Aide moi, aime moi / Помоги мне, люби меня

Темнота. Головокружение, тахикардия, тошнота. Темнота. Нет, не здесь, не сейчас. Вдох. Выдох. Звон колокольчика над входной дверью. Открой глаза. – Добрый день! – приветливый голос с приятной хрипотцой, но как сквозь вату. Давай, дыши, пока никто не заметил. – Здравствуйте, добро пожаловать, – вот, отлично, улыбайся. Таблетка в сумке, обслужи клиента, выпей лекарство, может, в этот раз поможет, – Что будете заказывать? Он наконец поднял взгляд и несколько раз моргнул, фокусируясь на лице гостя. Красивом лице, даже слишком. Правильные черты лица, легкий загар. Глаза такие… Это что, линзы? – Капучино с корицей, пожалуйста. С собой. Оплачу картой. – лёгкая улыбка, будто отрепетированная, но касается глаз. Таких голубых, ни облачка, яркие, будто сияют. Антон подвис на секунду, сосредоточился, по привычке сканируя сияющую красоту перед собой. Кивнув сам себе, понял, что запомнил. – Да, конечно! – подскочил, будто заново вспоминая, как работает терминал, – Вот, можете прикладывать. Присаживайтесь, я принесу, – стараясь не смотреть на незнакомца и не вслушиваться в приятный тембр прозвучавшей благодарности, Антон отворачивается к кофе-машине, набирая нужную порцию для шота эспрессо. Ему нравится готовить кофе. Да, двенадцатичасовые смены выматывают, но до конца лета всего-ничего, и он ударился в работу, чтобы подкопить денег перед учебой — учится очно, и полные рабочие дни сможет себе позволить только на выходных и каникулах. В будни только 3 дня в неделю. Этого должно хватить и для поддержания баланса на карте, и на возможность переодически высыпаться. Хотя с этим, конечно, сложно. Отрывая деревянную палочку от стакана с напитком, Антон критично осмотрел получившийся латте-арт. Или капучино-арт? Хотя это, вроде, устойчивый профессиональный термин… Белое облако на коричневой пенке. Глупость какая, нет там облаков. Чистые голубые глаза. Он вздыхает, быстро запивает таблетку водой, берет стаканчик и ищет глазами мужчину. Тот сидит у окна в полупустом зале и смотрит в окно, но взгляд расфокусированный, в одну точку — задумался о чём-то. Стаканчик Антон несёт медленно, стараясь идти как можно тише, чтобы успеть незаметно рассмотреть эти глаза. Нет, облако на пенке не зря — небо в глазах больше не ясное, чистый цвет задет беспокойством. – Капучино с корицей, пожалуйста. Крышечку и салфетку можете взять у стойки. Мужчина резко развернулся и уставился на стакан, рассматривая рисунок. Улыбнулся в этот раз чуть сильнее, чем в первый раз, и Антон не смог пропустить ямочки. – Очень красиво, спасибо, – он внимательно посмотрел на высокого парня перед собой, глядел прямо в глаза, будто ожидая чего-то. – Надеюсь, на вкус тоже ничего, – Антон неловко усмехнулся, размышляя, будет ли уместно завязать разговор. Помолчав еще несколько секунд, понял, что ничего, как обычно, не придумает, а позориться не хотелось, когда прямо перед ним небо прояснилось и взгляд остался таким же внимательным, даже улыбка не спала. – Хорошего вам дня, до свидания. Он осторожно развернулся, чтобы по привычке ничего вокруг не снести, и как можно спокойнее подошёл обратно к стойке. Тяжело вздохнул, плюхаясь на излюбленную табуретку, и достал потрёпанный тяжеловатый кожаный блокнот с нижней полки, с карандашом, вложенным внутрь рядом с последним рисунком. Он решил побыстрее сделать набросок, пока новые посетители и кофейная суета не затуманили образ красивого мужчины, который уже начал оживать под карандашом. Нерешительно приподняв глаза из своего укрытия, он сразу же столкнулся взглядом с посетителем, который почему-то так и не сдвинулся с места, держа стаканчик в руках, хотя напиток брал с собой. Странно. Антон поспешно отвернулся и принялся быстрее выводить глаза и линию носа карандашом, наслаждаясь минутами тишины. Тишина была, конечно, недолгой: он даже не понял, что нарушило её раньше, ненавязчивый колокольчик — спасибо владельцу кофейни, что он не бьет по мозгам, хотя Антон только недавно отучился дёргаться на каждый резкий перезвон — или радостное «Антоша!» влетевшей, аки ураган, раскрасневшейся от бега девушки. – Я успела, мы спасены! – добавила она уже тише, подлетая к стойке и сжимая Антона в крепких объятиях со спины, – Завтра привезут зёрна, этот их новый логист — полный придурок, но я им там устроила. Ой, а ты чего там рисуешь? – выпалила она, пытаясь выхватить блокнот, но Антон успел захлопнуть его и задвинуть подальше вглубь стойки, пряча под свёрнутыми картонными пакетами. – Окс, я счастлив, ты — герой дня, но попробуй не задушить бариста, а то зёрна некому будет молоть, – легко посмеиваясь, ответил он, поднимаясь с табуретки и аккуратно убирая со своей шеи руки девушки. – Да сегодня же владелец приезжает, я тебе говорила. Вдруг проверит подсобку, а там почти пусто уже. Он тогда и бариста, и любимую управляющую задушит, — добавила Оксана и отвернулась, чтобы убрать документы в выдвижной ящик. – Не планировал проверять подсобку, но спасибо за идею, любимая управляющая. В уже знакомом голосе из-за спины Антона отчетливо слышалась улыбка, но разворачиваться тот не спешил, только озадаченно уставился на Оксану, которая замерла на месте и смотрела округлившимися глазами за плечо парня. Отмерла через секунду, тоже узнав и голос, и, как оказалось, его обладателя. – Арсений Сергеевич! Чего же вы мне даже не позвонили! – и кинулась со своими объятиями теперь к новой жертве. Жертва заразительно засмеялась, легко приобнимая девушку в ответ, и перевела взгляд на недоумевающего Антона. – Сюрприз хотел сделать. Я тебе тоже очень рад, – ответил Арсений Сергеевич, всё ещё посмеиваясь, – А это, видимо, тот самый Антоша, о котором ты мне весь месяц твердила? – Да, Арсений Сергеевич, Антоша — лучший бариста, капучино у него — сказка, даже учить почти не пришлось. Впахивает, как робот, не жалуется никогда. Уборщице помогает, мусор сам выносит — она ему даже спасибо не говорит, представляете, а он продолжает, хотя я его отговариваю, – затараторила она. А Антон пытался понять, от чего ему сейчас стоит офигевать: оттого, что прекрасный незнакомец — это владелец заведения и, выходит, его работодатель, или от явного отсутствия у Оксаны попыток придерживаться субординации. Так ничего и не решив, и признав при этом, что отмолчаться тут не выйдет, он вздохнул и решил ответить хотя бы на последний факт, озвученный управляющей. – Она устает, у неё дети маленькие. Мне не сложно совсем, – медленно проговорил всё ещё растерянный, но начавший въезжать Антон. Да, вот он, тот самый владелец, который все лето провел в Австралии и вёл дела в кофейне удаленно, взвалив рутину на хрупкие плечи Оксаны. А она и рада, в целом. Антон себе совсем не так его представлял — этот какой-то молодой, ему не дашь больше тридцати, а кофейня тут, как он понял, давно. Интересно, он её прям сам открыл? Он не помнил разговоров о перепродаже этого заведения, услышал бы от ребят, работающих тут, наверное. Это когда же он успел? – А ты откуда знаешь? Она же тебе кроме “подвинься” ничего не говорит, – недоверчиво протянула Оксана. – У неё их фотография на заставке телефона. И браслетики из бисера на руке. Нелепые такие, явно ребёнок делал. – Антон ответил совсем тихо, полушёпотом, будто оправдываясь, и потупил взгляд. Он не любил так много разговаривать при посторонних, и не любил из-за такого становиться объектом их внимания. В такие моменты он особенно проклинал свой рост — сразу хотелось стать меньше, незаметнее. – О господи, этот твой цепкий взгляд художника, конечно, – рассмеялась она, – Да, я заметила, что ты её нарисовал. Польстил ты ей, конечно! – Я просто люблю рисовать людей, – так же тихо, но с железной уверенностью выпалил он, угрюмо уставившись на Оксану, которая, видимо, в силу своего простодушия решила окончательно загубить впечатление о нём у работодателя. «Зря я это сказал, не надо было объяснять. Теперь будут думать, что я сталкер. Еще и перегрузил информацией опять, лучше бы молчал. Надо тему перевести», – подумал он, соображая, как бы эту нелепость нейтрализовать, – «Кажется, стоит нормально представиться. Не будет же он меня Антошей называть, в самом-то деле»… – Я Антон, Арсений Сергеевич. Очень рад с вами познакомиться, — представился Шастун и медленно поднял взгляд, боясь столкнуться с презрительными тучами в небесных глазах. – Взаимно, Антон. И мне приятно, спасибо, что так хорошо здесь всё поддерживали в моё отсутствие. Вы молодцы, – обращался он уже к обоим, к счастью парня, не задерживая на нём внимания, и Оксана сразу довольно заулыбалась, – Помогать с уборкой совсем необязательно, это же не ваша работа. Если посетителей нет, занимайтесь своими делами. Ты же студент, Антон? – парень медленно кивнул, прикидывая, в дедукции дело или в болтливости Оксаны, – Ну вот, скоро учеба начинается. Мы наймем на днях ещё человека три, чтобы вас тут всегда было хотя бы двое. С сентября, конечно, народу поприбавится, тут же университет в двух шагах. Оксан, звони Зое, если она нужна чаще — я достаточно ей плачу. Неловкая для Антона сцена завершилась тёплым прощанием и завершением рабочего дня. Арсений Сергеевич предложил ребятам остаться, поболтать за чаем и умять законно полагавшиеся персоналу десерты и выпечку, которые полагалось списать сегодня вечером. За порядками в кофейне следили тщательно, поэтому ни хлеб, ни круассаны, ни десерты не задерживались за прилавком дольше суток, хотя на вкус всё ещё были прекрасны. Оставалось что-то довольно редко, но сегодня посетителей было рекордно мало, поэтому им было, чем поживиться. Антон вежливо отказался, удивив Оксану — обычно они не меньше получаса после закрытия проводили за разговорами, не торопясь закрывать кафе — слишком уставали и, получив законное на то право, с удовольствием экономили телодвижения. Хоть день и выдался довольно спокойным, его порядком вымотал и внезапный панический приступ, и встреча с владельцем кофейни — слишком уж он какой-то… Слишком. Нужно переварить в одиночестве. Едва найдя свободное место в трамвае — десятый час, конец лета, Петербург кипел жизнью — он достал из рюкзака заботливо захваченный перед выходом с работы блокнот и как раз успел закончить набросок, когда подъехал к своей остановке. Он почти никогда не подписывал черновики или торопливые скетчи на ходу, только уже на холстах, с которыми, впрочем, не имел дела уже несколько месяцев из-за нехватки времени. Но сейчас подпись сама собой вылилась на бумагу карандашными линиями.

« Bel homme avec les yeux comme le ciel. »

Уже в комнате, быстро поздоровавшись с Димой, который, кажется, собирался поболтать, Антон сказал только, что всё хорошо и он устал, завёл будильник, по-быстрому метнулся почистить зубы и переодеться — всегда только в уборной подальше от чужих глаз, о бинтах и порезах никто не должен был узнать — и сразу завалился в кровать. Завтра нужно идти на пары, начинается учебный год. Он успел заметить на столе свою стопку учебников, заботливо прихваченную Димой из университета по его просьбе, поблагодарил друга и почти сразу уснул. Снилось небо.

***

У входа во двор университета Антон замер, недоуменно разглядывая площадку у главного входа. Дима, выбирая уместный, достаточно милый, недостаточно глупый и не слишком заезженный стикер для Кати, которая пожелала ему удачи в первый учебный день, на автомате двигался вперёд. Кот, прижимавший лапками к сердцу телефон, с нарисованным румянцем и венком из сердечек над головой показался достойным решением поставленной задачи. Он заблокировал телефон, и, повернув голову вправо, собирался уточнить у Шастуна, пойдет ли он на ежегодный стендап ректора в актовом зале, надеясь соблазнить его перспективой пересидеть сие действо на скамейке курилки, но друга не увидел. Впрочем, потерять эту шпалу — задача практически нерешаемая. Шпала обнаружилась метрах в семи позади него, замершая, как под гипнозом, но скорее удивлённая, чем по-настоящему заворожённая. – Шаст, ты чего? – он быстро вернулся к забытой у ворот шпале и легонько потрепал её за плечо, – Ты про перфоманс Лебедева вспомнил, что ли? Да можем в курилке посидеть, необязательно же идти. – Люблю гортензии. Но здесь же всегда только бархатцы и петунии сажали, как так могло получиться? Может быть, я сплю? И фасад какой-то слишком чистый… – медленно пробормотал Антон, сразу пожалевший о том, что сказал это вслух, поэтому осторожно затихал с каждым словом, и кульминация неожиданная монолога вырвалась уже сдавленным шёпотом. – Ну, считай, год будет твой. Круто же? Хотя я и не замечал раньше, что тут клумба есть… – Он потащил друга ко входу, решив, что в толпе и под неуёмный поток сознания главного юмориста университета, по совместительству их ректора, Лебедева Бориса Степановича, друг проснётся быстрее, чем в тихой и пока наверняка пустующей курилке. – Так странно, что кто-то решил ей заняться. Но это хорошо, конечно, я просто не ожидал. Надеюсь, за ней будут ухаживать. И за растениями в коридорах тоже. В прошлом году о правом крыле третьего этажа постоянно забывали, даже драцена завяла. А фикус вообще стоял в кашпо! – возмутился Антон, но голос не повышал, говорил привычно тихо, хоть и сбивчиво из-за редкого приступа болтливости. В целом, он оставался спокоен, так что Дима не волновался и не перебивал, лишь молча умилялся порыву друга, тихонько посмеиваясь про себя. – Им же воду нужно сливать, иначе корни могут сгнить… Пришлось пересаживать, – с досадой пробормотал Шастун. – Чего? Ты пересаживал местный фикус? Зачем? – искренне удивился Позов уже на подходе к актовому залу, боковым зрением отмечая, что забился студентами он уже почти целиком, и излюбленный задний ряд сегодня они уже не займут. – Так погиб бы, – пожал плечами Антон, занимая ближайшие к выходу из зала места. Борис Степанович превзошёл сам себя. Памятуя прошлогоднюю неудачу, когда подготовленной речи хватило всего минут на двадцать, а импровизация провалилась под громогласную тишину зала, в этот раз он решил, что лучше перебздеть, чем недобздеть. И презентацию под Ники Минаж подготовил с фотографиями университетских мероприятий, явно рассчитывая впечатлить первокурсников, и весёлые истории про всех коллег вспомнил, — спасибо, что тут обошлось без мультимедиа — и, наконец, завершил феерию своей классической мотивационной речью. Дима всё это время продолжал переписываться с Катей и отправлял ей фотографии с сильно приближенным лицом Бориса Степановича, которое украшали собачьи нос и уши его любимого снепчатовского фильтра. Также Борис Степанович был запечатлён в амплуа помидора, полицейского, грустной девицы с размазанной тушью, и, конечно же, не обошлось без старых добрых раздутых носов и мультяшно выпученных глаз. Надо признать, с последним фильтром Дима сфотографировал Бориса Степановича особенно удачно. Антон рисовал. У актового зала они разошлись в разные стороны — пары у Димы проходили в основном в соседнем корпусе, а Антону оставалось только подняться этажом выше. Рассудив, что вполне может позволить себе сделать крюк через курилку, он направился на выход, по пути здороваясь с одногруппниками, которые предусмотрительно пропустили ежегодное напутствие ректора и только сейчас неторопливо двигались к аудитории. Дима учился на химика, а Антон — на «Межъязыковой коммуникации и переводе». Не то, чтобы к этому сильно лежала душа, просто для него этот путь был самым очевидным. Он всегда любил читать, анализировать и переводить. Поэтому учёба, в целом, давалась ему легко. Самым сложным были постоянные попытки избежать любых внеучебных активностей. Против школьных олимпиад в прошлом он совсем ничего не имел и частенько принимал в них участие, что сильно помогло поступить в один из главных университетов Санкт-Петербурга — но дело было в том, что олимпиады проводились преимущественно в письменном формате, а короткую устную часть один на один с принимающей комиссией пережить было не так сложно. Университетские же активности почти всегда отличались необходимостью публично выступать. Антон не любил большие скопления людей, не любил быть в центре внимания, не хотел никому ничего доказывать. Ему нравилось делиться мыслями с близкими людьми, но на публике он предпочитал отмалчиваться. Сама мысль о том, что его могут слушать не из искреннего интереса, а вежливости ради, претила. От общения с людьми он уставал, перезаряжаясь наедине с собой или с друзьями, а тратить энергию впустую просто потому, что так принято — казалось ему глупым и бессмысленным, а себя он ценил. Поэтому на людях старался давать о себе знать настолько мало, насколько возможно, и проявлял себя только перед теми, кто проявлял искреннее участие. Таких людей в университете было не очень много — с одногруппниками он поддерживал неплохие, даже тёплые отношения, часто помогал ребятам с учёбой, с некоторыми из них иногда гулял после пар или делал домашку в библиотеке, например, с Димой Журавлёвым и Ильёй Макаровым, а старосте Вике Складчиковой помогал с обязанностями, когда она уезжала или болела. И был ещё один важный человек — Виктория Дмитриевна Сказочкина, куратор их группы и преподавательница по французскому. Совсем молодая, невысокого роста, совсем хрупкая, кареглазая и длинноволосая, говорила высоким, но не противным голосом, постоянно улыбалась и как по волшебству избегала любых конфликтов и со студентами, и с преподавательским составом. Антон её поначалу сторонился, боясь влипнуть в ненужные ему социальные дела, и на её парах играл роль призрака под капюшоном худи. Он довольно быстро понял, что ей на редкость подходит фамилия — Виктория Дмитриевна Сказочкина действительно любила сказки, и часто ненавязчиво вплетала в проверочные работы диснеевские сюжеты. На это легко можно было и не обращать внимания, но многих студентов она этим покорила. В их отношениях с Антоном лёд тронулся, когда Виктория Дмитриевна, вообще-то деликатная и ненавязчивая, однажды во время пары жестом пригласила его в лаборантскую, и тихим голосом, так, чтобы студенты через тонкую дверь ничего не услышали, спросила, откуда у него синяки и может ли она как-то ему помочь. Он сначала опешил, но она сразу пояснила, что, когда утром заносила журнал их группы на пару по физкультуре, Антон вытирал пот со лба футболкой, и на секунду оголил поясницу. Поразительная для него оплошность, но он был уверен, что в углу зала этого никто не заметит — специально ведь отошёл подальше и развернулся спиной к остальным. Пришлось коротко пояснить, что причина увечий находится в другом городе, о его нынешнем нахождении не имеет ни малейшего представления, а увечья заживут совсем скоро. К его удивлению, допытываться она не стала, поблагодарила за доверие и вернула в аудиторию. После пар позвала на чай. Антон привычно молчал, но истории Виктории Дмитриевны о казусах на кафедре и новой работе мужа пришлись Антону по вкусу. Она говорила искренне, ярко смеялась, и выдавала настолько же нелепые, насколько очаровательные каламбуры, и Антон оттаял. На чай он заходил нечасто, но явно избегать преподавательницу перестал, и отношения у них со временем сложились замечательные. Он тогда был волонтёром в небольшом частном приюте для животных, где случайно встретил Викторию Дмитриевну с мужем — они выбирали кота. Он мог тогда переждать в хозяйственном помещении, чтобы не выдавать себя, но не стал, вспомнив доброту и лёгкий нрав девушки. Даже помог выбрать трёхлапого, но ужасно ласкового Фунтика* — почтенного возраста забавное, пузатое и лохматое создание, для которого никто уже и не надеялся найти семью, все ведь хотят если не идеально здоровых животных, то хотя бы молодых — и ещё больше проникся теперь даже не только к Виктории Дмитриевне, но и к её мужу. Антон не особо любил котов, и в приюте занимался только собаками, но, конечно, ужасно радовался, что старость Фунтик встретит не в клетке. Муж преподавательницы, Василий, объяснил, что они хотели взять кота, которого никто бы больше не забрал — и так, чтобы и сам кот их выбрал и добровольно пошёл на руки. Тут сошлось всё. Фунтика и его новую семью Антон иногда навещал, попивая чай уже в обстановке гораздо более уютной, чем тесная учительская. В университете Виктория Дмитриевна, выслушав и приняв позицию Антона относительно выступлений на публике, помогала ему учиться без лишнего внимания, оберегая от особенно активных преподавателей, тянущих его представлять университет на разнообразных мероприятиях. Он был безмерно ей благодарен за это, как и за особый подход на уроках французского. Он и студентом-то в контексте этого предмета был несколько… особенным, как бы ему ни хотелось настаивать на обратном. А в этом году Виктория Дмитриевна появится в университете лишь для того, чтобы окончательно оформить свой декретный отпуск и передать дела новому преподавателю, о чём она предупредила его с месяц назад. Поэтому в кабинет французского Антон не спешил — за Викторию Дмитриевну и Василия он искренне рад, они давно планировали ребёнка — но встреча с новым преподом и куратором в одном лице (по старой традиции факультета), как ему казалось, ничего хорошего не сулила. Всё, чего он хотел в той аудитории — быть невидимкой для преподавателя, это было единственной возможностью избежать внимания всех присутствующих. И он понимал, что их чудесное с Викторией Дмитриевной мирное соглашение по этому вопросу заканчивается сегодня. К кабинету он подошёл за пару минут за звонка, и тут же встретил виновницу всех своих десятиминутных переживаний. – Антоша, здравствуй, дорогой! Я жду Павла Алексеевича, ну, «замену» свою. – она улыбнулась и коротко приобняла его, радуясь встрече, – Ты не переживай, я его предупрежу и мы всё решим. – Доброе утро, всё в порядке. – что бы там ни было теперь в этой аудитории, это точно не повод для беспокойства беременной женщины, поэтому погружать её в свои душевные терзания он не собирался. – Это уже не ваша забота, я справлюсь. Как вы? – с улыбкой поинтересовался Шастун, лёгким кивком указывая на её живот. – Да всё прекрасно, ты же знаешь, какой Вася заботливый. Я уже всё подписала, осталось, вот, с Павлом Алексеевичем переговорить напоследок, и он меня заберёт. В машине ждёт на парковке, я отправляла домой, но он непреклонен. — она коротко рассмеялась, прежде чем заметила движение за спиной студента. – Павел Алексеевич, здравствуйте! А я как раз жду вас, буквально 5 минут хотела отнять, но уже, кажется, не успею, – она покосилась было на часы над дверью аудитории, когда прозвенел звонок. – Да здоровались уже, Виктория Дмитриевна. Простите, за кофе гонял, чуть не опоздал, – сказал он, показательно приподняв картонный стаканчик, и тут же добавил, поморщившись, – Лебедев всегда такой, да? Без кофеина больше перед ним не появлюсь. Тут он заметил Антона и, правильно идентифицировав его, как опаздывающего студента, красноречиво недовольным взглядом указал ему на дверь, и парень, смутившись и кивнув Виктории Дмитриевне на прощание, покорно скрылся в аудитории. – Понимаю вас, – хихикнула она, – Это я задержала Антона, простите меня. О нём, кстати, я и хочу переговорить. Я тогда в конце пары подойду, хорошо? Постараюсь недолго! – Всё в порядке, конечно, – кивнул он, – Тогда до встречи. – и скрылся в аудитории. – Доброе утро, юные умы. Павел Алексеевич Добровольский, ваш новый преподаватель французского языка и, если я всё правильно понял, куратор вашей группы, – громко и чётко представился он перед студентами, отпил кофе и решил немного разбавить обстановку, когда заметил, что сидели ребята тихо и, кажется, пока не собирались подрывать его авторитет, – От души надеюсь, что вы пропустили утренний концерт. Я, к сожалению, до этого не додумался, – ответом ему стали несколько удивлённых пар глаз и тихих смешков. Антон, впрочем, успел заметить, что Павел Алексеевич был явно не в духе, и пока не понял, обычное ли это его состояние , или стресс на новом месте сказывался. Достав свой «дорожный» маленький скетчбук — он рассудил, что светить увесистым блокнотом перед Добровольским пока не стоит — парень в привычном защитном жесте накинул капюшон пониже и сфокусировался на едва слышных штрихах карандаша по мягкой гладкой бумаге. В такие моменты он совсем забывался, и даже без наушников будто силой сознания приглушал окружающие звуки. Рисовал он только людей, реже — животных, почти никогда — природу или неодушевлённые предметы. Сейчас не вполне осознанно он начал выводить кисти рук с аккуратными пальцами. Не столько ради результата, сколько для того, чтобы отвлечься. Держался новый преподаватель уже совсем доброжелательно, и, пока выписывал на доске сегодняшнее число, предложил студентам вместе пройтись по нескольким простым статьям в учебнике, по очереди почитать и поотвечать на вопросы в конце глав, таким образом доставая из недр сознания подзабытый за лето язык. Все послушно открыли первый текст, когда взгляд Павла Алексеевича зацепился за высокую фигуру на предпоследнем ряду, единственную, не поддержавшую общий шелест страниц учебников. – Я надеюсь, что быстро смогу всех запомнить по именам, но пока, простите, придётся так. Молодой человек с кучей колец, но без учебника, вы с нами? Антон лишь спустя пару секунд поднял голову и встретился взглядом с преподавателем. Реакция его не подводила, но он просто не привык, что в этой аудитории к нему кто-то обращается, и за своим занятием успел ненадолго забыть, что у доски вещает больше не Виктория Дмитриевна. Поэтому лишь медленно кивнул, ожидая продолжения. – Прекрасно. Где ваш учебник? – У меня его нет, – спокойно ответил тот, не выдавая ни одной эмоции оттого, что и не понял пока, как ему реагировать. Он предполагал, что в коридоре Виктория Дмитриевна успела предупредить Добровольского. Преподаватель вскинул брови и пока скорее просто удивлялся, чем злился на наглого студента. – Почему? – протянул он, склоняя голову и ожидая мало-мальски адекватного завершения этой странной сцены. Павел Алексеевич вдруг понял, что сегодняшний лимит терпения, сильно подорванный утренним мероприятием, был окончательно исчерпан предыдущим ответом студента. И, решив, что выгонять раздолбая с первой в учебном году пары было бы слишком некрасиво, да и внимания со стороны коллег ему пока не хотелось, быстро придумал другую потенциальную «расправу» — надеясь, впрочем, что кудрявое недоразумение вспомнит, где находится, и до публичного унижения дело не дойдёт. – Я не знал, что он может мне понадобиться, – медленно протянул раздолбай без тени смущения, зато порядком растерялся и отвёл взгляд в сторону, напряжённо о чём-то размышляя. Когда он, кажется, собрался с мыслями, чтобы сказать что-то ещё, преподаватель осознал, что услышал достаточно. – Имя? – Антон, – парень тяжело сглотнул, – Антон Шастун. – Parlez-vous français, Anton?* – Павел Алексеевич сузил глаза. Прицел. – Oui. – Êtes-vous sûre?* – первый выстрел — предупредительный. – Oui, professeur. – Connaissez-vous d'autres mots?* – третий — контрольный. – Oui. – Прекрасный диалог. За старание — три. Хотя вы и трёх разных слов мне не сказали. Сегодня же возьмите в библиотеке учебник и начните заниматься, иначе сегодняшняя оценка останется единственным баллом выше двойки, который вы получите в этой аудитории. Vous m'avez compris? – Oui, – обречённо прошептал искренне расстроившийся Шастун, хотя в гробовой тишине аудитории и его отчётливо расслышал каждый. – Собеседник вы чудесный, но мне на сегодня хватит. Разберемся с вами после пары, как предусмотрительно уже предложила Виктория Дмитриевна. – Павел Алексеевич вдруг резко повеселел, довольный своей победой и произведённым впечатлением. Остаток пары прошёл тихо и спокойно, студенты по очереди читали тексты из учебника, а на вопросы отвечали коллективным разумом — Добровольский решил, что ни к чему, в самом-то деле, наводить на них ужас на первом же занятии, ещё сбегут. Хотя припугнуть, очевидно, всю группу, он уже успел. Сидели по струнке и ни одного лишнего звука не издавали. Прекрасно. Авторитет установлен, и на следующих парах можно будет расслабиться. По крайней мере, у этой группы. Шастун молчал, снова уткнувшись куда-то в стол, а преподаватель постарался хотя бы на время забыть о его существовании. Он подумал, что единственной, но слишком неприятной для него проблемой среди его подопечных будет именно этот парень. За минуту до звонка в кабинет, легко постучав, забежала Виктория Дмитриевна, улыбаясь, казалось, ещё шире прежнего. Павел Алексеевича её энтузиазм удивлял и даже немного пугал. Это она так спешит отчитать нерадивого студента, вместо того, чтобы не видеть его больше никогда? Хотя, может, хочет эффектно попрощаться. Неизвестно, сколько тот успел выпить крови у хрупкой с виду женщины, ещё и в положении. Преподаватель решил, что покончить с этим лучше поскорее — по крайней мере, для неё, а дальше он как-нибудь разберётся. – Все, кроме Шастуна, могут быть свободны, – студенты заулыбались, но нарушать тишину всё ещё побаивались, и начали оперативно сгребать вещи со стола, – Ну что, попрощались с деканатом? Готовы отчалить в счастливую семейную жизнь? – с улыбкой поинтересовался он у коллеги, кивая на прощание удаляющимся ребятам. – Ох, Павел Алексеевич, как никогда! – она звонко рассмеялась, а через секунду смех сменился трелью звонка. – Антоша, ну что, как тебе замена? Скучать будешь? – с лукавой улыбкой произнесла она, потрепав приблизившегося студента по волосам, – Я точно буду! – Всё хорошо, спасибо. Не буду, я слишком за вас рад. – со скромной улыбкой ответил парень всё ещё тихим голосом. Павел Алексеевич решительно не понимал, что здесь происходит, но не смог внятно сформулировать и сартикулировать вопрос, поэтому перевёл вопросительный взгляд с девушки на Шастуна и обратно. Он подумал было, что у парня мог быть аутизм или что-то ещё невротическое, но быстро отмёл эти мысли — о таком бы коллега предупредила первым делом за пару секунд, в таком случае разговоры ненужны, да и одногруппники бы заступились на паре. – Успел блеснуть? – весело поинтересовалась она у преподавателя, лицо которого сначала ещё сильнее усложнилось, а потом растянулось в ехидной ухмылке. – О да, ещё как. Пока на тройку, но это фора. Не думаю, что она заслуженная, но я сегодня добрый, – не меняясь в лице, он отметил, как брови Виктории Дмитриевны медленно ползут наверх, изображая искренний шок, который, впрочем, быстро сменился сдавленным смешком. – Это шутка, да? – доверчиво поинтересовалась она у «замены», явно не желая терять весёлый настрой, – Ой, Антош, ты чего такой грустный? Что-то случилось? – Случилось отсутствие учебника и лёгкое хамство, – в этот раз на него уставились сразу две пары удивлённых глаз. – Так, подождите, сейчас разберёмся, – весёлый настрой преподавательницы молниеносно превратился в доброжелательную серьёзность, – Про учебник… я сейчас вам расскажу, за этим и пришла, но… хамство? Что произошло? – спросила она, с трудом, кажется, подбирая слова. Шастун вдруг заговорил, всё ещё тихо, но уверенно и спокойно, глядя только на неё. – Виктория Дмитриевна, я не знал, что мне может понадобиться учебник. Для меня его и не выписывали в библиотеке. Павел Алексеевич заметил, что я ничего не делаю, и задал пару вопросов, — изложив свою до противного корректную версию, опустив, по мнению преподавателя, своё отвратительное поведение, студент перевёл взгляд на Павла Алексеевича, – Извините, что не подготовился. Я куплю учебные материалы к следующему занятию. – А отвечать на вопросы, я надеюсь, научитесь сколько-нибудь объёмнее, чем единственным французским словом из трёх букв, которое вы сегодня чудом припомнили, – не сдерживая раздражения, резко откликнулся недовольный мужчина. Ему совершенно надоела эта дешёвая комедия. Антон отшатнулся от него в немом удивлении, и стыдливо опустил голову. – Павел Алексеевич, послушайте меня, пожалуйста. Извините, что раньше с вами не объяснилась, но это какое-то невероятное недопонимание, – девушка вдруг стала ещё серьёзнее, легко погладила юношу по плечу в успокаивающем жесте и, крепко сцепив ладони, будто от досады, резко выдохнула и уставилась на теперь не только раздражённого, но и порядком уставшего от разговора мужчину, – Мама Антона была француженкой, вы, возможно, даже слышали о ней — Орели Сент-Мор в девичестве, Aurélie Sainte-Maure – повторила она на французский манер, и глаза мужчины блеснули пониманием и недоумением, – Художница, довольно известная. Павел Алексеевич уверенно кивнул, сразу узнав, о ком идёт речь. – Я её большая поклонница ещё со школы, поэтому и про мужа, и про её сына слышала. Антона почти сразу признала, сложив два и два — знакомую фамилию и слишком хорошее для русского парня произношение. Да он и не скрывал, когда я спросила. Но вы, видимо, только вот сейчас от меня узнали?, – тот снова кивнул. – Да, я так и поняла. Так вот… Она вышла замуж за русского студента, они вместе учились в Академии Изящных Искусств в Париже, а потом уехали в Австралию. Антон родился уже там. Он с детства говорит на трёх языках, и из нас троих впору ему обучать французскому. На родине матери он бывал чаще, чем русские дети у бабушки в деревне, – её глаза загорелись, голос из серьёзного стал вкрадчивым, когда она уловила удовлетворительную для неё реакцию в глазах собеседника. – Ну и дома, конечно, тоже практиковался. Родителей он потерял ещё в детстве, отец пережил мать лишь на год, оба ушли трагично, – она перешла на шёпот, чтобы не выдать дрожь в голосе, – Антону пришлось нелегко. Но я очень прошу вас ни о чём этом не распространяться ни среди студентов, ни на кафедре. Тайны в этом нет, да и в интернете всё легко можно найти… Но Антон не любит излишнее внимание, – голос вновь укрепился, теперь она говорила с нажимом, – Я понимаю вашу реакцию, но не ждите от Антона пространных бесед, он для этого слишком застенчив, к тому же, вас ещё совсем не знает. Она говорила без упрёка, но это не мешало Павлу Алексеевичу чувствовать себя идиотом и, пожалуй, даже мудаком — это же надо было так отличиться в первый же день… – Как я поняла, он отвечал односложно, и вы это приняли за невежество. Не беспокойтесь, это последнее, в чём его можно упрекнуть. Я три года курировала их группу и с Антоном у нас сложились доверительные и тёплые отношения. Конечно, я не в праве настаивать, но позвольте поделиться, я думаю, это будет полезно… Обычно я давала Антону на парах творческие задания: сочинения, эссе, анализ литературных произведений, которые ему нравятся. Впрочем, у нас и вкусы во многом схожи, – она тепло улыбнулась студенту, который по-прежнему смотрел в пол, но уже не выглядел таким напряжённым, – Иногда он помогал мне проверять работы студентов. В общем, я считаю, что общая программа ему ни к чему, автоматы можете на все семестры вперёд проставить, сами понимаете. Антон любит литературу и историю, и с удовольствием делает любые работы на французском по разным темам. В общем, не вижу смысла в ограничениях, но тут уж вы сами договоритесь, конечно. Простите, что заняла столько времени, я увлеклась. Скоро уже звонок… – Всё в порядке, Виктория Дмитриевна, – Павел Алексеевич наконец пришёл в себя и перебил девушку, желая хоть как-то реабилитироваться, – Хорошо, что мы смогли поговорить. Антон, извините меня за инцидент на паре, об успеваемости, конечно, можете не беспокоиться. Что касается работ на французском, да и в целом любой вашей деятельности — давайте обсудим перед следующей парой, кажется, она у вас в среду. Зайдите в аудиторию пораньше, там и решим, – уже с улыбкой обратился он к парню, который наконец поднял голову и с недоверием уставился на преподавателя, – А сейчас идите на следующее занятие и запустите на выходе моих студентов — задолбали уже подглядывать. Виктория Дмитриевна с Антоном удивлённо переглянулись, синхронно пожали плечами и, попрощавшись с несколько смущённым мужчиной, вышли в коридор. – Антоша, а на паре… Вы о чём говорили-то вообще? Как ты мог показаться чурбаном? – с доброй улыбкой спросила бывшая кураторка уже в коридоре, а натерпевшийся студент попытался подобрать слова. – Он задал мне три вопроса. Знаю ли я язык, уверен ли я в этом, и знаю ли я слова кроме «Oui». Ну, вы понимаете, что я ответил на все три… – неловко протянул Антон под ожидаемый смешок преподавательницы, – Если честно, я просто пытался придумать, как бы ему всё объяснить покороче, а пока думал… Ну, в общем, не успел. – Милый, да не обязательно же покороче. У тебя прекрасная чистая речь, прекрати экономить время всех вокруг, тебя очень приятно слушать. Да не смотри ты так… Знаю, что не послушаешь, но не могла я тебя без этих слов отпустить. Три года на языке вертелись. – Получается, прощаемся, да? – Шастун грустно улыбнулся, поправляя рюкзак на плече. – Ой, скажешь тоже, я же не уезжаю никуда! Пиши, звони, заходи в гости. Всё, беги давай, а то опоздаешь, – она по-дружески хлопнула его по плечу, тепло улыбнулась и направилась к выходу.