It's all just a dream?

Луз наклонилась над раковиной. Сдавливающий глотку кашель накрыл ее, а в легких словно что-то зажило, и Носеда не могла избавиться от чувства тотальной беспомощности перед наступившим недугом. Она откашляла несколько белоснежных лепестков и вытерла рот — не так ей представлялись ее будни. Когда приступ закончился, Луз выдохнула и заметила, как ее пальцы дрожат, вцепившись в края раковины. Но стоило ей посмотреть в зеркало, как ее накрыла новая паника. Она увидела, как ее вспотевший лоб приклеил к себе волосы, но что самое главное — из ушей показались зеленоватые отростки растения и мелкие листочки, прикрепленные к ним. — А это что еще такое? Я будто ходячая цветочная клумба! В порыве испуга и замешательства Луз нашла ножницы и отрезала торчащие побеги ромашек. Она села на пол и заплакала, совсем сбившись с толку. Ей было так плохо и неприятно — впервые в жизни она поверила во что-то из ряда вон выходящее, в болезнь, при которой внутри по непонятным причинам прорастали цветы. — Это началось с тех пор как я поняла, что влюблена в Эмити, — беспорядочно рассудила она, тревожно вгрызаясь в ногти. — Но чем оно вызвано? Не уж-то моими чувствами к ней? Луз утерла слезы, потому что в комнату вошла Камилла. Она опустилась на кровать рядом с ней и с каким-то чутким вниманием оглядела лицо. — Ты плакала? Почему ты такая бледная, тебе плохо? — Возможно, да. Мам, а что означают ромашки? Камилла выпрямилась и в беспокойстве задумалась, обводя дочь своими карими глазами. Здесь явно было что-то не то. Но Луз вряд ли так просто скажет. — Знаешь, я где-то слышала или читала, что ромашки значат искренность и чистоту намерений, что, даря кому-нибудь ромашки, человек выражает свою симпатию. А что? — Ничего, всего лишь стало интересно. Могу я съесть что-нибудь жидкое на ужин? Мне трудно в последнее время жевать. И эти слова были ложью. Цветы, растущие внутри Луз мешали ей есть твердую пищу и пропускали через себя только каши и супы, но никак не макароны или пиццу. А жаль, Луз любила пиццу… После непродолжительного дождя выглянуло весеннее солнце, и Луз сидела на качели, а Эмити раскачивалась возле нее. Наблюдая за ней, за ее улыбкой и взлетающими в воздух волосами, Луз почувствовала внезапную грусть, потому что знала, что их любви не суждено свершиться — они были просто друзьями. И от этой накрывшей ее печали она ощутила потерянность, то, как ромашковый лист задел трахею, а стебель, давно обившийся вокруг сердца вдруг сдавил его, вызвав ту самую невыносимую боль, и заставив Луз согнуться пополам, хватаясь за тяжело вздымавшуюся грудь и кашлять, кашлять, кашлять… Эмити перестала качаться и в смятении посмотрела на подругу, взволнованно размышляя над тем, как бы ей помочь. Она не думала, что ее кашель будет настолько сильным и пугающим. Встав с качели она увидела, как Луз откашливала белые лепестки, что стремительно падали на землю, но Эмити еще больше удивилась, когда Луз выкашляла целый бутон ромашки. Самой настоящей, в местах покрытой слизью, ромашки. — Да тебе в больницу надо, немедленно! — Скоро все пройдет… — Луз, это же ненормально! Позволь мне тебя отвезти… — Оставь это! — внезапно вскочив с качели, закричала Луз. — Ты даже не представляешь, почему такое происходит. На глазах Луз выступили слезы, и она еле контролировала эмоции, переполняющие ее и только усиливающиеся из-за растений, творящих немыслимое внутри ее организма. Эмити замельтешила и прислушалась — сердце ее в тревоге быстро заколотилось. — Ну так расскажи, почему! — она тоже начинала плакать, едва понимая положение Носеды. Дыхание Луз дважды прерывалось в порыве сказать, и колени неожиданно ослабли от бушующего в животе урагана. Листочки ромашек трепетали, и каждое их микродвижение девушка смутно ощущала всем телом. Она металась между «скажи» и «промолчи», но с того момента не прошло и двух секунд — настолько замедлилось время в сознании, пока Луз колебалась сообщить обо всем в невыносимых страданиях. — Это случается со мной каждый день, и с каждым разом все хуже, а все лишь потому, что я, черт возьми, влюблена в тебя, Эмити! — голос ее сорвался, прерываемый тягостным молчанием. Эмити будто остолбенела, не веря своим ушам, а Луз в это время ощутила, как тугой узел из толстого стебля завязался у нее где-то внизу живота. Каждая секунда, проведенная в ожидании ответа, терзала ее, но реакция Эмити показалась ей неоднозначной, как если бы она старательно переваривала услышанное, пытаясь поверить. Не желая больше ждать, Луз продолжила говорить: — Я влюблена в тебя, и это чувство сильнее боли, что я испытываю. Мы всегда были близкими подругами, и мне и в голову не приходило, что я когда-либо смогу ощутить что-то подобное, но ты, ты лишила меня сна, и я проводила свои ночи мечтая о тебе, храня в памяти каждое прикосновение, каждый взгляд или когда-то сказанное слово! Один лишь твой образ заставлял меня расплываться в блаженной улыбке и снова, снова и снова ждать новой встречи; ты и подумать не могла, как это снесло мне крышу — ты сделала меня безумной, и я больше не могу не говорить об этом, ибо каждый сдержанный импульс отравляет меня, а каждая твоя проблема проживается мною как моя собственная! — Луз… — Поверь, несмотря на всевозможные попытки, у меня не получается избавиться от этого, я бессильна перед этой сердечной склонностью. — Луз, остановись. Носеда умолкла, затаив и без того затрудненное дыхание. Ее глаза были направлены на Эмити; она хваталась за любую соломинку, пытаясь угадать, что думает ее подруга. — Луз, я сильно ошеломлена, и если ты продолжишь, то я не выдержу. Поверь, ты мне нравишься, но не в том плане, на который рассчитываешь, и мне бы хотелось обрадовать и успокоить тебя, оправдать все надежды, но я не думаю… я не думаю, что могу встречаться с тобой. И ты внезапно пугаешь меня, а потом говоришь мне все это… как я могу на это повлиять? Мне не изменить твоих чувств, а тебе не влюбить меня в себя по взмаху волшебной палочки, потому что этот мир устроен куда сложнее, чем ты думаешь. Дай мне помочь тебе, я отвезу тебя в больницу или вызову скорую, только не молчи так настороженно, пожалуйста. — Я так и думала, — разочаровано произнесла Луз, покачав головой и вытерев слезы. Сердце неотступно ныло. — Я знала, что мы не сможем быть вместе, но все равно сказала! Как же это глупо! — Луз, мы все еще друзья, не отдаляйся от меня лишь потому, что я не ответила тебе взаимностью. — Уже поздно что-либо менять, — уныло прошептав, Луз бросилась бегом подальше от Эмити, подальше от этого места и своих чувств. Но они, как луна в ночном небе, продолжали неотрывно гнаться за ней, и Носеда ощутила, что в этой гонке ей не выиграть, но продолжала бежать все дальше и дальше, даже не стараясь вновь утереть слезы, что мелкими ручьями бежали по ее щекам. Добежав до дома, она поднялась наверх и стрелой влетела в свою комнату, кинувшись на кровать. Закрыв рот подушкой, она издала пронзительный крик, однако ей не стало легче: к горлу подступила тошнота. Она рванулась в уборную и ее вырвало в унитаз — каша из ромашек комками падала на дно. — Я явно скоро умру, — проговорила вслух Луз и нервно рассмеялась — уж лучше умереть, чем терпеть все это. Болезнь Луз развилась так далеко, что она лишь гадала, возможно ли это остановить или вовсе искоренить. Но пока она не видела крови во рту, смерть ей не грозила, и это оставляло ее в томлении и раздумьях о сказанном Эмити. Ей показалось, что спасет ее только чудо.