Тихая гавань

      1998–1999гг.       В жизни каждого человека случаются моменты, которые делят её на «до» и «после». Что-то меняет тебя настолько, что прошлый сценарий буквально стирается, словно тонкая карандашная линия на белоснежном альбомном листе под мягким ластиком. У Джеймса Поттера это произошло, когда он утонул в изумрудных глазах Лили Эванс. Волан-де-Морт переписал линию судьбы, совершив первое убийство. Для Гермионы этим моментом стала встреча в туалете с горным троллем и мальчишками, спасшими её от страшной смерти. Северус Снейп к собственному ужасу осознал это, когда понял, что виноват в смерти любимой женщины…       В жизни Гарри Поттера таких моментов было несколько. Сначала — смерть родителей от руки Тёмного Лорда, он не помнил этого и поэтому сильно не зацикливался на нём. Вторым стало известие о том, что он волшебник, и появление Хагрида, ставшего его первым проводником в мире магии. Наверное, Гарри мог бы насчитать ещё с десяток подобных знаковых точек, но среди них была одна, которая вывернула наизнанку все прежние представления и затмила всё остальное. Тот жуткий и одновременно прекрасный момент, когда он понял, что любит Гермиону Грейнджер.       Где находится та тонкая невидимая грань между любовью и дружбой? Когда она стирается? Почему ты легко засматриваешься на спортивную когтевранку, флиртуешь с младшей сестрёнкой друга и спокойно реагируешь на то, что ЕЁ приглашает на бал Виктор Крам? Как ты можешь, словно слепец, убеждать Рональда, что любишь её как сестру? Почему всегда тащишь её в самое пекло, будь то вылазка в Министерство или поместье Малфоев? Держишь за руку, едва не потеряв, рыдаешь, мучаешься угрызениями совести и ни черта не понимаешь! Сколько раз её нежные руки сжимали тебя в объятиях, а сердце радостно подпрыгивало к горлу? Откуда в твоей памяти каждая морщинка на её упрямом лице, каждая линия, а твои пальцы до сих пор помнят шелковистость её кожи…       Насколько надо быть глупым, чтобы понять главное только в самый критичный момент? Тогда, когда в её грудь попал зелёный луч смерти и тело — хрупкое, нежное и безжизненное — обмякло в твоих руках. Почему только тот леденящий ужас, вырвавшийся демоном из самой преисподней твоего подсознания, так чётко и ясно выплюнул тебе в лицо простую истину. Ты любишь её! Всегда любил! И не уберёг, не спас, не успел закрыть собой! Зачем тебе этот проклятый магический мир, если в нём не будет Гермионы? Не будет её вечных нравоучений и правильных ответов, безграничной поддержки и тёплых объятий? Без НЕЁ он был тебе не нужен.       Десятки погибших. Каждая смерть разрывала душу на части, будто именно ты был в ней виноват. Но её смерть перечеркнула всё. Ты не хотел сражаться, не хотел жить, не хотел больше никого спасать…       Гарри отчетливо слышал свой крик даже сквозь года. Как подлетел, прижал подругу к себе, опускаясь на колени, захлёбываясь в собственных слезах и внутренней боли, текущей по венам раскалённым стеклом. Бессилие. Страх. Злость. Ненависть. Неверие в произошедшее. Он был готов умереть в этой битве сам, но даже не предполагал НАСКОЛЬКО не готов был потерять ЕЁ.       — Гермиона! Нет! Не уходи! Пожалуйста, не уходи! — вырывалось вместе с рыданиями.       Гарри гладил её по лицу своими грязными ободранными пальцами, и чувствовал, будто что-то разрывает его изнутри, вспарывает вены тупым лезвием. Словно десяток «Круцио» терзали его тело, выворачивая наизнанку.       — Не уходи! Не смей! Слышишь? Не-е-ет! — зарываясь лицом в каштановые локоны, продолжал твердить он, не обращая внимания на творящееся вокруг безумие. — Пожалуйста… Господи! Останься со мной! Останься!       Он словно провалился куда-то в параллельную Вселенную. Перебирал имена всех известных ему святых обоих миров. Звал Господа и Мерлина. И даже вспомнил слова какой-то молитвы, которую читала тётка Петунья по воскресениям. Гарри никогда не был религиозным, но сейчас готов был поверить во что угодно, умолять кого угодно, отдать всё, лишь бы ещё раз увидеть её блестящий взгляд, уловить тепло дыхания…       — Забери меня, молю… забери меня вместо неё…       Только сейчас Гарри окончательно понял свою маму, пожертвовавшую жизнью. Умереть за того, кого любишь совсем не трудно. Трудно жить… Жить без того, кого любишь. Ярость, доведённая до кипения, бурлила внутри, напоминая готовящийся к извержению вулкан.       Ему казалось, что прошла целая вечность… А потом в его голове зазвучал странный монотонный голос, явно свидетельствующий о том, что он сошёл с ума.       — Ты действительно готов обменять свою жизнь на её, Гарри Поттер?       — Да! Пожалуйста… Да… — продолжал шептать он одними губами, прижимая её хрупкое тело к себе с удвоенной силой, водить пальцами по щекам, плечам, волосам, отогревать безжизненную ладонь.       — У тебя же был шанс встретиться со мной сегодня, но ты не сел в поезд…       Гарри не знал, говорит ли он с самой Смертью, что было попросту невозможно с точки зрения здравого смысла, или это галлюцинация, вызванная шоком и нереальной болью, накрывшей его с ног до головы.       — Пожалуйста, — повторял он, словно от количества просьб что-то зависело.       — Ты дважды сегодня избежал смерти, и мне не хочется забирать тебя сейчас…       — Пожалуйста… она… она должна жить…       — А что ты ещё готов отдать?       — Всё! Всё, что захочешь! — продолжал этот сумасшедший диалог Гарри. Ему было плевать, что он выглядит, как умалишённый и, скорее всего, закончит свои дни в Мунго по соседству с Локонсом. Если до этого не запустит «Редукто» себе в голову.       — Магию… — задумчиво произнёс странный незнакомый голос с леденящими душу нотками. — Готов ли ты отдать свою магию?       — Да!       — Уверен? Ты очень сильный и талантливый маг, Гарри Поттер!       — Я люблю её! Люблю! Кем бы ты ни была, забирай всё, что захочешь, только верни её… верни мне мою Гермиону!       — Ну… договорились, — в голове у Гарри раздался неестественный хохот, который долбил по мозгам с такой силой, что хотелось сжать виски тисками, но его руки продолжали держать тело любимой девушки, и он лишь сильнее зажмурился.       А потом… Потом Гермиона задышала… И сердце Гарри забилось с утроенной силой, и он, не веря своим глазам и ощущениям, сжал её в объятиях ещё сильнее.       — Гар-ри… — шоколадные глаза распахнулись и устремились прямо на него, отчего он почувствовал себя самым счастливым человеком на планете.       — Герми! О, Мерлин, Герми! Ты жива?! — его тёплые пальцы легли ей на лицо, гладя по щекам, ощущая бархатистость и нежность кожи. — Жива! — и он снова притянул её к себе, подавляя всхлип.       — Я не помню, ничего не помню…       Он усмехнулся сквозь слёзы и, не желая её пугать, соврал про «Экспеллиармус». Получилось! У него получилось! Главное, что Гермиона жива, остальное не имело значения. Ничего больше не имело значения…

***

      Только передав подругу во владения мадам Помфри, убедившись, что с ней точно всё в порядке, Гарри направился в башню Гриффиндора. Ему требовался тёплый душ и чистая кровать. Он был выжат и раздавлен, валился с ног от эмоциональной и физической усталости и не хотел никого видеть.       Оставшись наедине с самим собой, он вытащил Старшую палочку и попытался наколдовать «Люмос». Ничего не произошло. В руках Гарри Поттера даже самый сильный волшебный инструмент вёл себя как простая деревяшка. Значит, это не было бредовым сном или галлюцинацией. Он и вправду заключил договор с самой Смертью, каким-то неведомым самому ему образом. Бывший маг ни о чём не жалел. Эта сделка была самым правильным поступком его жизни. Гарри резким движением переломил палочку Дамблдора и направился в душ. Видимо, его путешествие в волшебный мир, начавшееся в одиннадцатилетнем возрасте, подошло к концу, и пора было возвращаться в реальность.

***

      Труднее всего было оставаться в мире магов, но не являться уже одним из них. Гарри не очень долго удалось скрывать произошедшее. Выйдя через несколько дней из Больничного крыла, бодрая и отдохнувшая Гермиона не отходила от него ни на шаг, и от её внимательного взгляда не укрылись странности его поведения.       — Гарри, ну зачем тебе возвращаться на Гриммо к ворчливому Кикимеру? Можно же остаться в школе и помочь профессору МакГонагалл с восстановлением замка.       — Я просто очень устал, Гермиона, — пытался использовать дежурные отговорки Гарри, но подругу это не устраивало.       — Будешь сидеть там совсем один и мучится чувством вины. Гарри, нельзя сейчас быть одному, — она снова и снова обнимала его, отчего всё внутри теперь переворачивалось, а мир становился тёплым, как солнечные лучи, запутавшиеся в её непослушных кудряшках. — Ты всех нас спас. Спасибо тебе.       — Я всего лишь сделал, то, что должен был, — ощущая её запах, вздохнул он. Наверняка с этого дня Амортенция будет пахнуть для него именно так: свежестью, солнцем и травяным шампунем Гермионы.       Она отстранилась и нежно заглянула в глаза, будто читая его, словно редкую книгу.       — Хорошо, Гарри. Я понимаю, что тебе нужно отдохнуть от всего этого…       — Да, — кивнул он, разрывая зрительный контакт, и принялся паковать вещи. Ему ещё следовало как-то добраться до Хогсмида, чтобы там сесть на Хогвартс-экспресс.       — Гарри, а где твоя палочка? — неожиданно раздалось у самого уха, отчего сердце Гарри рухнуло и замерло.       — Я… тут такое дело… я сломал её, — он с остервенением запихал последнюю футболку в рюкзак и дёрнул за собачку молнии. — Мне пора, Гермиона. Хочу успеть на поезд.       — Поезд? Гарри, можно выйти за пределы барьера и трансгрессировать, — пояснила она, будто он был несмышлёным первокурсником, и парень неожиданно для себя сорвался, о чём в ту же секунду пожалел, но было поздно. Голос прозвучал достаточно грубо.       — Думаешь, я этого не знаю? Я не дурак, Гермиона!       — Да, конечно, извини… — пролепетала она и опустила глаза в пол. — Просто мне кажется, что с тобой что-то происходит. Ты сам не свой эти дни, я волнуюсь за тебя… очень…       Неожиданные слезливые нотки её голоса окончательно растопили его решимость. Он шагнул вперёд и притянул к себе, прижимая к груди. Она заслуживала правду. Да и сколько ещё он сможет скрывать это от друзей?       — Гермиона, — его голос звучал спокойно, а сердце, почему-то подпрыгивало и билось о рёбра, словно рвалось наружу, — я… Я не могу больше колдовать… совсем, понимаешь?       Она вздрогнула и хотела отстраниться, но Гарри лишь крепче сжал её в объятиях.       — Это произошло после битвы с Волан-де-Мортом, — парень решил, что такая версия прозвучит вполне правдоподобно, — скорее всего, он не смог убить меня, но убил мою магию.       Гермиона снова дернулась, но он не выпускал её. Врать, глядя в глаза, будет намного сложнее. А правду она не узнает. Никогда не узнает. Не хватало ещё, чтобы она мучилась чувством вины. Это его жизнь и его выбор. Подруга и так настрадалась из-за него. Хватит!       — На самом деле, это не так страшно, Герми. Я вообще не ожидал, что выживу…       — Мерлин, Гарри! Но почему? Почему ты молчал?! — она высвободилась как только он ослабил хватку и схватилась ладонями за собственное лицо. — Прости меня. Я… Я не знала, я…       — Я жив, Гермиона. Жив. Мы все живы — и это главное, слышишь?       Она кивнула, сморгнув слёзы. Было видно, что её мозг усиленно работал, переваривая услышанное. Гарри казалось, что он сейчас услышит скрип шестерёнок в её черепной коробке.       — Не плачь, — улыбнулся он. — И раз уж я, похоже, опоздал на поезд, то не могла бы ты попросить профессора МакГонагалл предоставить мне свой камин для перемещения на Гриммо. Ты же её лучшая и любимая ученица, она тебе точно не откажет.       — Да, конечно, Гарри. Я сейчас, — она резко развернулась и рванула из комнаты, а Гарри обессиленно опустился на кровать.       Он, конечно, догадывался, что сегодняшний вечер Гермиона проведёт в библиотеке, пытаясь найти решение его проблемы. Но то, что она пропишется там на ближайшие полтора года, забудет про всё на свете, заставит его пройти полное обследование в Мунго, потеряет сон и покой… Такого расклада Гарри не предвидел.

***

      Без магии выжить вполне реально. Особенно, если ты вырос у Дурслей и, следовательно, прошёл почти армейскую подготовку. Гарри умел готовить, работать руками, хорошо ориентировался в обоих мирах, имел несколько домов в качестве наследства и весьма приличный счёт в Гринготтс, который при желании всегда можно было обменять на любую валюту. Так что жизнь на этом не заканчивалась.       Но как бы он ни старался, потеря магической силы не прошла бесследно. Родиться волшебником не каждому дано. Это дар и проклятье одновременно. Ты срастаешься с магией, словно со второй кожей, ощущаешь её, управляешь ею… Теряя, испытываешь фантомную боль, словно лишился важной и значимой части тела. Наверное, в какой-то мере, Гарри было даже сложнее, чем обычному сквибу. Те изначально знали о существовании волшебства, но никогда не практиковали его и понимали, чего лишены, лишь в теории. Гарри же был хорош в практике, его магия была во многом интуитивной и невероятно эмоциональной и сильной. Она была его второй сущностью, вторым я на протяжении последних семи лет. Она была тем, ради чего он, сжав зубы, терпел проклятых Дурслей каждое лето и не превратил Дадли в мерзкого борова сразу после первого курса школы.       Он скучал по ней. По необычному теплу в ладони, когда сжимаешь волшебную палочку, по знакомым отточенным движениям, по той эйфории, которую испытываешь, когда у тебя получается новое заклинание.       Но глядя в тёплые карие глаза лучшей подруги, Гарри понимал, что заключил лучшую сделку в своей жизни. Гермиона, как никто другой, была достойна прожить долгую и счастливую жизнь. Она и только она могла сделать этот мир хотя бы немного лучше. Она должна построить сногсшибательную карьеру, выйти замуж и стать мамой прекрасных маленьких волшебников.       Гермиона, как обычно, оказалась практически единственным представителем магической Британии, не бросившим друга на произвол судьбы после того, как общественности стало известно о его «недуге». Так это описала в своих продажных статейках проклятая Скиттер. Уизли как-то постепенно отходили на второй план, а из всего Министерства только сам Бруствер по старой памяти всегда был готов оказать содействие или помощь. Видимо, в нём говорила прежняя аврорская честь, и своих людей он не забывал.       Но была и ещё одна сложность. То самое прекрасное чувство к Гермионе, теперь явно осознаваемое, выжимало из него все соки. Он искренне желал ей счастья, но не мог спокойно смотреть, как во время совместных посиделок Рон держит её за руку. Гарри не лез к друзьям в душу и не знал, насколько глубоко продвинулись их отношения, да и не желал знать. Сам был слепым идиотом и наплёл историй про «сестру» вот и мучайся. Влезать и мешать счастью лучших друзей Гарри не хотел. Да и что он, по сути, обычный маггл, может предложить самой умной и талантливой волшебнице своего поколения? Сидеть на Гриммо и нянькаться с ним, словно с неумелым ребёнком? Нет, не такого счастья он желал Гермионе, совсем не такого.       Она была достойна лучшего. Даже тот же Рон — вполне сильный чистокровный маг, герой войны, студент аврората. Он явно способен дать ей больше, чем сам Гарри. Намного больше. Как бы ни прискорбно было это осознавать, но Гарри Поттер теперь не был всеобщим любимцем, народным героем или Избранным, он был лишним элементом в волшебном мире, ненужным, отработанным, выполнившим свою миссию и давно списанным со счетов.       Это понял даже Рональд, всё меньше интересующийся жизнью лучшего друга, постепенно перемещающегося в разряд бывших. Одна только Гермиона не сдавалась, часто навещала его и не теряла надежды вернуть ему магию, несмотря на все заверения Гарри о бессмысленности её попыток.       Да, Гермиона Грейнджер была самой упёртой из всех, знакомых ему, волшебниц. А ещё она была удивительно доброй, хотя и пыталась скрыть это за показной чопорностью. И нереально красивой. Теперь Гарри уже не мог не замечать, как озорно подпрыгивают её кудряшки при быстрой ходьбе, как мило она морщит носик и сдвигает брови, когда напряжена, как искренне улыбается и как горят её глаза при очередном достижении. Парень был уверен, что таковых в жизни Гермионы будет превеликое множество.       Иногда, когда она смотрела на него или крепко обнимала, утыкаясь лицом в шею и замирала, словно не желая выпускать его из своих рук, Гарри на мгновение казалось, что его чувства взаимны, и что он для неё больше, чем друг. Но он гнал от себя подобные фантазии со скоростью «Молнии».       Нет. Это неправильно и очень эгоистично. Он не может испортить жизнь самому дорогому человеку, идя на поводу у банального эгоизма. Гермиона очень верная подруга и замечательная девушка. Она просто привыкла заботиться о нём и опекать его. И в любом случае, он не позволит ей связать свою жизнь с инвалидом, вроде себя. Ведь по меркам магического мира он теперь таковым и являлся.