Aide moi, aime moi / Помоги мне, люби меня

– Не шуми только, малой спит. Сергей, проводив Арсения на кухню, предусмотрительно прикрыл дверь, достал два стакана и лёд и разлил алкоголь из янтарной бутылки. Аромат шикарный — Попов всегда знал толк в крепких напитках. Арсений сразу заговорил об университете. Рассказывал про забавных студентов, юмориста Бориса Степановича Лебедева, который оставался серьёзным и строгим ректором, несмотря на клоунское поведение, обеды с Пашей, за которыми он забавно смущался, забывая про всю напускную суровость, когда говорил о Ляйсан Альбертовне, которую он осмелился пригласить на свидание, и она — о ужас — согласилась. Они подливали друг другу виски, перешёптывались и тихонько смеялись. Матвиенко искренне радовался за друга, он давно не видел его таким воодушевлённы. Было очевидно, что новая работа идёт ему на пользу. Когда смешные истории закончились, Арсений подпёр подбородок ладонью и уставился на Сергея. – Сам расскажешь или допрашивать? – спросил он с пьяной полуулыбкой. Матвиенко тяжело вздохнул и покачал головой. Он понимал, что допроса не избежать — они всегда были предельно откровенны друг с другом, и пусть часто общались на расстоянии с огромной разницей во времени, дружба только крепчала с годами. Конечно, он ждёт объяснений. И Сергей был благодарен другу за то, что он потянул время и тем самым помог настроиться на разговор. Пил он специально раза в три медленнее Арсения, чтобы случайно не сболтнуть лишнего. – Арс, он мне как родной. Ты же знаешь, что для меня значил его отец… Я сильно проебался и виноват перед обоими. Особенно перед Тошей. – он крепко зажмурился, немного понизил голос и заговорил увереннее и спокойнее, – Я не могу исправить всё, что произошло, но могу помочь ему сейчас. Арсений сложил руки перед собой, чуть подался вперёд и смотрел на друга с уважением, внимательно слушая. Он почти ничего не знал о семье Шастунов, но знал от Матвиенко, что отец семейства разбился на машине очень давно. – Я знаю, что у тебя непростые отношения с предками, но представь, что их вообще нет. Больше десяти лет нет. И никого больше нет, – Сергей говорил с нажимом, и Арсений поёжился. – Его опекун что-то намутил с наследством, я сейчас разбираюсь с этим. Там недвижимость, несколько счетов, контрольный пакет акций в Андреевском российском филиале Австралийской компании, интеллектуальная собственность… – он заметил, как брови Попова поползли вверх, а глаза расширились, и звонко чертыхнулся, выругавшись себе под нос, – Блять. Это между нами, ты понял? Ни слова никому. И малому не показывай, что что-то знаешь. Тот справился с удивлением и кивнул, успокаивающе улыбаясь Матвиенко. – Специально же не надирался и всё равно наклюкался… – продолжал ворчать Сергей, но всё-таки решил продолжить, – Короче, я сейчас буду этим всем заниматься. Месяца на два-три это, не знаю. Так что имей в виду, что я могу пропадать иногда. Попов наполнил свой пустой стакан, подлил немного другу и вытянул свою руку с напитком. После звона стекла о стекло они одним глотком осушили стаканы, и хвостатый решил поскорее договорить, пока градусы в голову не ударили окончательно. – Короче, предысторию ты плюс-минус понял. Понял же? – Ты толком не объяснил про опекуна, но я понял, что с ним что-то не так. Но суть уловил, да. – Я не могу рассказать больше, это не моя тайна. Антон не распространяется о семейных делах и имеет на это право. Теперь о главном — он будет жить здесь, теперь это его дом. С сегодняшнего дня. Димка, его друг, минут через 20 привезёт вещи, – поделился он, поглядывая на часы и перечитывая короткое сообщение от Димы о том, что они со Стасом всё собрали, выписались из общаги и выехали к ним; точнее, к Антону. К его удивлению, Арсений оставался спокойным. – Ты прости, что опрокинул с хатой. Но тебе же не к спеху. Попрошу Макса из агентства что-нибудь похожее подобрать. Я просто не хочу заставлять Тошку ждать. Ему очень тут понравилось, и даже пустая комната есть для студии… Светлая очень. – добавил он совсем шёпотом, задумавшись о чём-то своём и немного поморщился, будто от боли. – Студии? – спросил брюнет с неподдельным интересом, совершенно не выдавая раздражения при этом. Кажется, его больше заинтересовала история Антона, чем то, что у него из под носа увели жилплощадь, о которой он мечтал весь год. Как будто сам Антон и всё, что с ним связано, неизбежно вводило в какой-то умиротворённый транс. Сергей снова выругался, злясь на себя за язык без костей. Не хотелось вообще ничего лишнего не говорить о Шастуне, чтобы случайно не предать его доверие. – Он рисует. И не спрашивай больше, – всё-таки объяснил он и сразу перевёл тему, – Так что, не будешь меня убивать? – Ты прав, Серёж. Я рад, что Антон больше не один, что ты о нём заботишься. Он очень хороший, – медленно и мягко ответил Арсений, и решил всё-таки полюбопытствовать, – А где он жил-то? Если никого и ничего нет? – Да тебе-то какое дело? – сердито брякнул армянин, злясь, впрочем, больше на себя, чем на друга, – Арс, серьёзно, прекращай. Теперь тут живёт. Давить Попов не стал и, задумавшись, заговорил о подкасте про психологию преподавания, который слушал в машине по дороге сюда. Когда приехали Дима со Стасом, Сергей помог прибрать вещи в маленькую гардеробную в коридоре, отнёс технику и книги в гостиную и проводил гостей на кухню. Дима сразу затребовал алкоголь, а Стас пил чай, потому что собирался вскоре вернуться за руль. Позов завёл непринуждённую беседу с Поповым, пытаясь выяснить, кто он такой и что тут забыл, не сразу признав в нём начальника Антона из кофейни. Сергей посмеивался над обоими и вставлял саркастичные комментарии про пьяного Арсения и неловкого Диму. Стас молчал и пил чай минут десять, а потом попросил Матвиенко показать ему предполагаемую студию. Осмотрев её, он одобрительно кивнул и вернулся на кухню. Сергей вскоре ушёл спать на диван в гостиной, попросив ребят захлопнуть дверь перед уходом. – Хочу доехать до гаража и забрать всё оттуда, привезти сюда, чтобы у Антона завтра всё уже было под рукой, – обратился Шеминов к племяннику. – Стас, я спать хочу… Да и мне кажется, что Тоха сам захочет там всё расставить. У него свой какой-то порядок, – замялся Дима в нерешительности. – Студия побольше гаража, но не сильно. Я сфотографирую и расставлю тут так же. – Да ладно тебе, ты и так весь вечер на меня потратил… Поезжай лучше домой отдыхать, уже двенадцатый час. А мы с Тохой потом сами сгоняем. – Как вы сгоняете? С грузовиком? Или будете неделю на метро переносить по частям? Ко мне всё должно влезть, если задние сидения сложить, – решительно заметил Стас. – Да, ты прав, конечно… Наверное, он обрадуется, – Дима ненадолго задумался, – Да, ты прав. – Дима, если ты хочешь спать, я могу съездить, – предложил Арсений с лёгкой улыбкой. Стас пожал плечами — мол, решайте сами, ему-то какое дело. А Позов напрягся. – Там много картин, а Антон их никому не показывает, кроме меня. Стас и то только недавно увидел, хотя это вообще его гараж. – Ты можешь собрать кисти, краски, мольберт, стол… Что там ещё? – спросил Шеминов, обращаясь к племяннику; тот оживился и облегчённо вздохнул здравой мысли. – Справа у входа несколько пустых холстов, – добавил Дима. Стас одобрительно хмыкнул и кивнул в сторону выхода, глядя до Арсения. Они засобирались, а Дима ушёл спать в теперь свою комнату. Он был несколько взволнован внезапным переездом и в целом щедростью ранее незнакомого ему почти-родственнику Антона, но в его добрых намерениях сомневаться не приходилось. Он принял быстрый душ и почти сразу уснул. До машины мужчины дошли молча. Уже на пол пути Арсений решил всё-таки попробовать потревожить тишину: его съедало любопытство. Жизнь загадочного студента казалась богатой событиями, да и сам он вызывал интерес, таких необычных людей Попов раньше не встречал. Антон казался ему скорее героем какого-то романа, чем просто молодым парнем. Художественную литературу и искусство в целом Арсений не то, чтобы не любил — просто никогда всерьёз не увлекался. Он бывал во множестве музеев и театров, но скорее из-за наставлений матери, чем по своей инициативе. К культурному просвещению сына она относилась весьма фанатично, не слишком, впрочем, заботясь о понимании маленьким Арсюшей всего, что она ему показывала. Отвращения в Попове не зародилось, но своё внимание он ещё в школе переместил на то, что выбирал сам. И поступление в пед радовало его не только близким сердцу направлением обучения, на которое он не жалел сил и временем, но и родительским недовольством его неповиновением. Подростковые его протесты всерьёз не воспринимались и деспотично пресекались на корню, а поступление не только на другой факультет, но и в другой ВУЗ — родители настаивали на учёбе в экономическом — стало первым серьёзным поступком. Который он ещё и скрывал до тех пор, пока менять что-то не стало уже слишком поздно. Арсений спросил Стаса о его галерее — он узнал о ней от Димы на той же кухне — и тот с присущей себе лаконичностью, но при этом довольно охотно, поделился, как её открыл и чем сейчас занимается. Вопрос об Антоне заставил его задуматься на минуту-другую. – Он талантливый. Очень. Но показывать свои работы пока не готов. Я это уважаю и готов ждать, – наконец ответил Стас. – А почему ты уверен, что он передумает? Вдруг нет? – Видел, как он работает. Так не пишут для себя. Он делает заявления, некоторые слишком громкие, чтобы оставлять их в тени, – он нахмурился и слегка наклонил голову, подбирая слова. – Думаю, он что-то ищет сейчас. Когда найдет — сможет посмотреть на ситуацию иначе. Я не буду настаивать, чтобы он выставлялся именно у меня, хотя хотел бы этого, конечно. Но даже если и так решит, это только начало, у него большое будущее. Арсений хотел спросить, что он имел в виду — что может искать Антон? Типа… свой стиль? Почему-то казалось, что Стас говорит о чём-то более глубоком, но Попов в этой теме чувствовал себя совсем глупо, да и машину Шеминов уже припарковал и направился к воротам. Конечно, Арсений собирался подсмотреть в картины Антона, пока хозяин гаража отвернётся. Он ведь уже тут, как от него смогут что-то спрятать? Мысли крысиные, конечно, пошли, но это будет его маленький секрет. Его удивило пространство за воротами. С трудом верилось, что это именно гараж: слишком чисто и аккуратно, ещё и нарочито светлое тут всё. Когда он понял, что все картины развёрнуты к стене, не смог сдержать разочарованный вздох. Боковые стороны холстов были прорисованы, и он мог уловить какую-то общую цветовую гамму на каждом, но подсмотреть хотелось очень. «Всё, начинаю думать, как крыса» – хихикнул он про себя. Стас дал ему коробку для вещей на стеллаже и столе, он осторожно складывал их, удивляясь, сколько тут всего. Когда Шеминов задержался на улице — кажется, курит — он сделал два шага в сторону и тихонько перевернул к себе ближайшую холст. Потом ещё один. И ещё. И ещё. Он замер, забыв об осторожности. Дыхание сбилось. Стало очень обидно, что он не может провести здесь ещё хотя бы час: хотелось рассмотреть каждую деталь. Казалось совсем странным, что этим вот так заставлен какой-то странный гараж в центре Петербурга. Как будто каждая картина заслуживала отдельной комнаты. Здесь не было пресловутых закатов на море, по крайней мере, он таких не нашёл. Все сцены казались слишком… Простыми? Везде были изображены люди, но портретами ему было сложно это назвать: не было красивых лиц в анфас на однотонном фоне в похожих позах, которые он обычно видел в музеях рядом с закатами на море. Вот маленькая девочка в венке из незабудок щурится от солнца. Вот девушка в лёгком платье сидит на перилах небольшого мостика над речкой и читает книгу. Вот парень в свободной зелёной рубашке сидит на полу и прижимается макушкой к стене длинного коридора, прижав ладонь к нижней части лица; он плачет. Все сюжеты шептали об эмоциях героев, но из-за странного выбора красок всё казалось каким-то эфемерным, призрачным, из какого-то прекрасного зеркала реальности. Его отвлёк шум шагов Стаса. Обернувшись, он столкнулся с хмурым взглядом исподлобья. Шеминов поджал губы и многозначительно кивнул головой в сторону коробки. Арсений проморгался и вернулся к стеллажу, пока Стас подхватывал развёрнутые картины и нёс их к багажнику. Когда они вернулись в машину, Стас предложил заехать за кофе, а Арсений хотел извиниться, но понимал, что делать это по-хорошему стоит перед другим человеком. – Прости, что посмотрел. Неудобно получилось… – неловко проговорил он, замявшись. – Как будто ты не за этим ехал, – ответил Стас с усмешкой. – Я понимаю, почему ты завис. Не переживай, я ему не скажу. Просто пока лучше в это не лезь, – добавил он уже серьёзно. – Я завис? – удивился Арсений, нахмурившись. – Ты минут 5 просидел, не шевелясь. Не знал, что ты ценитель. – Я тоже, – теперь усмехнулся Арсений. Они подняли вещи в квартиру, Стас резво всё расставил, периодически сверяясь с фотографией на телефоне. Они допили кофе на кухне, захлопнули дверь и разъехались по домам отсыпаться. Арсения подвёз Стас — за руль он пока решил не садиться, всё-таки с последней порции ещё двух часов не прошло. За своей машиной он решил вернуться уже завтра. Антон встал рано и не сразу сообразил, где находится. Из-за нейролептиков, которые он пьёт перед сном, сознание наутро было немного замутнённым первые полчаса. Он протёр глаза и медленно обвёл глазами комнату, присаживаясь на кровати. События прошлого дня казались ненастоящими, будто спутанные воспоминания о странном сне. Он провёл рукой по изголовью кровати — нет, спальня вполне настоящая.

Я сегодня не помню, что было вчера,

По утрам забываю свои вечера,

В белый день забываю огни,

По ночам забываю дни.

Главный враг душевного спокойствия Антона — нарушенная рутина. Быстро реагировать на изменения он не мог. Справляться с ними без приступов научился, но это требовало огромных внутренних ресурсов. Несмотря на одиннадцатичасовой сон, он не ощущал даже намёка на бодрость. Со странным давлением внутри черепной коробки и невозможностью сфокусировать взгляд — вроде только мучительно медленно останавливает его на объекте, как всё снова — ему едва удалось по обрывкам воспоминаний восстановить события предыдущего дня. Оставалось надеяться, что восстановил он правильно, а не выдумал бóльшую часть. Больше всего его пугала возможность не обнаружить в квартире никого, кроме себя самого.

Но все ночи и дни наплывают на нас

Перед смертью, в торжественный час.

Последние порезы совсем затянулись и напоминали о себе только тем, что немного чесались. Он закатал рукав кофты на левой руке и, несколько раз скребнув ногтями по предплечью, зажмурился от приятного исчезания лёгкого зуда. Глубоко он не резал обычно. Только чтобы почувствовать боль, увидеть кровь, оставить след на коже. В первую очередь это помогало день ото дня сверяться с реальностью. Он помнил о ранах, чувствовал их, мог видеть, как они появляются и затем закономерно затягиваются — значит, он существует, как и всё вокруг. Впервые он сделал это много лет назад, когда появился в незнакомом месте и не нашёл там папу. Обитатели этого места его знали, обращались по имени, предлагали еду. Рассказали, что он три дня отказывался вставать с кровати и не произносил ни слова. Рассказали, что три дня назад умер его отец. При этом последним, что он помнил ясно, была линейка во дворе новой школы и тёплая рука любимой гувернантки. Красивая, но уставшая женщина представилась воспитателем этого детского дома и отвела его к врачу. Диссоциативная фуга — так он сказал женщине и Антону, когда они сообщили ему о событиях последних дней. Собственное тело удивило Шастуна. Он бы решил, что его разыгрывают, если бы не увидел, что царапка, которую он получил от котёнка по пути в школу, исчезла с его пальца практически бесследно. Значит, действительно могло пройти три дня. Ему это не понравилось. На следующий день он утащил с кухни нож и в отчаянии располосовал левую руку. Раз папы нет, мамы нет, значит — и его нет. Он хотел исчезнуть. но воспитательница нашла его слишком быстро. Исчезнуть не получилось, но глубокие раны — совсем не такие, как кошачья царапка — вдруг начали его радовать. Он легко понимал по ним, что больше не теряет дни. Есть ещё одна причина продолжать — пока из ровных линий на светлой коже спустя долю секунду после их появления тёк вниз красный ручеёк, он совсем ничего не чувствовал. Это помогало душе сохранять покой, а разум поддерживало холодным. Резкая боль сразу возвращала в реальность, он чётко осязал и видел всё вокруг без привычной пелены перед глазами и в сознании. Умереть он хотел бы, даже очень, но боялся, что снова не получится. Поэтому больше не пытался. Он боялся не смерти, а жизни. Лучше просто продолжать идти вперёд в этой странной симуляции, чем досада и отчаяние после неудачной попытки её покинуть.

И тогда — в духоте, в тесноте

Слишком больно мечтать

О былой красоте

И не мочь:

Хочешь встать —

И ночь.*

Утренняя сигарета на кованом балконе с видом на Фонтанку заставила его улыбнуться. Он очень любил воду и этот город, рассечённый множеством рек, освещённый сейчас мягким светом пасмурного неба. Его любимая погода. Окурок бросил пока в пачку сигарет, потом выбросит, и нужно будет организовать здесь пепельницу. Уже в коридоре он услышал знакомый храп из приоткрытой двери. Вот это стены — это Позовский-то шумный сон даже их не рассекает? Всё страньше и страньше, всё чудесатее и чудесатее.* Эрл грей, сливки, новости в телефоне, несколько непрочитанных сообщений. Куратор просил зайти на кафедру на длинной перемене; Журавль предлагал встретиться на выходных; Оксана спрашивала, придёт ли он сегодня. Хорошо; может быть; да. Душ. Шампунь и гель для душа с приятным травянистым ароматом. Электрическая зубная щётка, персиковая паста. Приятная. Любимый увлажняющий крем для лица, захваченный с собой из рюкзака, приятно холодящий кожу. Захваченный вместе с аптечкой. Канцелярский нож, красные в раковине, расплывающиеся в ручейки. Тишина. Шум воды. Тишина. Бинт. Широкий бледно-розовый свитшот, свободные светло-зелёные брюки из тонкой ткани, заправленные в белые носки. Оделся он в маленькой гардеробной в коридоре и унёс остальные вещи в свою, наспех разложив их по полкам. Прошёлся до гостиной, где нашёл уже собранного и бодрого Матвиенко с ноутбуком. Следов сна здесь не наблюдалось. – Доброе утро, – улыбнулся Антон и пошёл к дивану, по пути разглядывая, кажется, самую большую комнату в квартире. Хотя там же ещё столовая за кухней… Её он пока не видел. – О, привет! Слышал, что ты проснулся. Выспался? – Да, вполне, спасибо. Как вы… – Шастун осёкся, быстро исправляясь. – Как ты спал? – Классно, диван очень мягкий, ещё и раскладывается, так что гостей водите смело, – беспечно отозвался Сергей, что-то перечитывая на экране, и захлопнул компьютер. – Поехали позавтракаем, и не забудьте продуктов вечером. Антон кивнул, всё ещё улыбаясь. Ему нравилась такая забота. Его отвлекла вибрация в кармане. Телефон сообщил ему о том, что Сергей М. перевёл ему… пятизначную сумму денег, если верить приложению банка. Такая забота ему не нравилась. – Пришло? – спросил Сергей М. с улыбкой, заранее понимая по хмурому лицу парня, что так просто не прокатит. – Зачем? У меня есть деньги, Сергей Борисович, я же работаю, – стыдливо пробормотал Антон, не поднимая глаз. – Не парься, малой. И хватит борисовичать, – Борисович добродушно усмехнулся и продолжил с улыбкой, положив ладонь на антоново плечо, – Мне так спокойнее будет. Просто для меня можешь спокойно тратить и не загоняться? И не возвращать мне ничего? – Я не смогу не загоняться, простите. Это странно. Я взрослый человек и должен сам себя обеспечивать. Я как содержанка какая-то, вы и так… – Так, взрослый человек, харе выкать. Поправлять не перестану. Антон, если уж на то пошло, я возвращаю долг. Откуда, как ты думаешь, у меня появилась квартира в Москве, если я туда прилетел всего за месяц до Андрея? Антон наконец перевёл полный недоумения взгляд на Сергея и забавно изобразил «бровки домиком», сам того не осознавая. – Я прилетел из Австралии раньше, чтобы тут всё обустроить к вашему приезду. Андрей хотел, чтобы у тебя сразу был дом с привычными вещами, а не отель «бездушный» — он так говорил. Он же всё продал в России перед отъездом, надо было с нуля начинать. Ну и в благодарность ёбу дал. Я ещё думал, нафиг ему две квартиры? Ну типа, может, одна для тебя отдельная, так сказать, на вырост… А оно вон как. Положил дарственную в офисе перед носом, спасибо сказал, и всё на том. Я охуел. А он слышать ничего не хотел. Антон продолжал хлопать глазами — от него, кажется, ждали какого-то ответа, но сказать ему было нечего. Матвиенко немного расплывался перед глазами. Очень жаль, что окулисты всегда говорят, что у него стопроцентное зрение. Никакой соматики, одна психосоматика. Чтоб её. – Вот и я ничего слушать не буду. Я собирался ему всё отдать, конечно, дело же не только в квартире, хотя это был совсем пиздец… – Сергей вдруг стал совсем Серёжей, грустным и потерянным, – Тоша, он очень мне дорог. Он очень много для меня сделал. Он меня вдохновил на всё, чего я в итоге добился, и помог стартовать. Мало того, что я вернуть не успел, я ещё и тебя потерял. На десять лет, – его голос зазвучал совсем глухо и скорбно. Антон подумал о том, что впервые видит этого человека без улыбки. Казалось, он всегда и всему рад. По крайней мере, перед Антоном. Он не подозревал, что в Сергее столько боли и чувства вины. Это как лидокаином прошлось по всем его нервным окончаниям, снимая стресс и напряжение — он может с кем-то это разделить. Всё это. Что преследует его половину жизни, душит, крушит, сжигает. – Я вообще не в праве о чём-то тебя просить. Я это знаю. Но пожалуйста, Тош, позволь мне заботиться о тебе. Хотя бы первое время. Мне так хорошо, когда я вижу, что ты улыбаешься, что ты в порядке. – Хорошо. Спасибо, – и наконец улыбнулся. – Иди Поза буди, собирайте вещи, погнали. Потом до универа докину, должны успеть. Заспанный Дима был удивительно быстрым, а завтрак, который опустили перед ними буквально через пятнадцать минут, удивительно огромным. Кофе ощутимо горчил, но Антону нравилось — главное, что не кислый. Первые три пары пронеслись, как одна. На истории искусств преподаватель упомянул импрессионистов, задав какой-то лёгкий проходящий вопрос. Антон поднял руку, дождался разрешения, и его понесло. Говорил он в основном про Моне, мысленно возвращаясь в любимый Musée de l’Orangerie* к огромным полотнам с кувшинками в бывшей оранжерее, в самое прекрасное и спокойное место во всём мире, в место, где он, кажется, оставил своё сердце. Он говорил до конца пары, практически отобрав у преподавателя роль лектора. Его никто не остановил. Препод слушал, то кивая, то приоткрывая рот в немом восхищении, а кто-то из студентов даже конспектировал за ним. Новоявленный лектор, охуевая от жизни, отправился на кафедру к куратору. По дороге захватил два кофе — раз Добровольский решил пренебречь обедом, ему это явно не помешает. – Добрый день, Павел Алексеевич. – Антон привлёк внимание преподавателя, который, нахмурившись, изучал какие-то бумаги, и протянул ему бумажный стаканчик. Хотя не бумажный на самом деле. Там картон с пластиком, которые невозможно разделить в домашних условиях, поэтому их почти невозможно перерабатывать, по крайней мере, в России. Свой кофе Антон пил из многоразового стакана Stojo, который всегда брал с собой. – Привет, Шастун. О, спасибо! – он как будто даже немного обрадовался студенту и потянулся к ящику стола, – Изучите на досуге, – и протянул удивительно хорошо свёрстанный буклет. Антон с минуту листал страницы, недоумевая от содержания, но наслаждаясь оформлением. Удивительно, что на рекламную брошюру кто-то решил не изводить все цветные картриджи мира, и даже обложку оформили без картинок с шаттерстока — обошлись леттерингом. Хорошим, кстати. – Зачем им студенты? – Это издательство моего друга, они открылись пару лет назад и пока не научились справляться с объёмом. Хороших переводчиков мало, искать их трудно, решили попробовать так. Печатают художку и публицистику на французском и русском, поэтому такие темы. Сначала отправляешь в электронном формате, потом, если проходишь отбор, приезжаешь на финальный тур, вроде конференции — дадут новое задание и час на подготовку, уже короткий формат, не как первое, не пугайся. Выходишь и зачитываешь, жюри оценивает. Лучших возьмут в издательство переводчиками на очень хороших условиях. Пока не объявляют, потому что не уверены, что выгорит. Добровольский объяснял неторопливо, следя за эмоциями на лице студента; их не было, и это продолжало удивлять, потому что при знакомстве Антон показался ему эмоциональным парнем. – Подумал, что это хороший вариант для тебя. Последний курс же. Если надумаешь, скажи, может, помогу. – Спасибо, Павел Алексеевич. Надумал. Попробую. А что они издают? Только современное? – Не только, недавно издали что-то малоизвестное у Сартра, что то ли не переводили у нас, то ли не печатают давно. Сейчас хотят его автобиографию переперевести, – он усмехнулся, – Потому что старый перевод своей ужасностью довёл Санька до «экзистенциальной агонии», – и покачал головой. – «Словá»? Не видел перевод, – озадаченно пробормотал Антон как будто больше себе, задумавшись. – Любишь Сартра? – Добровольский немного удивился; Антона он пока почти не знал, но думал о нём, как о незрелом простачке. Ну что это за розовый балахон и копна кудряшек? – После автобиографии полюбил, да. Он в конце разбил всё, к чему вёл всю книгу. Получается, то, к чему шёл всю жизнь. Понял, почему он такой. – Какой? – Добровольский много удивился. – Поломанный, но не сломленный, – Антон ухмыльнулся нелепой отсылке, – Спасибо, Павел Алексеевич. Я покажу, когда сделаю. – Договор. Ты в буфет? – уточнил преподаватель, намереваясь присоединиться к Шастуну и разговорить его. С «вы» на «ты» со студентами он всё-таки иногда соскакивал: традицию ВУЗа он уважал, но побороть привычку пока не успел. – Нет, я плотно позавтракал. До свидания, профессор. – Я не профессор. Бывай. Своим первым впечатлениям Добровольский решил больше не доверять. После пар Антон не без внутреннего вопля отчаяния поплёлся в кофейню: по пятницам там иногда даже больше народу, чем в выходные. А ещё выходные — два полных рабочих дня. На пол пути из-за обыкновенного рандомного перемешивания треков в его наушники вдруг ворвался Ян Тирсен. Он даже остановился столбом на тротуаре, широко раскрыв глаза. Он очень давно об этом не вспоминал. «Амели» — любимый фильм мамы. Она научила его играть музыку оттуда ещё лет в шесть: он очень просил, потому что любил, когда мама играла. В доме в Аделаиде, который был в несколько раз больше их квартирки в Мельбурне, в библиотеке стоял рояль. Мама брала его руки, и он пальцами повторял её движения. Нот он не знал, но руки запоминают быстро. В последний раз он играл на выпускном после девятого класса: Димка попросил. Мелодия, играющая теперь у него в голове, звучала на маминых похоронах. Его отвлекло сообщение Оксаны. Она наконец-то досмотрела дораму, которую он советовал. На самом деле, с этого началась их дружба: оба были готовы визжать от радости, когда Антон увидел, как Оксана в перерыве смотрит на планшете «Кабинет врача». Их свела судьба. Они двенадцать лет ждали в Азкабане этого момента. Сейчас управляющая вместо того, чтобы работать, делилась восторгами от “Kill me heal me”. Oks Господи, это же блядское великолепие!!!! Я реву с последней серии!!!!!!!!!!! Oks АНТОН Oks Я дура, что раньше не посмотрела, ты был прав, это лучшая из дорам Oks Хотя нет, вторая лучшая. Лунные влюблённые навсегда в сердечке, пусть они мне его и разбили…….. Антон хмыкнул. Эта дорама была первой, которую он посмотрел, и главный герой страдал от того же расстройства, которое у него диагностировали. Правда там, конечно, всё было кринжово и утрировано, но это же дорама, так и должно быть.

Педик любимый

наконец-то!

Педик любимый

лунных не досмотрел. слишком тревожно.

Расписание троих ребят, которые кроме них с Оксаной теперь работали в кофейне, он так и не выучил. Больше всего Антону нравились их смены вдвоём: Фролова была лёгкой, общительной, ненавязчивой. Болтала почти без остановки, смешила его, но пустых вопросов не задавала, спрашивала только тогда, когда действительно хотела услышать его мысли. Слушала внимательно, не перебивала, не подгоняла. О близких сердцу вещах Антон говорил со всей страстностью, но довольно медленно, параллельно размышляя и подбирая слова. Если есть туннельное мышление, то у него оно многотуннельное. Он мог думать о нескольких не связанных между собой вещах одновременно, целиком вовлекаясь в каждую, но в туннелях этих не было его самого, он оставался наблюдателем. Чаще всего это ощущение удавалось сдерживать, но сильные эмоции обычно сопровождались этой множественной реакцией. Он мог одновременно обожать, испытывать отвращение, грусть и быть абсолютно безразличным по отношению к одному и тому же, и все эмоции ощущались одинаково чужими. Он понимал, конечно, что раз это в его голове — значит, это его мысли. Но чувствовалось странно. Поэтому он временами подвисал, гуляя по туннелям и выбирая реакцию и слова из бесконечного количества вариантов. Оксану он встретил у входа в кофейню, она только вышла и как раз включала свой айкос. Они обнялись, покурили, обменялись новостями. Антон спросил про расписание. Двое студентов — в будни по утрам, так как учатся на вечернем. У Оксаны график плавающий, иногда она делала какие-то свои управленческие дела из дома или где-то по городу. Егор, пройдя испытательный срок, выбрал график с пятницы по воскресенье. И эти три дня в неделю Антон, видимо, будет свидетелем этой картины: Егор, которого они только что вспомнили, вышел из-за угла и, увидев Антона, приторно улыбнулся и показательно облизал губы. Антон нахмурился и смущённо отвёл взгляд, поёжившись. Странная у него манера общения, но ему-то что. День получился средней для пятницы запарности. Оксана часто отвлекалась на звонки, Антон варил кофе, Егор стоял на кассе и не в меру дружелюбию заговаривал посетителей. Шастун даже со стороны подустал от неискренних комплиментов и повторяющихся вопросов. К вечеру поток гостей сбавил обороты и Антон устроился на своей (уже практически законной) табуретке с блокнотом. Хотелось ещё раз попытаться оживить точёные черты и небесно-голубые глаза на бумаге. Образ Арсения Сергеевича часто всплывал в воспоминаниях, словно притаился где-то на пересечении всех туннелей его сознания и неизбежно встречался на любом пути. Рисовал он его много, с разными эмоциями, разными погодными условиями в глазах, с разных ракурсов и в разном освещении. Но пока только карандашом, красками на холсте он пока решился написать только предплечья. Блокнот предусмотрительно держал так, чтобы некоторый любопытный блондин не мог туда заглянуть. Арсений пришёл под закрытие, приветливо помахал ребятам рукой и занял привычное место у окна. Было видно, что он приходит сюда не ревизии ради, а по зову сердца: ему искренне нравилось проводить здесь время. Ну и соскучился, наверное, надолго ведь уезжал. В 20:50 Антон решил вынести мусор: гостей мало, он никого не побеспокоит, да и лучше сделать это сегодня, чем ждать Зою завтра утром. Но у Егора были другие планы. На Антона. – Го в бар на Рубинштейна? – нарочито лениво предложил он, глазами же внимательно следя за эмоциями и движениями Антона. – Спасибо за приглашение, Егор. Я не пью, – привычно вежливо ответил Антон, завязывая пакет в корзине, чтобы нести было удобнее. – Да ладно тебе, я же не кусаюсь, – едва заметную растерянность Антона голубоглазый Булаткин принимал за смущение, – Если сам не захочешь, конечно. – ухмылка, – Пойдём, кис, будет классно, – для убедительности и, видимо, пытаясь подбодрить — и остановить попытки Антона ретироваться с мусорным мешком и опущенным взглядом — Егор взял его за левое предплечье, крепко сжав. У Антона искры из глаз посыпались. Плотный слой бинта наждаком прошёлся по свежим порезам под неровным давлением чужой ладони, а на сдавленный, едва слышный писк Антона удивлённо обернулась Оксана, отводя телефон от уха и смотря на парней широко распахнутыми глазами. Кроме умиротворённо-вежливо-спокойного тона она ничего от Антона не слышала. До этого момента. У того из зажмуренных глаз брызнули слёзы. Егор разжал руку спустя пару секунд, удивлённо мигая глазами между своей ладонью и быстро расплывающимся красным пятном на рукаве Шастуна. – Шаст, что случилось? Антошечка? Как это? – защебетала Оксана, подлетая к нему; а затем заметила кровь, прежде чем Антон успел прижать руку к груди. – Ты что сделал?! – возмущённо воскликнула она, тыкая указательным пальцем в грудь офигевшего Егора. – Э… экзема, – нашёлся быстро собравшийся Антон; со своим настолько низким, что практически отсутствующим болевым порогом выдавливать улыбку ему было непросто, но сворачивать сцену нужно было немедленно. – Атопический дерматит. У меня экзема на руке. Раздражение. Ничего страшного. Извините. – он делал новый вдох после каждого слова, жадно глотая воздух, чтобы подавить дурацкие слёзы. – Егор, нельзя просто хватать людей. Это явно было не дружеское похлопывание, – стальным голосом говорил Арсений, который уже успел подойти, услышав шум, и закончил фразу прямо перед носом блондина, перейдя на ядовитое шипение. Он резким движением отстранился от Булаткина, переключая внимания на Антона. – Антош, покажи, что там. Нужно промыть и ехать в больницу. – Нет! – испуганно прошептал Шастун, мгновенно, впрочем, взяв себя в руки, – Ничего страшного, Арсений Сергеевич, так бывает. У меня дома всё есть. Я живу недалеко. Я в порядке. Можно идти? – дыхание, как и речь, всё ещё были сбивчивы. – Хорошо, я тебя отвезу, не переживай, – спокойно заверил Попов, – давай промоем и поедем домой, – и протянул руки к прижатому к груди шастуновскому предплечью. Антон замотал головой, боком продвигаясь к выходу. – Экземы нельзя мочить, будет хуже. Я могу идти? У меня дома всё есть. Всё хорошо, – он кивнул для убедительности, но Арсений всё равно осуждающе вздохнул, качая головой. – Конечно, как скажешь. Идём к машине, – и, едва ощутимо придерживая Антона в районе лопаток, повёл его к выходу. С Оксаной и Егором они попрощались уже у двери, когда те подошли, по инерции проследовав за ними. Уничтожающий взгляд управляющей не предвещал Булаткину классного вечера, вопреки его ожиданиям. В машине Антон уже отдышался и сморгнул слёзы, глядя в окно. Арсений с силой сжимал руль, поджав губы. – Завтра и послезавтра у тебя оплачиваемый отпуск, договорились? – твёрдо, но вкрадчиво сказал Попов. Антон обернулся к нему от окна уже с обычным бесстрастным выражением лица. – Арсений Сергеевич, всё в порядке, я обещаю. Я обработаю руку дома и смогу нормально работать. Мне незачем отдыхать. На самом деле, ему не было стыдно, потому что он не врал. У него действительно был атопический дерматит, и экземы случались, но редко. Ухаживать за кожей он научился. А признаться в причине увечий на предплечье — просто не мог, это исключено. – Понимаю, Антош, но мне так будет спокойнее. Нужно воспитательную беседу провести с этим дружочком, иначе вылетит такими темпами. Держи меня в курсе, хорошо? Антон нехотя кивнул. – Работает он сносно, правил официально пока не нарушает, но предчувствие у меня какое-то нехорошее. Не уверен, что стоит дожидаться объективной причины его уволить. Антон вздохнул. Уже у дома он вежливо отказался от предложения помощи Арсения Сергеевича и, поблагодарив его за поездку и пожелав хорошего вечера, зашёл в парадную. Открывал квартиру он сколько можно тише, а потом вспомнил, что Дима допоздна собирался гулять с Катей, облегчённо выдохнул и зашёл, наконец, домой. Наспех перевязав руку, он переоделся в домашнее и, захватив блокнот, решил пойти в студию доделать тени на лице сегодняшнего спасителя. Пусто — и ладно, там так просторно и приятно, что даже на полу хочется сидеть. Тем более сидеть на полу он любил. Столько новых для себя эмоций он увидел на этом лице сегодня — он воспроизводил их в памяти, но замер на месте, когда включил свет в комнате и огляделся. Он не заходил сюда со вчерашнего дня, времени не было. Перевезти всё из гаража он решил, было, на выходных, раз они освободились. Но необходимость резко отпала — всё уже было здесь. Практически в таком же расположении, будто телепортировалось. Проверять не было необходимости: по прокрашенным краям холстов он быстро убедился, что картины на своих местах. Так же и предметы на стеллаже, только бумаги и скетчбуки на столе, в последний раз оставленные в виде свалки, были сложены в аккуратную стопку. Это Стас — без сомнений. Никто больше не знал. Теоретически, Сергей Борисович мог от Стаса него узнать, но так скрупулёзно он бы всё не расставил, да и предупредил бы. А вот на молчаливого и решительного Диминого дядю это было похоже. Он только успел подойти к столу и включить лампу, когда услышал хлопок двери. – Дорогой, я дома! – весело прокричал Дима; значит, свидание прошло хорошо. Антон вышел в коридор и, улыбаясь, тихо кивнул другу. – Дим, передай Стасу спасибо, хорошо? – Зашёл наконец? – хмыкнул Позов, – Хорошо. На самом деле, я очень рад, что ты не злишься. Ты же не любишь сюрпризы, – неуверенно добавил он. – Это исключение. Он как будто телепортировал всё. Я рад, – с улыбкой ответил Антон, успокаивая друга. – Давай пиццу закажем и Гарри Поттера посмотрим? – с надеждой спросил Дима. Антон ответил ему двумя большими пальцами и лёгким смешком. Они время от времени пересматривали один из фильмов в рандомном порядке, зная каждый наизусть, и забавлялись, одновременно с актёрами проговаривая реплики. Шастун сходил за телефоном, устроился в гостиной и заказал еду, пока Дима нёс ноутбук из своей комнаты. Когда от огромной пепперони почти ничего не осталось, а Дима, довольно развалившись на диване, старательно пытался победить Снейпа в сучности, Антон сложил руки на коленях и лёг на них щекой. Он сидел на полу, и они идеально повторяли свою общажную традицию — только там вместо дивана была одна из их кроватей, ноут стоял на стуле, а не на роскошном кофейном столике из среза дерева и стекла, и Антон сидел на голом полу вместо мягкого ковра. Когда Гермиона, угадав зелье в котле, сказала про запах скошенной травы, книг и мятной зубной пасты, Шастун тоскливо вздохнул. – А я ведь даже не знал бы, чем для меня пахнет Амортенция. Даже придумать не могу. – Да может, тебе бы там нос починили? – засмеялся Позов. – Да он не сломан же, – пробубнил Антон, – Просто в моих настройках перекрутили зрение и память и недокрутили обоняние и болевой порог. – И здоровую кукуху забыли положить. – Дима поднял указательный палец в направлении друга, всем видом изображая сенсея. – И здоровую кукуху забыли положить, – не смог не пробубнить в ответ Антон. Спать разошлись уже после двенадцати, договорившись завтра первым делом затариться в супермаркете, приготовить завтрак и наконец обсудить события недели. Несмотря на по расписанию поглощённые вечерние таблетки, Антон долго ворочался в кровати, никак не находя удобного положения: каждый раз что-то затекало, чесалось или просто ощущалось неприятно. Дурацкое тело. Он уснул часа через два, и сразу окунулся в редкие, но меткие сновидения. Сны он видел от силы раз в месяц, но каждый из них пробивал градус абсурда. Ему приснилось, что Арсений Сергеевич положил в почтовый ящик подарочный сертификат на татуировку, а его маме врачи настоятельно рекомендовали сделать татуировку, чтобы излечиться от рака. Она её сделала и излечилась. А потом Арсений Сергеевич признался ей, что влюблён в её сына, и подарок предназначался ему. Отвал жопы. Но хотя бы не газообразные бабочки, как в старших классах. Раза три они ему снились. Что это такое, он так и не понял. Он не знает, что это такое, если бы он знал, что это такое, но он не знает, что это такое.