Сирень

Mass Effect 1 OST - Start menu https://youtu.be/3GXVXYl3_8c       Сумерки перетекли в бархатно-тёмную летнюю ночь, стоило мне оказаться за воротами в лагерь. Словно уже по какой-то традиции я обернулся на тропинку, протоптанную в лес. Вдохнул напоследок воздуха и выдохнул, улыбаясь. Блаженство тёплым молоком переполняло меня, ночь, будто родная мать для меня-Маугли, окутала утихший лагерь. И словно по побеждённой земле врага шёл я сейчас — люди разбежались по домикам, эта стая суетливая. А красиво вокруг! Лунный свет ложится на сочно-зелёные заросли, светлячки целыми семьями перелетают от куста к кусту!

~...по-внеземному спокойно и вольготно...~

      — Стой, кто идёт! — крикнула вдруг не пойми откуда не взявшаяся неизвестная и почти было ослепила лучом фонаря, но я как-то успел закрыть глаза рукою.       — Ну-ка, назови свой отряд, пионер! Почему не спишь? — очень мило-сердитый девичий голосок спросил меня, да настолько милый, что я потерял слегка чувствительность в конечностях.       Однако тяжеленный мёртвый груз стылой копоти изрезал меня всего внутри осознанием:       ~Да ей всё равно, даже не забудет — не запомнит...~       Тяжело вздохнув в горечи годами уже известного горя, я назвался и стал отвечать на рутинные вопросы без малейшего вранья — всё равно-ж просто по лесу гулял.       — Какой-какой, говоришь, твой отряд?!       — Первый...       — Ой... Кто-ж ты у меня... Я не помню даже... — сказала, теперь понятно, пионервожатая моя, моего отряда.       Мощным, тёпло-уютным жёлтым лучом свет фонаря бил мне под ноги, а волшебство светлячков было варварски прервано. Щас рутинный протокол и всё, я снова исчезну. Да уже небось исчезаю...       Глянул я на силуэт, да фонарь в глаза ударил, панаму только запомнил. Тяжело вздохнул перегаром. ~Да я и расписания этих патрулей никогда не запоминаю, мне нахер не надо. Человека-невидимку всё равно никто хватится никогда, зато Шурика все искать пойдут, зато других на голосованиях всего отряда слушают, а мне-то чего. Хоть повешусь и то чей, вонять начну — выбросят в канаву, даже имя не вспомнят. Или харакири сделаю — через жмура переступят и дальше пойдут. А тут — пфф, грамм двести самогонки и с десяток папирос. Конечно, любой с моим сопротивлением алкоголю стал бы местным рок-н-ролльщиком и королём вечеринок, но на меня-то похер, и взгляд ничей не прикован, и ведь было такое, было! Сколько раз блевотиной мог захлебнуться, а всякий раз миновало... Зачем? Чего я, бля, на этой земле не видел? Нахуя одни и те же тропы околачиваю, кого ради беречься, кого ради жить мне на этом свете?~       — Марш в домик!       Я что-то буркнул и поплёлся, памятуя тайничок с самогонкой в старом лагере, там же и папиросы. Уже взойдя на ступеньки, я отметил, что шагов не было слышно, —вожатая за моей спиной так и застыла в ночной темноте, шугая светлячков и светя зачем-то мне вслед.       — Постой... Ты что, в этом домике живёшь?       — Да.       — К-как же т-так... Эт-то... Это в него заселяться все боятся? Погоди, почему тебя поселили, под склад же отдать хотели?..       Снова тяжело вздохнул. Тошнило от притворного, лицемерного неравнодушия, которым годами по крошке одаряют меня, мышиным таки вниманием.       — А ну-ка повернись, когда с тобой вожатая разговаривает!       Я обернулся и сощурился от ударившего света, видя лишь силуэт с руками упёртыми в бока. Ножки прекрасные       ~Ай, какая разница, всё равно-ж я приговорённый видимо на пожизненное одиночество, как зек в карцере, босиком уже вдоль и поперёк, а ещё и как домовёнок, по стенам пройдясь и в шагах зная площадь "жилья"...~       — Ну-ка, дыхни! Ты что, пил?! Порядочный пионер, да... Да ты... Ну всё! Марш за мной! Объяснительную писать!       Я тяжело вздохнул и кивнул, идя следом за вожатой с бесполезным мне фонариком — ведь солнышка счастья не видать в моей жизни и глаза привыкли ко тьме...       Нотации не закончились и в домике, где мы сели на одну кровать, а начальница стала копошиться на столе в поиске, видимо формуляра, не переставая пилить.       ~Как мою вожатую звать? Я её не звал, она сама пришла... Чёт на ум только "Ольга Дмитриевна" приходит... Ну пусть будет... Дай-ка так сказать, прокаст выдам...~       — Ольга Дмитриевна, всё равно не скажу откуда самогонку взял, да и мне уже двадцать лет, я не в людном месте пил, больше не буду       ~...тебе попадаться~       Едва я почувствовал, впервые за годы, чьи-то руки на своих плечах, как снова включив слух, я успел расслышать лишь:       — Нет, ну ты посмотри на меня нако...       А потом — всё.       

Пиздец. "Тьма поглотила Чувака. Темнее, чем в жопе чернейшего мустанга безлунной ночью в прерии..."

      ~...в общем, я... Кажется, влюбился...~       Едва стоило поднять голову и взор, как сладко укололо самое сердце моё, а взор мой встретился с изумрудными, небесной красоты, океанами девичьих глазок, щёчки обладательницы которой мигом порозовели, по ощущениям, как и мои...       — ...нец... — договорила девушка и, сглотнув слюну так, и застыла, приоткрыв ротик, глядя на меня, а я — на неё.       В этот момент память подвела — забыл я, как дышать. Тёплое молоко блаженства растаяло душу мою истомлённую. Плечи приятно сигналили, будучи стиснутыми мёртвой хваткой девичьих рук.       ~Какая же ты вожатая с такою красотою-то, ёлки-иголки, ты же девочка ещё совсем хрупкая, нежная, меня на две головы ниже: мышонок, котёнок... Тебе ведь нельзя без меня в этом мире находиться, я тебя обязан прижать к себе крепко-крепко и закрыть спиною, стеной стать каменной, оградить ото всех, перерезать всех особей мужского пола в округе, чтобы ты была только моей...~       Ольга Дмитриевна, совсем-совсем молоденькая хорошенькая девушка, как-то отцепила руки, подрожав головою, отвела взор с алеющими щеками, и сначала спасительно прижав панамку, будто желая закрыть взор, затем сняла её, как-то неумело расправила длинные и прекрасные, волнистые каштановые волосы и очень неловко, по-кошачьи, будто прося ласково, чтобы погладил, боднула головою вбок, наклонив ко мне, во все лёгкие, душу и сердце впитывающему аромат её прекрасных волос... Pink Floyd - Breathe https://youtu.be/3mtOeIZfQqo       Ольга слегка отстранилась, и, ручками уперевшись в моё колено, пронзительно и сгорая в стеснении чувств, сказала робким тихим дрожащим голосом:       — М-мне об-обойти н-надо... Территорию лагеря... Составишь компанию?       Затем отстранилась, отвернулась и, прочистив горло, да бегая глазками, глупо-счастливо улыбаясь, но избегая моего взора, добавила зачем-то:       — В качестве наказания!       Я встал с кровати и, будто одновременно ныряя и захлёбываясь желанно в сладчайшем вине, протянув руку, расставив все точки над и, сказал, улыбаясь:       — С удовольствием!       Ольга посмотрела на меня, на протянутую мною руку и, улыбнувшись широко, похлопав ресничками, встала довольная-предовольная.       Прогремел гром и вскоре застучал по крыше дождь.       — Ой, — произнесла вожатая и, выпорхнув из объятий, сказала:       — Располагайся. Нечего пионеру у самого леса жить.       Я обернулся, но с постельным бельём была лишь одна кровать, занятая вожатой.       — Чаю будешь? — спросила меня Ольга Дмитриевна, игриво и радостно сияя изумрудными глазами.       Я кивнул. На электроплитке довольно скоро оказался чайник, питаемый от розетки. Летняя свежесть дождя ночной сыростью несла аромат сирени, которым, кажется, пахнут и волосы прекрасной девушки напротив. Да, Ольга Дмитриевна — определённо великолепная девушка, а не вожатая. Какая-ж тут вожатая... Фигурой и личиком заткнёт за пояс всех красавиц лагеря...       — Заполняй! — потребовала девушка, швырнув мне под морду ворох бумажек.       Я поглядел — то были путёвки. Тяжело вздохнул и снова наполнившись угрюмостью, бросил прощальный взор — понимая, что это просто очередная девушка, которая не полюбит...       — Заполняй-заполняй, давай! — озорно блестя вытаращенными в веселье команды, глазками, ощутимо смакуя положение своё, сказать прямо — учительское, произнесла Ольга Дмитриевна, устраиваясь поудобнее взбитыми подушками у стены, устраиваясь поудобнее и вытягивая просто сводящие меня с ума стройные ножки на стул, что был слева от стола. Тем же временем она с важным видом взяла книжку и, вытягивая губки, наигранно-сурово, щурясь, просто рулонами перелистывала страницы. Тяжело вздохнув, я трудолюбиво и сухо, взял валяющуюся под царящим бардаком на столе ручку и предупредил:       — Только у меня почерк...       Бодро растягивая интонацию, Ольга скомандовала:       — Ничего-ничего, под конец сменыыыыы с такимиии темпааааами, вот как раз и исправишь! Всё! Приступай! Некогда мне! Не отвлекай!       Я снова улыбнулся, глядя, как насупившаяся девочка, с которой мы ровесники в реальности, откуда меня выкинуло, строит из себя главную. Хмурит бровки — ну ведь морщинки же! Перелистывает громко и резко страницу, бросает на меня завораживающе-красивый, ледяной взгляд...       ~Бля!~       — Писать кто будет: ты или я? — вновь строго сказала она и наигранно-грустно добавила:       — Нуу! А то сейчас заплачу!       — Не надо. Не плачь, — сухо и моментально сказал я, а девушка опустила взор.       Тяжело вздохнув, я приступил к работе. Чайник гудел монотонно, успокаивая. Свежесть заполняла комнату. Шорох страниц навевал осенний уют дома. Дождик медленно усыплял. Шелест листвы под порывами ветра напоминал о пляже и о тёплой как молоко воде. Я искоса, стараясь быть как можно незаметнее, бросил взгляд на отражение в чайнике и увидел, как Оленька (в этот момент она могла быть только Оленькой) густо краснела, смотря в одну точку. Малышка не читала ничего, не листала страниц. Зелёные глазки неподвижно, разве что изредка подрагивая, сверлили пол. Губы - такие мило-непорочные без помады, розовенькие, серёжки едва заметные в волосах ну тоже очень мило-трогательные, незаметные, крайне неожиданные для двадцатипятилетней обладательницы сногсшибательной фигуры и внеземной красоты.       Я замаялся, замучал себя совсем. О, целую вечность я терзал себя былой жаждой впиться челюстью в заслуженный кусок мяса и вкусить любви. Потом вспоминал, что годами делал так, и к счастью не приводило, потому и завязал. Затем вспомнил, что прекрасный пол очень инертен и в этом плане медлителен (те, кто поприличнее, конечно же). Потом я думал, что она не мой тип — не рыжая ведь! А затем вспоминал про отсутствие помады на губках, куда то и дело во время разговора смотрел, неспособный что-то поделать. Губы, да бездонные глаза, губы да бездонные глаза... Я прятал взор, когда мы пялились друг на друга слишком долго и в головокружительном хороводе предстали стены, плакаты, улыбки, снова стены...       Голос чеканящий, но такой нежный, мягкий и ласковый, то и дело навевал на мысли о, всё же, существовании, вопреки моему чёрному горькому опыту, молодых-непорочных, выпнуты прочь все мои предубеждения, что счастья мне не светит и право на признание всё же есть и всё будет хорошо!       А потом я тяжело вздыхал и понимал, как годами один и тот же круговорот воронкой мясорубки меня рубцует и всё это уже было пройдено и ничего, окромя шрамов не добавилось, затухала надежда, пробуждалась вновь, а воз и ныне там...       За чёрными мыслями совсем я не заметил, как вскипел чайник. Бережно опустилась девичья ручка с кружкой слева от меня, за плечи бережно обняла девушка, едва массируя, вцепляясь крепче, сладким голосом спросив:       — Получается?       Я кивнул, снова опустошённый и угрюмый, обледеневший как труп и поэтому бережно согреваемый теплом прикосновений девичьего тепла, всё ещё не зная, доверять ли этому чувству или нет. Решение принято: рисковать, верить, что всё по-другому, но вдруг окажется итог суше платонически, чем ожидаю? Я-ж с вожатой чай не пил никогда, вот тебе и новое в моей пресной засушливой пустоши жизни под изнуряющим зноем...       — Я закончил, Ольга Дмитриевна, — хрипло сказал я, набрав побольше воздуха и устало, сокрушённо вздохнув.       — Молодец. Пойдём хоть чаю попьём на свежем воздухе, — произнесла вожатая и утянула мою кружку, к которой я было потянулся.       Буквально совсем мгновение спустя, мы сидели босиком на крылечке домика, дыша свежестью дождя. Оба опустили стопы в щекотную прохладу мокрой травы и пили чай: горячий, великолепно-сладкий с молоком и глядели на скрытое тучами небо...       Я бросал взгляд на сирень, думая, ~как же, должно быть, прекрасны её лепестки в длиннющем океане гипнотически приятно пахнущих каштановых волос~ Затем переводил взгляд на фонарь у крыльца и глядел, как в его тёплом жёлтом свете купаются бесчисленные мошки. Я улёгся на жёсткую древесину и опустил веки. D.I.Y tuning - Vangelis - Blade Runner Blues 432Hz ( 回聲增幅+音場延伸echo increase + sound field extension) https://youtu.be/XB8EAWKXHsw       — Ещё чаю?       — Нет, спасибо большое, Ольга Дмитриевна — произнёс я с улыбкой.       С едва слышным шорохом я услышал нечто, приняв за решившую тоже улечься вожатую. Выждав с минуту, открыл один глаз — а там она, лежит на боку лицом ко мне и улыбается, личико укрыв волосами, и локоточком, подложенным под голову, закрывая счастливую улыбку. Котёнок. Мышонок. Кошечка. Мышка. Опустил веко, жаром собственных щёк чувствуя, как краснею, но бархатное одеяло сна укутывает меня, во тьме закрытых глаз показывает полностью воссозданное личико её и ёкает сердце и говорит:       

Люблю...

      Кроха беззащитная, беспомощная, безгрешная, как цыплёнок — маленький комочек тепла, коего за пазуху и защищать от грязи этого мира до последней капли крови...       Бархатный уют сна уходил медленно и бережно щекотным прикосновением у лба. Подняв веки, улыбаюсь. Вожатая положила мою голову на свои ляжки и гладит неспешно мою чёлку, поправляя, глядит зеленью изумрудных океанов и улыбается счастливо. Тучи уже ушли, а в тёмно-сине-сиреневом океане неба разбросаны бесчисленные звёздочки, белоснежным точечным сиянием, приветствуя нас, любующихся ими.       — Заработался ты у меня, пионер. Устал?       Я улыбнулся и кивнул.       — Заходи, ложись давай. Искупил ты вину свою. Со мной жить теперь будешь.       Я встал и, сделав пару шагов, ошарашенно обернулся, чувствуя, как согревает душу счастье и через плечо отрешённо и легко, сказал:       — Спасибо...       Ольга Дмитриевна отмахнулась и стала собирать кружки, медленно поднимаясь. Я разделся и плюхнулся в кровать, вытянувшись и выдохнув протяжно. Лениво подумал, как аж сама вожатая будет за матрасом и прочим бельём на склад бегать, чтоб застелить вторую кровать. Так и задремал. Ну, а потом...       — Двигайся давай, пионер!       Я открыл глаза, вытаращив их.       Вся пунцовая, игриво смущающаяся, уводящая глазки в сторону, в ночнушке, сквозь которую проглядывают подтверждения отсутствия на двадцатипятилетней красавице лифчика, вожатая смотрит в сторону и пьяно от чувств улыбается. Я подвинулся машинально.       — И ничего такого! Подумаешь, пять лет разницы! — сказала Ольга, а затем смущённо закрыла свой рот ручкой и легла на бок, буквально впечатав меня спиной в стену, прижимаясь своей великолепной упругой тёплой попой...

~Ну вот...~

      Вожатая легла на спину. Вздохнула. Сложила ручки замочком. Комната залита лунным синевато-бледным светом. Мы с одной подушкой на двоих, под одним одеялом. На ней, я уверен — только ночнушечка светло-бежевая. Слегка растрёпанные и оттого уже непривычные таковыми — каштановые волосы. Реснички. А грудь, ох, ах, какая грудь, ёлки-иголки...       Ольга Дмитриевна глазками бегает по потолку, моргает редко и улыбается всё шире. Вздохнув, ложится на правый бок, снова локоток под головою, этак ощутимо подпирает стиснутую гравитацией грудь...       Я опускаю веки, потому что, бля, между нами уже нет расстояния — чувствую, как касаюсь её ножки, ни руками, ни ногами, а кой-чем "пониже пупка повыше колена" сквозь семейники, ощутимо так. Затем вожатая, посопев с опущенными веками, громко и сладко простонав, прижимается ко мне, типа сквозь сон, а я чувствую, как вышеупомянутый орган девушка прижимает своим телом к моему вертикально. Страшно представить, насколько рожу мою в этот момент эйфория плющит... Мозг всё, выключился нахер. Мне крышу снесло — я бережно руками обнимаю талию девушки. Та снова, типа сквозь сон, стонет так ласково, с хрипотцою. Выдыхаю я осторожно, стараясь не пощекотать дыханием, волосы шатенки или её гладкую как шёлк смугловато-загорелую кожу. Поскольку крышу-то снесло, руки мои спустились ниже талии, довольно быстро обнаглели и в геометрической прогрессии стали было хватать, только Ольга Дмитриевна сквозь сон сказала:       — Руки!       А потом, краснея и смущаясь, вовсю меня послушного, тиская, уложила на спину, приговаривая:       — Вот пионер ты мой, широкий, здоровый лоб и высокий какой...       В общем, лежал я на спине, а вожатая, поёрзав, устроилась прямо на моём торсе, облегчённо и счастливо выдохнув. Известный орган мой снова был вертикален, воспоминания полны были попы шатенки, которой она прижималась ко мне, а теперь я уже совсем был уверен, что не усну. Плечики манили их лобзать, а про остальное и говорить нечего. Тяжело вздохнув, я улыбнулся и, мёртвой хваткой обняв шатенку на своём торсе в ответ, я зарылся в её волосы, вдыхая этот гипнотически приятный аромат, который всё же накрыл меня с головой и погрузил в бархатный океан дрёмы.