветер

За то время, пока они были в Слободе, Царь еще больше приблизил к себе Басмановых. Он ценил опыт и мудрые советы Алексея Даниловича и прислушивался к ним, а вот Федька… Федьку он полюбил безумно, без памяти, со всей страстью своей мощной натуры, а тот, мигом почуяв слабину, вертел великим государем как хотел. Слёз федькиных после той первой ночи царь не выносил. Едва у юного красавца начинали дрожать губы и увлажнялись длинные ресницы, Грозный царь со вздохом разрешал, дарил и прощал ему абсолютно все. Такое особое положение совершенно вскружило голову незрелому и донельзя избалованному юноше. Однако, первое время он еще несколько побаивался царя и сверх меры не наглел, не дерзил, боялся ослушаться; только просил, но не требовал — до поры до времени. Иван Васильевич же, хитрый, умный и умудрённый жизненным опытом, сам не заметил как оказался у вздорного, но очаровательного мальчишки в совершеннейшем рабстве. Близость Федора очень скрашивала однообразную жизнь царя в Слободе. Он не просто так проводил там свои дни, он ждал. Каждую минуту ждал. Ждал, когда народ придет, призовет… Иногда закрадывалась подлая мыслишка: а вдруг прав был старик Басманов, и не стоило так рисковать? Федя всячески отвлекал его от этих мрачных мыслей своими шуточками да ребяческими затеями. И о бессоннице государь позабыл: любил он, когда Федька перед сном рассказывал ему всякие смешные случаи из своей жизни в Елизарове да сказки, коих он понабрался у старой няни, щедро сдабривая их охальными шутками. Часто Федя при этом перебирал его волосы, оглаживал шею и плечи. Казалось царю, что наконец бесконечная зима в душе отступила, и сердце его начало оттаивать. Нередко Иван Васильевич в ужасе просыпался среди ночи, с бешено бьющимся сердцем и ощущением каменной плиты на груди, задыхаясь. Раньше после такого он не мог заснуть до утра, и ворочался в постели, пока не начинало светать. Сейчас же он притягивал к себе сонного, теплого, взлохмаченного мальчишку, который даже не просыпался, а только недовольно постанывал во сне. Утыкался носом и губами в кудрявую макушку, вдыхал его запах, ставший уже таким родным, и мгновенно засыпал. Но не одной нежностью юный Басманов приворожил царя. Хоть юноша был и неопытен в делах постельных, но с такой пылкостью и неподдельным желанием отвечал на все ласки, такой он был сладкий, желанный, с нежной атласной кожей, что будь на то Воля Государя — он бы и вовсе не выпускал Федора из своей постели. С каждым днем и с каждой ночью это жажда обладать, брать и ласкать, нежить, целовать до онемевших и опухших губ отнюдь не уменьшалось, а словно разгоралась еще больше. Иной раз царя захлестывало такое невыносимое желание прямо посреди ночи, что Федьку он все же будил. Просыпался тот от ощущения горячей твердой ладони на своем члене. Второй рукой царь оглаживал и сжимал его задницу, при этом покрывая поцелуями плечи и шею. Тут уж им обоим становилось не до сна. Во время очередной такой жаркой ночи, когда они уже насытились друг другом и лежали, обнявшись, государь заговорил: — Вечно ты на поварне крутишься, Басманов. Чего ты там забыл? — Уж прости государь, — зарделся Федька. Он не думал, что царь знает и об этом, — так изголодаешься иной раз, а до трапезы еще часа три. Что ж теперь, с голоду помирать? Грозный улыбнулся. — Да и посматриваю, кто там и что! — Добавил Федька для солидности, — попробовать-то надо, чем твою милость потчевать собираются, а ну как пересолено или недожарено? Иван Васильевич потрепал его по кудрям: — Ишь, какой бдительный! — Он помолчал.— Завтра думал вам с батюшкой объявить, но уж ладно, порадовать тебя прямо сейчас хочу… подумал я тут, Федюша, и за службу твою усердную, кравчим тебя жалую. Федька аж подскочил от изумления. Кинулся руки царя целовать: — Недостоин я такой чести, батюшка! — Кто и достоин, как не ты, милый мой. Тебе доверяю. Так что теперь на поварне с полным правом будешь распоряжаться. «Ох и возрадуется батюшка! — Подумал ликующий Федька. — А матушка-то как счастлива будет!». Однако того же о царедворцах сказать было нельзя: Государь в обход почтеннейших, знатных вельмож из древних родов высоким чином кравчего жалует — кого? Щенка Басмановского, мальчишку осьмнадцати годов, молоко на губах не обсохло! Запомнил Федька тот день счастливый еще и потому, что утром их разбудил настойчивый стук в дверь. Государь с новоиспеченным кравчим переглянулись, быстро оделись, Федька помог накинуть шубу на плечи государю и они вышли на крыльцо. Далече простиралась белоснежная равнина и множество народа стеклось в слободу с долгожданной челобитной: «Согласные мы, чтобы государь правил по воле своей, и опалы и казни клал на неугодных людей, только бы вернулся на царство и нас, сирых, не оставил.» В руках у людей были святые образа, кресты и хоругви, впереди стояло духовенство и бояре, сзади дети боярские, люди служивые, да простой народ. Все как один рухнули на колени. У Федьки дух захватило от этой картины. С восторгом он смотрел на государя, и по спине у него забегали мурашки: вновь его накрыло осознание величия того человека, с кем он оказался рядом и с кем делил ложе. Государь посмотрел на него насмешливо: «Ну, Федор, чего застыл! Вели коней запрягать — в Москву едем!» Царский двор, новые люди, опричники сопровождали царский поезд, который направлялся в град стольный. Готов был государь начать новое дело: беспощадное, кровавое, безжалостное к изменникам. Царская каптана легко скользила по снежным дорогам. И в ней царь был не один: пожелал он, чтобы и в дороге сопровождал его новый любимец — Федька Басманов.