Сирень

Bob Dylan — New Morning https://youtu.be/99s-B9YoGPA       Мягкие тёплые лучи солнышка даже сквозь занавески и заросли за домиком ласково легли на лицо, согревая и заставляя просыпаться в улыбке зажмуренных век. Я зеваю максимально тихо и долго, после чего, открыв глаза, тут же зарываюсь, целуя, в океан растрёпанных каштановых волос любимой, что сопит, лёжа на моей груди. Мы, по-прежнему с одной подушкой и одеялом на двоих, голые и абсолютно счастливые, пожалуй что тотально невыспавшиеся из-за гипнотического удовольствия становления одним целым всю ночь напролёт, мёртвой хваткой стискиваем друг-друга. Я губами скольжу по гладкой как шёлк, смугловатой коже любимой, целуя. Котёночек моя улыбается беззвучно сквозь сон, а затем и вовсе очаровательно-звонко хрусталём смеётся. Спокойствие абсолютного счастья согревает мою душу.       — Доброе утро, любовь моя.       Девушка поднимает веки, хлопает изумрудными глазками и, нежно поцеловав меня в подбородок, сладко-тихо отвечает:       — Доброе утро, любимый...       Звенит будильник ненавистной трелью, после чего начинается рутина: Ольга, нагишом в приглушённых лучах солнышка, выключает будильник и, соблазнительно наклонившись, что-то ищет в своём бардаке на столе. Я же не выдерживаю и ото всей доброты душевной шлёпаю любимую по её прекрасной упругой попе.       — Ой! — взвизгивает девушка и оборачивается, краснея невинно-невинно, хоть мы и стали за минувшую ночь полноценными мужчиной и женщиной (пусть и в 20 и 25 лет соответственно, вопреки губительно-отравляющим понтам — "лучше поздно, чем никогда").       Я прижимаюсь со спины к любимой, обхватываю её огромную грудь обоими руками, впиваюсь в шею и затем, покусывая ушко, шепчу продолжая лобзать плечики:       — Взбодримся до линейки?       Ольга отстраняется и, "походкой морячка" пошатываясь, едва не падает — плюхается на пружины противоположной кровати. Глазки отводит, прерывисто дышит, личико обеспокоенное.       — Меня... От одного упоминания... Тошнит... Извини... Я... Я к Виоле схожу... Мы с ней подруги... Я... Тебе понравилось? — подняв искрящийся счастьем взгляд, любимая багровеет и выжидающе с надеждой смотрит на меня       — Ты была великолепна, любимая       — И ты тоже мой милый, нежный, любимый... Приготовить тебе кофе?       Я улыбнулся и кивнул:       — Давай...       Затем началась умилённо-прекрасная рутина. Пока весь лагерь спал, а мы с Олей, вынужденные одеться, направились к умывальникам по освежающей прохладе раннего летнего утра, встречая рассвет и пение пташек в лучах ярко-оранжевого солнышка и пятнистом камуфляже зарослей, то и дело прижимались как бы невзначай друг к другу. Милый мой мышонок, то споткнётся этак, облокотившись и схватившись обнимашками за меня, а я её типа поймаю, встречусь со взглядом изумрудных глаз, прошепчем синхронно:

Люблю

      Поцелуемся бегло, а потом ещё-ещё-ещё, сольёмся в долгом, максимально глубоком поцелуе, едва опомнился, как котёночек моя мигом превращается из Оленьки в Ольгу Дмитриевну — смотрит судорожно на дамские часики свои, рыскает командирским свирепо-строгим взором вокруг, будто все кругом окромя нас — виноватые враги, затем успокоится и, взяв за руку, снова будет заглядывать в мои глаза, а я в её. Идти мы будем неспешно, то забивая, то торопясь до подъёма активистки Славяны, мешающей своим энтузиазмом утренних пробежек.       Худо-бедно добрались мы до умывальников — благо горячая вода в этом чудо-измерении шла бесперебойно. Приняли душ — к сожалению, не вместе, но пару раз я не сдержался от любви, и Дмитриевна-таки взвизгнула на весь лагерь, и обозвала дураком. А я, окончив уже все процедуры, просто опёрся о маловатую для меня "кабинку" и, оперев подбородок локтём, счастливыми довольными глазами любовался ею. Будоражеще-возбуждающе, но в основном — вдохновенно и целомудренно. Длинные шелковистые волнистые волосы в пене шампуня, блестящего пузыриками на солнце. Плечики хрупкие, смуглые, блестящие мокрой, гладкой как шёлк, кожей. Её лицо — как едва приоткрыты розовые губы, которые я готов целовать вечно и как с них плавно стекают сияющие в рассвете капли воды. Как опущены веки с милыми ресничками в блаженстве. Как эти самые веки поднимаются, девушка взвизгивает тише и, отстранившись, краснеет моментально, а после чего, сама довольная-предовольная, цокает укоризненно и негодующе качая головой, упирает руки в бока, глядит мне в душу и сама спрашивает:       — Ну что ты смотришь?       А глазки изумрудные так и горят пьянящим удовольствием и взгляд её сам собою говорит о блаженстве моего взора, пристально бережно-внимательный который, прямо-таки ласкает её всю, без единого прикосновения, и желает она, чтобы вечно смотрел я на неё единственную — уже такую родную, любимую...

...мою

      Вытеревшись насухо, мы чистим зубы у соседних умывальников. Блестит хрустально-голубым ослепительным блеском вода. Я ещё разочек умываюсь и, одевшись, да закинув на плечо полотенце, дожидаюсь терпеливо любовь свою. Всё любуясь друг-другом, да целуясь неизменно чуть ли не на каждом шагу, я просто с величайшим трудом мог себя оторвать от любимой — о, какой аромат лёгкий, притягательный, освежающе-манящий шёл от мокрых волос, в которые Ольга уже не давала мне зарыться на подходе к домику, и замотала полотенцем.       Внутри, мгновения спустя, сев напротив зеркала дверцы шкафа — большого, почти под мой рост, в ласково-тёплых блестящих лучах солнца я неспешно, спокойно и методично, подвластный какому-то приятно-медитативному состоянию, стал бриться: смочил лицо тёплой водой, нанёс неизвестной мне фирмы гель для бритья, неспешно повёл под правильным углом и затаив дыхание, концентрируя максимум внимания и развивая таким риском мелкую моторику, коей не обладал с рождения, опасную бритву, будучи одурманенным перфекционизмом, да так и сбрил трёхдневную странно-стальную щетину и начинающие прорастать бакенбарды. Bob Dylan — The Man in me https://youtu.be/G6oBqDkNz38       Окончив само бритьё, я смыл остатки геля, поглядел на себя под разными ракурсами, нанёс гель после бритья, тщательно его втирая и стараясь не думать, вообще были ли таковые гели в настоящем СССР, а затем снова оглядел себя со всех сторон и облегчённо вздохнул, довольный результатом. Посмотрел на любимую, что сидела на кровати и, наклонив голову вбок, улыбалась светло-нежно, неспешно расчёсывая свои длинные каштановые волосы. Она остановилась, освободив руки, подошла ко мне, уже стоя рассматривающему себя в зеркало с разных ракурсов, мило ставя свои аккуратные, нежные, крохотные стопы поверх моих лапищ, обеими руками обвив мне шею, кладёт голову на моё плечо, улыбается нежно, и мы любуемся отражением друг друга в зеркале посреди залитого солнцем домика. The man in me will do nearly any task As for compensation, there's a little he will ask Take a woman like you To get through to the man in me. Storm clouds are raging all around my door I think to myself I might not take it anymore Take a woman like your kind To find the man in me. But, oh what a wonderful feeling Just to know that you are near It sets my heart a-reeling From my toes up to my ears. The man in me will hide sometimes to keep from being seen But that's just because he doesn't want to turn into some machine Take a woman like you To get through to the man in me.       Усиливая хватку своих нежных, хрупких лапок на моей шее, девушка встаёт на цыпочки и, нежно вытягивая губки трубочкой, целует меня в гладко выбритую щёку. Уже одетые по форме, мы сидим рядышком за столом, размешиваем чуть не синхронно кофе.       Вот замечательнейшие бутерброды с колбасой и сыром съедены. Ольга читает газету — до того прекрасная в белоснежной форме и своей милой панаме так и хочется незамедлительно её раздеть. Звон чайной ложки. Блеск солнца в нежно-чёрной гуще. Ольга отхлёбывает из своей чашки раньше меня и, хитро улыбнувшись, откладывает газету, берётся обеими аккуратными ручками за чашку и, подняв на меня искрящийся задором взгляд, тихо произносит, мило-мимолётно облизнув губу, томно дыша и испытующе смотря мне в самую душу.       — Чуть не забыла... — произносит она и ставит свою чашку кофе со сгущёнкой на стол.       Мои пальцы замирают с ложкой — я больше не размешиваю в блестящей тьме кофе сгущёнку. Ольга Дмитриевна, покуда на ней эта панама, никто большая, чем Ольга Дмитриевна — моё соответствующее начальство, власть над которым после захода солнца переходит ко мне, наклонившись изящно, выпячивая обтянутую прекрасную грудь, тянется к тумбе, открывает её и, достав оттуда бальзам, бегло стрельнув глазками на входную дверь, откручивает крышку, наливает себе с чайную ложку и тут же закрывает, передавая мне, и хищно, страшно довольная собой, улыбается. Я смотрю на бутылку и, увидев 45 градусов в составе, вздыхаю счастливо, гляжу на пионервожатую, едва качнув головой, произношу:       — Проказница.       Открутив крышку, насвистывая мелодию, с бульканием наливаю себе в чашку на глазок — капель на простынке удалось избежать, а до краёв я заливал уже совсем осторожно. Закрутив крышку, передаю бальзам нахмуренной красавице и, всё также насвистывая, отхлёбываю из чашки, опуская веки и смакуя смесь отличного кофе, нежную сладость сгущёнки и тепло согревающего горло и душу бальзамчика. После опасность пролить кофе на скатерть стала минимальной и я, всё также насвистывая, продолжил размешивать ложкой вкуснейший в мире напиток.

***

      Мы, глупо и неумело обнявшись, застыли посреди комнаты. Ольга прижималась к моей груди и тихо говорила, пользуясь имеющимися пятью минутами до линейки:       — Ты знаешь... А я боялась... Боялась, что тебе Лена понравится... Хотя и не замечала тебя раньше... Не представляла, как ты одинок... Не верила, что... Юность бывает совсем не одинакова... И так... Несправедливо болезненна... Или что Алиса тебе понравится...       — Глупая... Я даже не знаю, о ком ты!       Ольга отстранилась и, удивлённо взглянув мне в самую душу изумрудными глазами, спросила шокировано:       — Как?! Вы же в одном отряде!       — Да тут как в детсаде. Мальчики с мальчиками, девочки с девочками. Ужас. Одна пресно-морозная и выжженная пустошь одиночества.       Ольга, опустив голову, произносит с какой-то леденящей грустью в прекрасном голосе:       — То есть... Ты даже девочек из отряда не знаешь... Выходит, ты и не выбирал меня, я просто лучше, чем никого...       Я едва расслышал конец предложения, но уже забеспокоился:       — Чего? Я что, "выходит"?       — Ничего, — натянула она улыбку и глянула в глаза фальшиво и мерзко, гадко и настолько дёшево, что сразу понятно.       — Ты посиди пока здесь, ладно? Я... Мне к Виоле надо, я потом линейку проведу. Только меня дождись!       Я киваю и почти уже притягиваю любимую за талию, но Ольга выпархивает из моих объятий. Хлопок дверью. Обессиленный, загнанный в тупик неясной мне сменой поведения любимой, я плюхнулся на кровать. Выглянул в окно и тяжело вздохнул, сдёргивая шторы. Солнечный свет затмили тучи.

***

S.T.A.L.K.E.R. Anomaly Soundtrack Part 31 https://youtu.be/DKwCgeXcfJ0

~Прошло уже полчаса~

      Серый уютно-убаюкивающий мрак. Тишина домика прерывается лишь стуком стрелок циферблата будильника и моего сердца.       ~Что я не так сказал? Что я плохого... Куда она пошла?~       Понимая, что не выдержу ещё и минуты в этом домике, где всё напоминает мне о моём нежном зелёноглазом счастье, я выхожу на улицу. Бережно стукают капли о деревья, крышу и землю. Поднимается ветер — прохладный. Капли совсем по-осеннему ледяные. Я иду, до сих пор не зная куда. Кругом не было никого, разве что малыши впереди звонко смеясь, спрятались в домик, после чего грохот раздался в серых небесах и буквально тут же, в моё лицо и всё тело, прошибая ледяными каплями насквозь, ударила свежесть. Покалывая жгучей тяжестью, капли дождя омывали моё лицо. Шмотьё клеилось к телу и тяжелело под властью влаги. Увидев вдали слева от себя медпункт, я опомнился и решил настигнуть свою любимую там — сухой, невредимой, за кружкой чая с подругой...       Мои мокрые сандали глухим стуком и тёмными пятнами въедаются в дерево крылечка. Буквально тут же дверь распахивается, а медсестра, с фигурой помощнее любимой, да на голову ниже, удивлённо вытаращила на меня разноцветные глазки, затем ухмыльнулась.       — Раздевайся догола, пионэр... Промок ты, я гляжу, до нитки... — хватая меня за плечи, женщина припадает к моему торсу своей великолепной огромной грудью и, снизу-вверх глядя, томно добавляет:       — Давай-ка тебя согрею, пока не переохладился!       Стояк мой моментально она чувствует и оттого хихикает. Тяжело вздохнув, и превозмогая себя, я спрашиваю:       — Где Оля?       Медсестра отшатнулась. Оглядела меня снизу-вверх и наоборот, затем хмыкнула и ответила тихо:       — Да уж, опередила она меня, как я только такого здоровяка... и даже имени не помню... В столовую пошла она, завтрак вот-вот дадут, линейки не будет.       Я развернулся и ринулся было, да только врачиха меня поймала за запястье, вынудив оглянуться.       — Так это, ты, стало быть, её... Она так о тебе говорила... Значит... Ты серьёзно... К ней?       — Я люблю её — ответил я и тяжело вздохнул.       Виола посмотрела мне в глаза пристально, а затем отшатнулась, сказав:       — Надо же... И вправду, видимо... А я её уверила... Чтобы много не зазнавалась... Всё-таки ты у нас парень молодой... Горячий... Про любовь и верность я ей сказала... Что дудки... А она о тебе, ох она о тебе... Выходит, есть на белом свете, взаимная любовь... — огорчённо закончила медсестра и опустила голову.       Тяжело дыша, я нёсся по блестящей от дождя плитке к столовой. Дождь, морозная свежесть, сковывающая мерзкая сырость одёжи — всё потом. Только влетаю в столовую и рыскаю бешеным взглядом вдоль пустых стульев вожатского стола, как понимаю, что ~Опоздал... Её здесь нет... Надо поспешить в домик~       ...И тут слышу, как Славя в разговоре с Алисой, видимо, ругая последнюю за шалость, говорит:       — Ольга Дмитриевна сегодня странная какая-то, взяла, и никому ничего не говоря, убежала в лес... Я побежала было следом, а она как сказала ждать её в столовой, так и... А ведь дождь! Хорошо, что осталась, Двачевская, тебя хоть поймала.       Автоматом разворачиваясь и тяжело дыша, скрипя зубами, я пулей выметаюсь прочь, бросая на ходу, сам не зная кому:       — Ну и дура, блять!       Краем глаза я заметил, как Славя фыркнула, перекинула косу через плечо и, вздёрнув носик, сказала:       — Грубиян! Сразу видно — не из нашего отряда...       Я, боясь даже представить, что любимая моя дурёшка надраматизировала себе с три короба, пулей бегу за нею в лес, по пути забегая на склад. Жанна Агузарова - Орёл (S.T.A.L.K.E.R. Anomaly mod PDA OST) https://youtu.be/w8iALutaUV8       В голове моей крутились её тёплые слова обо мне, переданные медсестрой: "Она, не переставая твердила, что у вас любовь, прямо-таки вселенская, а я ей утверждала, что у неё это от отсутствия личной жизни идиллизованность, а у тебя — гормоны и ты просто её за фигурку любишь..." Свет зари кольнул мой взор, Стало грустно и легко, Я увидела орла — был он в небе высоко Он летел за кругом круг, Взмахи сильные крыла, И была я за него — за свободного орла "...Ну она замолчала, а я и решила, пригляделась вот к тебе и правда думаю: ты же у нас здоровый самый, очень редкое сочетание. И сильный, и умный, но одинокий..." Высоко, Далеко, Если б знать — кому легко Но вперёд, Одинок, Одинок Мой орёл "...и потому сошлись вроде на том, что я тебя "осмотрю" сегодня и, выбив из Оленьки своей между прочим единственной подруги, эту чушь про якобы любовь, досмотрю тебя сегодня ночью всего вдоль и поперёк, ну а дальше поделим мы тебя. То-то думаю, посмотрела она на меня с каким-то ужасом, сказала, мол, я права, ушла к двери, а потом как зарыдала, да дверь не закрывая, убежала..." Я мечтала о любви первозданной чистоты. За меня земной простор, реки, горы и мосты. Мосты, мосты и ты! Высоко, Далеко, Если б знать — кому легко Но вперёд, Одинок, Одинок Мой орёл       "...Ну, я б её догнала, но у меня каблуки..."       Моя душа буквально пела от хрустально чистой ответной любви и в то же время горькой ухмылкою страдала — потому что этот котёночек Оленька, истинно мною любимая за душу, такую же одинокую, как и у меня, а вовсе не за фигуру и мордашку, что для меня вторично, убеждена в другом. Эдуард Артемьев - Медитация (из к/ф "Сталкер") https://youtu.be/s1frqa1uuK8       Очередной шаг моих закованных в кирзачи с портянкой стоп оканчивается чавканьем слякоти. Я тяжело вздыхаю и дивюсь происходящему — ведь выдыхаю пар... Вздёрнув голову наверх, щурюсь от тускло-мутного серо-зелёного солнца, едва пробивающегося сквозь тучи, да и тем более — сквозь густые заросли леса, высоких сосен, если точнее. Тяжело вздыхая, я опускаю голову и сдираю с головы капюшон, тяжёлого чёрного кожаного плаща, умеряя одышку, провожу мокрой рукой по едва начавшим отрастать коротко стриженным под зека/призывника (нужное подчеркнуть) волосам. Поправляю лямки старого, но надёжного рюкзака цвета охры со всем необходимым на двоих на сутки, вскидываю лямку ТОЗ-34 на плече, выдыхаю протяжно, утираю лицо высыхающими руками. Капли дождя падают всё тише. Пользуясь паузой между ливнями, сунув руку в нагрудный карман тяжёлого плаща (это место не перестаёт меня удивлять даже шмотьём, чё уж говорить про погоду), я достаю беломор и, пару чирков коробка спичек спустя, закуриваю. Жадно припадая к перпендикулярно смятому мундштуку, я вдыхаю приятно оседающую и успокаивающую тяжесть, унимающую боль оголённых нервов, сравнимую с зубной. Прикончив папиросу, тушу её и выбрасываю, накидываю капюшон плаща, посильнее кутая торс, на котором под плащом аж целый свитер с хомутом, а под ним в свою очередь — майка-алкашка. Достав из карманов чёрные кожаные перчатки, я надеваю их и, выдохнув очередное облако пара, понимая, что шуметь больше не могу и горло не вывезет ор любимого, носимого под сердцем имени, бережно снимаю с плеча и беру в руки ТОЗ-34, проверяю, не завалился ли патрон и, поняв, что всё в порядке, вновь медленно оглянувшись по сторонам и прислушиваясь к инстинктам, двинул дальше медленно, методично и осторожно, ведь горло моё более не сможет шумом поисковых криков отпугивать зверьё...       Бережно пригибая растения и ступая настороженно, вслушиваясь в каждый едва слышный глухой плевок капель дождя, стекающих с ветки на ветку, да с самых высот деревьев, я внезапно застыл на месте. Ошарашенный, я сначала проглядел маршрут — всё было чисто и буквально из тех зарослей, где я сейчас стою, идёт тропинка... А метрах в пятнадцати — одноэтажная избушка, ладно хоть, не на курьих ножках. Бережно ступая по ровной, казалось бы, совсем не задетой дождём, абсолютно сухой тропинке, я приблизился к избе, где в маленьких окнах горел едва различимый огонёк. Тяжело вздохнув, заглянул внутрь и увидел любимую — узнал по силуэту. Сидит напротив печи, спинкою своей к окну, в панаме. Дровишки подкидывает. На огонь глядит.       Отстранившись, через плечо, да прямо на спину, закидываю ружьё и, сдёрнув перчатки, подхожу к стоящей рядом бочке, куда по карнизу стекала дождевая вода. Умеряя одышку и бьющую в крови вопящую усталость, вопреки всему, припав губами к холодной глади воды, я жадно хлебаю её, впитывая приятно-прохладную долгожданную влагу в пересохшем горле. Отстраняюсь, бережно лодочкой держа руки, черпаю воду и умываю лицо, голову, шею. Окончив водные процедуры, тяжело вздохнув, я разгибаюсь, снимаю капюшон и перекинув вновь через плечо, взяв в руки ружьё, разряжаю его, после чего, постучавшись, захожу внутрь избы к своей крошке, которая никак не реагирует на моё появление. Я сбагриваю, наконец-таки тяжеленный рюкзак и ружьё у входа, снимая сумку, где гайки перевязаны с белым бинтом — чтобы проще было находить безопасную дорогу и видеть траекторию броска, сбросив тяжеленный мерзко-мокрый плащ, оглядевшись во тьме, объявшей избу и глядя на тускло-рыжий язык огня в печи, и выдохнув протяжно, вижу пляску пламени в отражении ногтей любимой. Сняв наконец-таки кирзачи и лишившись, не стоит даже упоминать, насколько пропитанной п0том портянки, я бережно приблизился, шагая по скрипучему деревянному полу, к любимой, что уселась на козлиную шкуру и по-прежнему глядела в огонь, медленно моргая...       Подойдя со спины, я не удержался, обнял мёртвой хваткой, поцеловал шею, щёки, сквозь белоснежную рубашку плечики, ощущая приятное девичье тепло мягкого и нежно-ласкового тела, стискивая его и понимая, что ничего не в состоянии поделать с собою — понимая, что я весь мерзко-мёрзлый, ледяной фактически, а она, мой лучик света в этом тёмном царстве — единственное, что согревает душу мою...       — Нашёл... — шептал я, лобзая её, сходя с ума от любимого аромата волос и тепла тела в своих объятиях, продолжая болтать молниеносно, с паузами на поцелуи гладкой как шёлк, тёплой кожи, своими мокрыми холодными губами:       — Малыш... Котёночек... Мышоночек... Крошка... Чего ты добилась... Я люблю тебя, слышишь? Люблю... Плевать мне, да я не знаю имён и не заглядывался на остальных, и что? Что ты себе навыдумывала... Ты думаешь... Я вот... Увижу... Кого другую... Так сразу... И брошу тебя? Изменю? Дура... Дурашка... Я же люблю тебя... Люблю... Чего ты себе навыдумывала? Я твой... Твой и только твой... Отныне и навсегда... И ты моя... Вот... Сказала ты... Что не испытывала никогда... Не влюблялась... А я... Я вот... — тут зарывшись в океан каштановых волос, я дышал бешено от неистового сердцебиения и прижимался к любимой, продолжая:       —...а я влюблялся. Да, до тебя... И не врал, что никогда, как с тобой, у меня ни с кем не было... Я влюблялся трижды... Все разы безответно... Поэтому... Уже давно... Поставил крест, да смирился, что призрак лишний в мире живых... Понимаешь? А тут ты и... Я понял, какой же дурак я и дезертир — так предательски отчаиваться в самом себе... Когда есть такие прекрасные изумрудные глаза, обладательница которых обязана плакать только от счастья... А не от горя и уж тем более — не от надуманных пустых обид. Ну посмотри, куда ты нас завела, а? Елань одним словом, трясина... М? Я люблю тебя, Оля. Ты мой котёночек, которого я хочу прижать за пазуху и греть и защищать от грязи этого мира до последней капли крови...       Любимая наконец-таки улыбнулась и повернула ко мне голову. В языках огня я видел тёплую, согревающую по-родному улыбку и сияние очага взаимной любви в изумрудных глазах, отражающих огонь печи.       — Правда? — спросила обладательница самого прекрасного голоса на Земле       Я, глядя в глаза, коснулся её щеки своей рукою и, бережно гладя, произнёс:       — Правда...       Слёзки заблестели в изумруде.       — Я такая... Я... Я дура... А... А ты сюда пробирался... Из-за меня... Замёрз весь... А всё я просто надумала... Накрутила саму себя... тебя замучила... Прости... Прости, милый мой...       — Всё в порядке... любимая... — едва договорил я, как наши губы синхронно жадно сплелись, и мы в потёмках, едва добрались до кровати с её приятной мягкостью и теплом пледа, под которым наши тела спешно начали согреваться.       А печь всё продолжала трещать, пока за окном медленно рассеивались тучи и рыжее солнышко тускло освещая бревенчатые стены, уходило за горизонт...

***

      ...Я устал и выдохся, бродя по лесу, неустанно и иступлёно из последних сил думал о ней, о родной моей, о любимой. И не было "пошлости, звенящей пошлости". Только глазки изумрудно-любимые, смех звонкий, радостный и аромат волос, голос нежный, сердца стук и эта сокровенная правда о любви к панаме, о, этой заветной белоснежной панаме, которую я уже сквозь головокружение битый час молю встретить среди сочно-зелёных зарослей... Shiro Sagisu — Ritsuko https://youtu.be/aIwG_VEQWGQ       Поднимаю веки, облегчённо вздыхаю, улыбаясь — каштановое счастье лежит на моём торсе и глядит на меня радостными изумрудными глазками, барахтая ножками в воздухе и лёжа на животе.       — Доброе утро, любимая! — произношу я и жадно целую своё счастье, мёртвой хваткой прижимая её прекрасное нагое тело, зацеловывая гладкую как шёлк, чуть смугловатую кожу плечиков, шеи и багровеющую мордашку.       Яркое солнце блестит в стекле маленького окошка избы, по полу которой разбросана наша одежда. Я прижимаю к себе Олю, зарываюсь в её волосы и дышу их гипнотически приятным ароматом, медленно и нежно гладя длиннющий каштановый океан. Мы обнялись настолько крепко, что ощущаем сердцебиение наших нагих тел.       — Девочка... Не убегай так больше от меня... М? Ладно? — я поцеловал в щёку свою "девочку" которой всего лишь 25 годиков, а её загорелая фигура просто восхитительна...       Оленька рассмеялась — звонко, легко и счастливо.       — Лагерь без вожатой остался. Караул! — произношу я, любуясь изумрудами глаз в сиянии рассвета.       Оля ласкается, трясь о мою руку, своей щёчкой и, снова звонко захихикав, говорит:       — Я же всегда была невидимкой, как и ты! Да и кому до вожатой дело.       Не давая милой вернуться в хватку уныния, жадно целую её и, отстранившись томно глядя в её глаза, пока наши губы вновь удалились на сантиметровое расстояние друг от друга, произношу:       — До вожатой есть дело одному двадцатилетнему одинокому мальчику-невидимке, изгнанному из стаи... Мальчику этому есть дело до самых красивых на свете изумрудных глаз, которые любовью взгляда лечат все раны, и опалённые выгоревшие нервы заменяют на новые вопреки всему. Мальчику есть дело до прекрасного голоса этой самой вожатой, которая очень громко и звонко стонет, ахает и взвизгивает, когда весь лагерь спит...       Ольга опустила глазки, побагровела и нехотя добавила:       — Н-ну... Ну хватит... Перестань... Ты... Смущаешь... Засмущал меня.       Вытаращив глаза, смеясь от души, сказал:       — Да?! Я?! Смущаю!? После всего, что было?       Тут же мои руки схватили любимую за её прекрасную попу, отчего Оля взвизгнула, кажется, на весь лес, даже после всего, что было. Смачно шлёпнув шатенку, я бережно перевернул её, оказываясь сверху, успев произнести лишь:       — А этим ты меня не смущаешь ли, Оленька моя Дмитриевна?       После чего все возражения девушки утонули в сладком стоне удовольствия, как только мои губы впились в прекрасную грудь любимой, а наши тела уже набравшись пусть и небольшого, но опыта, сплелись воедино, становясь одним целым...

***

Anri — Last Summer Whisper https://youtu.be/SNq4zqTN_DQ       Сложив вещички у дерева, мы облокачиваемся о дуб и, соприкоснувшись головами, дремлем, держась за руки и переплетясь пальцами. Поют пташки, жаркое летнее солнце буквально ласкает уютом спокойного счастья.       Выдыхаю облегчённо и протяжно. Вернулось тепло, вернулось привычное лето, а если быть точнее — крайне непривычно-лёгкое. Такого счастья и подъёма сил я кажется с самого рождения своего не испытывал. Всегда были зависть, обида, ненависть и уныние, которые позже привели к паническим атакам, и длились они очень много тёмных лет, вперемешку с бессонницей и убитым аппетитом, ведомый я был в это тёмное время абсолютно сатанинской жаждой самоуничтожения, дезертировать из самой жизни, оправдываясь злом, которое сам в себе и разжигаю. Расшибиться насмерть мухой о стекло, абсолютно на всё махнуть рукою и отправиться на тот свет, где ждёт награда. А теперь...       Я поднял глаза с удивительной синхронностью с ней, и увидел напротив изумрудные океаны, в которых утонул, опьянённый вином из искр бабочек в животе, абсолютно всё плохое, весь этот стылый, стремящийся тщетно контратаковать остаток копоти прежних чернейших дней, смывает с меня оставшийся негатив, главный из которых — загнанное в угол, по сравнению с былым, ничтожное, но, тем не менее, очень тревожное скопление панического ожидания удара судьбы под дых, ведь тяжело порою довериться, протянуть руку и вкусить счастье, которого так давно ждал и в битве за которое победил. До сих пор какая-то мелочно-животная составляющая пищит как комар, тщетно требуя ото всего отгородиться, дабы не попасть в западню комфорта очень долгожданного, приятного и прекрасного, однако изношенные нервы уже привыкли к варке в мясорубке. Сейчас же, как это не странно — но изо всех сил сам себя убеждаю, что всё это счастье, вся эта светлая полоса вокруг — более чем заслужена мною и потому — прах вечного ожидания подвоха надо отпустить. Вдохнуть воздух, выдохнуть и улыбнуться своему счастью, которое я заслужил, и всё до мелочей, вывернутое наизнанку прошлое — тому подтверждение, неопровержимое доказательство чистоты совести пред собою и всем остальным, вышним. Вытравливая из души какие-то осколки былой грязи, о которые совсем чутка да изредка, но всё же режешься, я улыбнулся и полный заслуженного отдыха, открыл свои душу сердце и разум. Стало спокойно, счастливо и легко. Я победил тьму в себе и заслужил награду, а потому — знаю, что...

...всё было, есть и будет хо-ро-шо!

      Улыбнувшись, притягиваю к себе свою любимую и жадно вкушаю её прекрасные, нежные тёплые губы, обнимая мёртвой хваткой тело любимой, чья душа теперь неотрывная часть меня...

***

Pierre Bachelet — Un homme simple https://youtu.be/hEglIo2utbs       Мы смаковали последние сто метров — финишная прямая до входа в лагерь.       Переплетённые пальцы стиснули друг друга крепче. Не выдержав, остановились синхронно — точно развернулись друг к другу лицом, а Оленька, моя прекрасная Оленька, подняв глазки на повязанный на моей тельняшке красный пионерский галстук, всё пальчиками теребила его, расправляла тельняшку в плечах, краснела и бубнила:       — Не представляешь... Ты... Ты не представляешь... Как много для меня значишь... Ты... — девочка, настоящая девочка, хоть и чином повыше, глядела на меня снизу-вверх пронзительно-ласково и нежно.       Я приобнял Олю за талию, притянул к себе, отчего девушка покраснела смущённо и отвела изумрудные, хитрющие и довольные-предовольные глазки в сторону. Девушка стала наматывать локоны своих каштановых волос на свои пальчики и глядеть в сторонку, молча краснея. Мои губы коснулись лба девушки, её щечек, шеи, а стоило мне отстраниться, как вместо тысячи слов, Оля выбрала главное, сказав:       — Я люблю тебя...       — И я тебя люблю солнышко моё, кошечка моя каштановая, счастье моё зеленоглазое...       Мы сплелись в поцелуе — таком жадном и ненасытном, и лишь приглушённый скрип лагерных ворот вдалеке, за поворотом, вынудил прерваться. А пауза ожидания, казалось бы, длилась вечность, поскольку нам зубодробительным мучением несправедливо пришлось расстаться до платонически-натянутых деловых отношений до вечера, до такого спасительного вечера, где родная летняя тьма и звёздное небо вновь объединит нас под прекрасно сияющим небосводом и пускай снова будет этот её смешной нелепый дихлофос, пускай она опять взвизгнет счастливо, а потом будет краснеть, мяться и оглядываться по сторонам, будто веря, что до двух одиночеств, объединившихся в симбиотическом счастье, кому-то да есть дело.       Конечно, из-за ворот вышла Славя. Конечно, мы уже не обнимались, не целовались, не держались за руку. Рутинно чеканила уже никакой не "каштановый котёночек", а вполне себе скучная и обычная Ольга Дмитриевна, похвалы мне — пионеру, спасшему, её заблудившуюся. Вспоминая завтрак ещё там, в объятиях и защите леса, тушёнка с хлебом, да термос, не могу не отметить наше одинаковое мнение по поводу леса — я сколько по нему не бродил, всё, казалось бы, истоптал, а избу вижу впервые, как и Оля. Да и дорога обратно... Собственно, счастливо было неимоверно, а теперь надо только лишь дождаться вечера...       Была внезапная линейка, где прилюдно меня хвалила Ольга Дмитриевна, на которую плевать, а глубоко-глубоко в избе среди непролазных чащ и непрошибаемых стен дикого леса, лежала на моём торсе звонко хихикающая шатенка с очаровательными изумрудными глазами и хрупким станом. Где-то там и осталось позади всё моё прошлое, досконально изученное мною во время заунывного гниения рефлексиями. Теперь же осталась только дорога вперёд, заслуженное счастье уже объяло меня и из тягот — смешные мелочи: дождаться вечера.       Об этом я думал, пока стоял во главе строя, и мне аплодировали, и Дмитриевна улыбалась, сияя глазками так, как может только моя Оленька...       С работы в столовке мне дали отгул, снарягу я отнёс на склад, где очень заинтересованно и настойчиво меня рассматривали голубые океаны глаз Славяны, но я пресекал это на корню, действуя максимально сухо. Делать мне было нечего! И только случайно, проходя мимо административного корпуса, я пересёкся с выпорхнувшей оттуда, Дмитриевной. Мы с мгновение посмотрели друг на друга, моргнули... ...и вот уже едва смеряя одышку, я прижимаю любимую к стене сзади этого же административного здания, целую жадно и, услышав скрип двери, в затуманенном пьяным счастьем сознании слышу, как прочистив горло и оправив одежду, Ольга Дмитриевна отстранившись, сообщает:       — Героический пионер! Ты почему дисциплину хулиганишь? По всему лагерю тихий час! А ну-ка марш в домик!       Некто хлопнувший дверью, оказалась Виола. Пришла на голос подруги и, поглядев медленно на меня, да на Дмитриевну, хмыкнула, сказав:       — Вот так пара... Голубки, совет вам да любовь.       Мы с Олей вновь сплелись губами, да только остановились, услышав от медсестры:       — Вы бы правда в домик шли — вожатой день не было, проверка же идёт. Ну ты чего, Оль, о возлюбленном своём всё думала, пока на совещании были?       Едва не держась за руки, совершенно мимолётным калейдоскопом сдерживаемого желания, мы добираемся до заветного домика среди сирени, один из лепестков которой всё же срывает ветром, и он ложится на океан гипнотически приятно пахнущих каштановых волос, отчего я застываю и завороженно смотрю на вопросительное личико Оленьки. Губки приоткрыты, щёчки румяны, глазки пьяной от предвкушения душой, смотрят в мою и на лёгкой чёлке видны сиреневые лепестки. Не оглядываясь, наплевав на всё и полностью убивая в себе рефлексию, жадно целую любимую снаружи домика, внутри лагеря, средь бела дня, зная что многие ещё не спят, а ещё большие — специально прогуливают тайком, играясь в разведчиков в этот тихий час.       Ну а я что? В тихий час надо что? Спать! Ну вот щас как с вожатой перепоспим...       Я взял любимую на руки, ногою выбил дверь, внёс Ольгу на кровать и спустя несколько минут жадных поцелуев, когда мои зубы уже собирались было потянуть красный галстук с вожатой, нас током пробил нарастающий шум шагов.       Ольга распахнутыми изумрудными глазами встретилась с моим пьяным от любви взором и проронила лишь:       — Славя.       К моменту, когда дверь распахнулась, мы сидели с Ольгой Дмитриевной за столом и пили кофе с пряниками. Кофе уже без бальзамчика, бля... Короче, просидел я за скучной болтовнёй весь тихий час, после которого у всех, включая Ольгу Дмитриевну — "Дела, дела..."       Раздосадованный и неудовлетворённый, выйдя на крылечко, я вздохнул шумно да протяжно выдохнул.       Славя остановилась и, обернувшись, спросила:       — Ты чего? Очень странно выглядишь, тебя кто-то обидел?       Я сжал губы — потому что за моей спиной любимая закрывала дверь домика на ключ, который только у неё.       — Чего молчишь? Устал? — спросила Славя ещё раз, заглядывая в глаза.       Я посмотрел, тяжело дыша, раздражённо в эти голубые глазки и, дабы прекратить нелепое молчание, сел на крылечко домика. Подул ветер, неся лепестки сирени, один из которых я поймал и вдохнул его аромат. Ольга Дмитриевна села в шезлонг уже беспокойно стреляя в меня глазками, кабы прогоняя, хоть и видно, как тяжело ей даётся подавать такие знаки мне любимому.       Я отстранился от сирени, зажатой пальцами и, глянув на любопытную Славю справа и на почти закипающую Ольгу Дмитриевну напротив в шезлонге, начал:       — Чуешь? Чуешь? Сирень, девочка... Я люблю запах сирени по утрам! Однажды я, участвуя в жизни колхоза 12 часов кряду, сажал сирень. Когда я закончил, то вернулся лишь долгое временя спустя на то самое место. Вся небольшая аллея из кустарников была пропитана ею. Такой знаешь... Нежный неописуемый аромат... Сирени... Я люблю запах сирени по утрам. Это аромат... — я посмотрел на Ольгу Дмитриевну, которая едва прикрыла личико рукой, всем своим видом говоря:

"Как же с тобой тяжело"

      — Я люблю запах сирени по утрам. Это запах... Победы... — договорил я и, встав, чуть было не вложил лепесток в каштановый океан.       Вспоминая про заначку свою, заначечку, я направился в старый лагерь за самогоном и папиросами и ухмыльнулся, услышав за спиной беспокойный нежный голос Славяны:       — Ольга Дмитриевна... Как думаете... Я ему нравлюсь?       И ответ громогласный, от которого ударная волна ревности успевает обежать земной шар триста раз в секунду, а где-то начинает икать котёнок:       — У ТЕБЯ ЧЕМ ГОЛОВА ЗАБИТА, ЯСЕНЕВА?! Я В ТВОЁМ ВОЗРАСТЕ...

***

Joe Dassin — A toi https://youtu.be/TxAAB58nNLs       В уже такой сладко-предвкушаемой ночной тьме, скрипнула заветная дверь и, спустя каких-то пару мгновений, я уже подхватил на руки и закружил свою любовь, улыбаясь. Зачарованно глядя в изумрудные глазки, я упивался её смехом и скоро послушно опустил свою крошку, не дав ей испуганно заозираться по сторонам, и зацеловал жадно, смакуя мгновение полумрака перед тем, как опустить веки, прижать любимое тело, углубить поцелуй и застыть в этой блаженной, по-внеземному светлой и долгожданной, расслабляющей и счастливой вечности. Но тут я нехотя отстранился и мы, взявшись за руки, всё-таки отправились на обход лагеря.       Он был прекрасен в лунном серебристом сумраке чёрных небес с блёстками звёздок и от прохладного ветра, напоминанием выла осень, и ещё откуда-то из подсознания что-то страшное и лживое напомнило о том, что я вообще-то в "Совёнок" попал и не отсюда. Да только нихрена меня отсюда не забирает, от и до, прокопошившись как НКВДшник в собственном прошлом и в прожитом времени здесь, в Совёнке, как не менял угол обзора — мнения не поменял, объективная истина глаголила, что это счастливое место — моё воздаяние за все страдания. А поскольку я здесь тоже не как сыр в масле катаюсь, то и убеждённость, что награда моя меня ждёт на том свете, осталось прежним. Только нету горя больше. Есть одно большое, вселенское большущее счастье. У счастья этого очаровательные изумрудные глаза, гладкая как шёлк и слегка смуглая кожа, аккуратный как у котёнка носик, великолепное тело, тёплые и манящие розовые губы, завораживающе хрустально-приятный голосок и ещё нежная душа, слившаяся с моею, изрезанной, выжженной, изрубцованной, со шрамами горького опыта.       Скованные одной цепью, мы нашли дорожки к душам друг друга и сейчас нам заслуженно безгрешно, счастливо и легко. Ольга кладёт голову выше моей руки. Я живу, впервые за долгое время, оживаю. Прощаюсь, отпускаю прошлое, в рефлексиях по которому я гнил и подыхал унынием, вызванным ностальгией. Отныне я мчался выпущенной пулей вперёд в заслуженное счастье, куда большее, чем то, которое по праву умиротворением и спокойствием, бальзамом залечило раны мои. Я прерываю молчание, счастливо улыбаясь от кислорода, который насытил каждую клеточку крови этим освежающе-прохладным воздухом уютной, спокойной и безопасной, безгрешной и по-душевному атмосферной светлой летней ночью:       — Прости, малыш. Вроде уже и обо всём поговорили, а просто отмалчиваться...       — Это ничего. С тобой мне и помолчать очень хорошо... Пионер мой героический...       Я бережно снимаю белую панаму и, крепко держа ту в руках, целую макушку любимой, а затем вновь надеваю её на девушку.       Снова светлячки, пищат комары... Стоп!       — Милая, сегодня без дихлофоса?       Ольга, прикусив губку, сказала нехотя:       — Ну... Ты же запротестовал... Какой ты у меня всё-таки... — она вздохнула счастливо и, обняв двумя руками меня под локоть, поглядела пронзительно в глаза, как только она одна на всём белом свете умеет... ...и договорила, с блеском изумрудных глаз в тёплом уютном мягком свете фонарного столба:       — Какой же ты у меня...Романтиииик! — после чего заулыбалась и довольно и нежно потёрлась о мою руку щекой.       — А ты что же... Если хочешь, то давай вернёмся       — Ну уж нет! — запротестовала любимая, и в этом протесте ещё оставались эти смешные, такие нелепые нотки "Ольги Дмитриевны", лагерной вожатой, бездушно-картонной, как казалось раньше...       Любимая продолжила:       — "С кем поведёшься, от того и наберёшься"! Вот!       Я улыбнулся и поцеловал любимую в висок. Мы даже не шли уже, а плыли по невидимому океану спокойствия, сквозь уютный сумрак летней ночи, такой освежающе-приятной, порывами прохладного ветра заставляющей любимую прижиматься ко мне, своим нежным тёплым телом, даже без намёка на холод.

***

      Оказавшись в уютном свежем тепле проветренного домика, спустя небольшой ужин и сладкий чай с молоком, в тёмно-синем сумраке наши силуэты, наконец-то слились воедино, и губы целовали жадно и долго, отдаваясь целиком долгожданной и спасительной любви... The Doors — The Crystal Ship https://youtu.be/GKa1W4a_5mI Before you slip into unconsciousness I'd like to have another kiss Another flashing chance at bliss Another kiss, another kiss       Зацеловывая жадно шею стонущей в моих объятиях любимой, я во тьме опущенных век вспоминал её манящую неприступность при свете дня, вспоминал горечь одиночества и изгнания из стаи и тем счастливее, легче и радостнее было мне сейчас, отдаваться без остатка, нежному ласковому свету преданной и чистой, целомудренной любви. The days are bright and filled with pain Enclose me in your gentle rain The time you ran was too insane We'll meet again, we'll meet again       — Я люблю тебя, Оля... Оленька... Оленька... Моя... Моя кошечка зелёноглазая... Счастье моё... Я так тебя люблю... — в блаженстве произносил я, жадно целуя стонущую любимую.       Прошли мимо, канули в небытие все неначатые, задушенные в корне терзания нервов, убитая гордыня и жажда некоего понта, выпендрёжа в виде наличия девушки, ибо трижды разбитое сердце моё уже неспособно любить. Только вот любовь именно бессмертная, душевная, светлая, лёгкая и вечная объединяла нас воедино... Oh, tell me where your freedom lies The streets are fields that never die Deliver me from reasons why You'd rather cry, I'd rather fly       Похоть и грязь оскабленного задроченого одиночества, гордыня, рвущая на части унынием и ненавистью — всё это осталось лишь шрамами, свидетельствами победы любви, вечной и неугасаемой, над злом внутри. The crystal ship is being filled A thousand girls, a thousand thrills A million ways to spend your time When we get back, I'll drop a line Tsuchie — Thank You https://youtu.be/MMn-c17y-Zs       ...Мы прервались лишь в предрассветном сумраке и мёртвой хваткой обняли друг друга. Я зацеловывал её и понимал, что гиперболизированные ощущения, тысячи неудач, три неразделённые любви, оскаленное одиночество и животная, полная гордыни, жажда понтоваться возмездием, хождение по борделям, с которым я завязал, принцип "поматросить и бросить", а также стиль жизни Поручика Ржевского — всё это дерьмо, грязь подноготная, вся эта кровавая грязь, которую я победил и заборол, от которой остались шрамы...

...совершенно, абсолютно точно стоила того! Стоила того, чтобы сквозь сухое, пресное, пустое хождение в леденящей пустоши одиночества, коим стала моя жизнь... Вся пережитая боль, паническая выжигающая тотальная сумасшедшая мясорубка уныния и отчаяния... Всё это стоило того — чтобы вопреки всем понтам встретить мою Оленьку... Молодую и непорочную, нежную и ласковую, преданную как пёс, бесконечно мою...

      Мягкое бархатное одеяло сна обняло моё сознание, и последнее, что помню — как уткнулся во взъерошенные каштановые волосы, вдохнул их аромат, стиснул спящую на мне любимую, а расцарапанная спина наконец-таки перестала щипать...