Aide moi, aime moi / Помоги мне, люби меня

Антон проснулся в начале седьмого. Вставать не хотелось совсем, но от утреннего озноба не спасала даже тёплая постель. Он медленно сел, кутаясь в одеяло с головой, и засеменил в поисках свитера. Остановившись на своём любимом чёрно-белом в полоску с красным сердцем, недавно заказанном из Франции, в котором мог бы уместиться ещё один Антон или, по крайней мере, его половина, он следом достал брюки потеплее — с шерстью в составе — и натянул любимые светлые высокие конверсы с красными сердечками, которые успел постирать накануне; так что обулся сразу дома.* Он знал, что Позов по выходным спит минимум до одиннадцати, так что решил не терять время и сбегать в магазин — один он точно управится быстрее, потому что его друг имел пагубную привычку залипать на каждом втором прилавке. И направился к выходу, прихватив шоппер* побольше и охапку мешочков из сетки для фруктов и овощей. Картофель, помидоры, лук, авокадо, зелёные яблоки, хлеб, рисовая лапша, соевые сливки для соуса, охапка приправ, кофе, миндальное молоко, оливковое масло и миндальное печенье ощутимо, но вполне терпимо давили лямками шоппера на левом плече, пока Антон возвращался домой с сигаретой в правой руке. В магазине он нашёл не всё, что хотел купить, так что по пути он заказал в Самокате всё остальное. Заказ ждал его под дверью, когда он поднялся на лестничную клетку. Прихватив пакет, он разулся и прошёл на кухню. Раз время есть, можно порадовать Димку (и себя, вообще-то) хорошим завтраком, так что, провозившись с полчаса, он поставил в духовку картофельную запеканку с сыром и овощами, и, заварив себе любимый растворимый кофе — страшный грех для бариста, но Антон считал, что каждый имеет право на guilty pleasures (а что вы ему сделаете, он в другмо городе) — он засел за письменную работу на конкурс книжного издательства, о котором накануне рассказывал Добровольский. Когда он составил структуру эссе и написал с две трети, на кухню, зевая, зашёл Дима в пижаме с человеком-пауком. Кате на день рождения летом он подарил такую же: Антон помогал выбирать; в супергеройской вселенной он не разбирался, но друга и его девушку знал хорошо. Запеканка уже была готова и сейчас остывала на столешнице, распространяя по жилищу аппетитный аромат горячей домашней еды. – Тоха, ты лучший! – восторженно протянул сонный парень, тут же стартуя по направлению приборов, и разложил две порции по тарелкам. – Merci, mon cher, – обращения семейной пары давно стали их традицией, – Но ты попробуй сначала, я сто лет не готовил. – У тебя дар свыше, это даже пахнет божественно, – безапелляционно подытожил Позов, отправляя вилку с огромным кусочком в рот, и довольно замычал, прикрывая глаза. Антон хихикнул и потихоньку клевал свою порцию — он не был ощутимо голоден, но решил доесть, пока свежее. – Ты работаешь сегодня? – пробубнил друг с набитым ртом. – Нет, меня отпустили на выходные, – Дима вопросительно вскинул брови, и Антон пустился в объяснения, вздохнув, – Егор больно схватил меня за руку, когда я отказался идти с ним в бар, Арсений Сергеевич заметил, наехал на него, отвёз меня домой и сказал отдохнуть сегодня и завтра. – Подожди, это тот блондин новенький? Он мне сразу не понравился… – У него своеобразная манера общения, – не согласился, но и не оспорил Антон, – Надеюсь, что он теперь потеряет интерес, меня несколько настораживает его повышенная общительность. Представляешь, при первом же нашем разговоре он спросил о моей ориентации, – поделился он следом, осуждающе хмурясь. – Пиздец, держись от него подальше. И скажи мне, если сильно доставать будет. Я Макара подтяну, если берега попутает, – гордо и самую малость угрожающе заверил Позов. – Да всё в порядке, Дим, я думаю, мы просто слишком разные. Вряд ли он теперь захочет со мной общаться, я довольно резко отреагировал. – Ты? Резко? – подозрительно уточнил Дима, приподнимая бровь. – Да, я почти вскрикнул, больно стало. Но он же не знает, что я весь как одно двухметровое крыло бабочки, – хихикнул Шастун, показательно драматизируя: лучше свести всё в шутку, чем спалить настоящую причину острой боли от нежелательного прикосновения коллеги. – Ладно-ладно, но я всё равно ему спуску не дам, если что. – Конечно, мой рыцарь, – серьёзно согласился Антон, положа руку на сердце прямо под принтом с сердцем на свитере. Его прервала вибрация телефона в кармане.

Входящий вызов от: SB Matvienko

– Доброе утро, – поздоровался парень с лёгкой улыбкой на губах. – Здарова, малой! Я уж думал, ты спишь, суббота же, полдевятого, – привычно бодро щебетал Матвиенко, – Ты занят сегодня? – Я встаю рано обычно. Нет, не особо. – Ну понятно, жаворонок, – хихикнул он, – Поехали на дачу ко мне, барбекю забацаем, пока погода нормальная. Димку бери, вечером вас домой привезу, ну или останетесь там — как пойдёт. Я ещё Арса позвал. Через час заеду. Норм? – Хорошо, спасибо за приглашение, буду рад, – с энтузиазмом отозвался Антон, косясь в сторону противня с запеканкой; до завтра она вряд ли доживёт, а в дороге растряслась бы вся, теряя товарный вид, – А вы хотели бы сначала позавтракать? – По пути думал заехать, да, – внезапная пауза и недовольный выдох, – Ты опять выкаешь? – притворное возмущение. Антон хихикнул. Дима с любопытством смотрел на друга, но не отвлекал. – Я имел в виду тебя, – с нажимом выделил Антон, – и Арсения Сергеевича. Я приготовил запеканку, но боюсь, что сутки в холодильнике или поездка на машине при любом раскладе её убьют. Может быть, зайдёте? Я кофе купил, – добавил Шастун для убедительности. – Шастун, ты мне богом послан, я сто лет не ел домашнего, – с благодарностью отозвался Сергей, – Ща наберу его. Ждите тогда, скоро будем. – Спасибо, до встречи, – ответил Антон и сбросил вызов, не затягивая ненужную церемонию прощания. – Сергей Борисович зовёт на дачу до вечера или до завтра. Барбекю, говорит, – объяснил он другу, который сразу оживился. – Ой, классно! А можно Катьку взять? – Думаю, да, – пробормотал Антон, задумавшись, – Он сказал позвать тебя, и Арсения Сергеевича тоже пригласил. А она успеет? – Да, сейчас ей такси вызову, она рано встала, у неё репетитор был в 8, скоро как раз заканчивает, – объяснил Дима и уткнулся в телефон. Катя приехала через полчаса, Сергей вместе с Арсением — через сорок минут; Антон как раз накрыл в новообнаруженной столовой, удивившись, что она оказалась ещё больше кухни. Туда вела дверь из кухни за холодильником, которая казалась совсем незаметной; будто за ней кладовка, а не целая комната. Завтрак пришлось немного подогреть в духовке, из-за чего слой сыра сверху подсох, но все нахваливали еду, убедительно уплетая за обе щёки кто по две, кто по три порции. Антон довольно улыбался и внимательно слушал беседу за столом, почти не участвуя в ней. Обсуждали барбекю, сауну в доме Сергея и алкогольную закупку — ничего из этого Антона сильно не интересовало, но он радовался, что компания хорошо проведёт время. Он надеялся, что сможет прогуляться по округе среди нетронутой природы. – А там есть собака? – вдруг воскликнул Антон, удивляя всех вокруг и себя самого. – Нет, Тош, но в посёлке их много, – хихикнул Борисович, – Любишь собак? – Очень, – смущённо ответил парень, боковым зрением заметив, как потеплело небо в синих глазах. Они быстро собрали вещи — Дима в рюкзак, а Антон всё в тот же шоппер — убрали посуду в посудомойку и спустились в машину. Дима толкнул друга на переднее сидение, объясняя остальным, что в долгих поездках его укачивает, да и превышающая среднюю длина ног гораздо комфортнее чувствовала себя спереди; за ним села миниатюрная Катя, добродушно разрешив ему максимально сдвинуть кресло назад. Арсению пришлось срочно заехать в офис, так что, высадив его, и получив обещание освободиться не больше, чем через час, компания направилась к выезду из города; доехали они буквально за полчаса — с дорожным трафиком им очень повезло для субботы. У самых ворот их встретили три крупные собаки: настороженные, но не агрессивные. Антон выскочил на улицу первым и плавно присел, вытягивая ладони вперёд. Они сразу приблизились, принюхались и, заглянув в глаза, как по команде закрутили хвостами. Он протянул руку к шее одной из них, с радостью отмечая там ошейник — значит, домашняя, да и ухоженные они, не должны быть брошенными — и осторожно почесал, наблюдая, как расслабляются двое остальных. Через десять секунд они уже довольно двигались вокруг его оси, подстраиваясь под руки и вылизывая лицо. Ребята тем временем разгрузили багажник и ушли в дом, приоткрыв ворота для парня. Антон нехотя отстранился от новых друзей, пообещав им встретиться вечером — в их глазах мигнуло понимание — и скрылся за воротами, прикрыв их. – Так, раз мсье Шастун так плотно нас накормил, предлагаю сразу в сауну на пару часиков, а потом уже готовить. Есть возражения? Дима с Катей замотали головами, улыбаясь и уходя в сторону комнат, чтобы переодеться. Антон как раз зашёл в дом. – Я не люблю высокие температуры, лучше тут останусь, может, погуляю. – Окей, малой, телефон только под рукой держи, – поучительно попросил Сергей и ушёл за ребятами. Антон решил изучить дом позже, оставил шоппер на крючке и ушёл на кухню, чтобы приготовить себе какой-нибудь фруктовый холодный напиток — захотелось лимонада, несмотря на прохладную погоду за окном. Но в доме-то тепло. С ароматным стаканом чего-то травяного и лавандового со льдом он набрёл на гостиную, с удивлением скользя взглядом по явно старинному книжному шкафу с красивыми томиками и аккуратному фортепиано — явно ровеснику шкафа и книг. Он поставил стакан на подоконник и приоткрыл дверцу шкафа, изучая несколько полных собраний сочинений классиков и поочерёдно извлекая некоторые из них; листал, перечитывал любимые рассказы и улыбался сам себе. Просидев с полчаса в компании прекрасных мужчин — Чехова, Тургенева, Бунина — он аккуратно восстановил порядок книг в шкафу и закрыл створки. Такая мини-библиотека вызывала даже лёгкую зависть: Антон питал слабость к красивым бумажным изданиям. Инструмент на удивление оказался настроенным, клавиши отзывались чистыми и приятными нотами, и даже педали были рабочими. Антон на пробу взял несколько аккордов, побегал пальцами по белым и чёрными клавишам туда-сюда, разминая кисти. Руки постепенно сами перестроились на самые знакомые низкие аккорды, к которым через четыре такта присоединился перелив шести высоких нот, закономерно меняющих порядок*. В просторном, но не заставленном помещении акустика инструмента значительно выигрывала у посторонних звуков, и хлопок двери, а за ним — негромкие шаги — утонули в музыке. Арсений освободился довольно быстро. Новости в офисе польстили, вызвали чувство гордости, но вместе с тем как-то раздосадовали. Крупный холдинг хотел выкупить его бренд одежды вместе с производством. С одной стороны, хороший комплимент его заслугам: сумма сделки была более, чем приличной. Он легко мог согласиться: потенциальные партнёры оставляли ему небольшую долю от оборота, и охотно согласовали его требование сохранить весь штат сотрудников с гарантией на полгода. Так что сделка никому не навредит. И креативное, и физическое производство, и доставка — всё работало, как часы. От него давно не требовалось активного участия в операционных делах, ранее рисковая и творческая работа превратилась в нудную, но ответственную рутину: тут подпиши, здесь согласуй, там послезавтра посиди с умным лицом. Продать компанию и идти дальше казалось логичным решением, тем более когда такая возможность сама приплыла в руки основателя и владельца «уберите рыбу». Но как-то жаль было просто взять и отпустить всё. Погруженный в эти мысли, он на автомате дубликатом Серёжиных ключей открыл-закрыл ворота; открыл-закрыл входную дверь; и, оставив небольшую сумку в прихожей, собирался выйти на прогулку, пока все в сауне. Судя по Серёжиным привычкам, это ещё минимум на час. Он уже потянулся к дверной ручке, когда тишину в доме нарушили обрывистые, но ровные звуки фортепиано. Он пошёл в сторону гостиной: неужели Матвиенко решил снова поиграть? Инструмент у него здесь давно, и он заботливо следил за его состоянием, но по назначению использовал крайне редко. Но слишком высокий для друга силуэт с кудрявой макушкой точно не мог принадлежать Серёже. Почти годовое молчание клавиш прервал самый молчаливый человек из их сегодняшней компании. Даже с расстояния дверного прохода он сразу отметил, насколько гармонично Антон смотрелся за этим занятием. Длинные и тонкие окольцованные пальцы уверенно порхали по клавишам, выпуская в пространство вокруг дух какого-то давнишнего лета, забытой надежды, детской радости. Была в минорной гармонии какая-то светлая печаль, не режущая солнечное сплетение, а гоняющая мурашки по всему телу, заставляя съёжиться, как от колючего холода. Но совсем спрятаться или уйти не хотелось; было это даже, пожалуй, невозможно: всё вокруг, кроме этой комнаты, этого инструмента и этого мальчишки с искусными пальцами словно перестало существовать. В другой, прекрасный мир переносила яркая, но таинственная мелодия, ласковая и прохладная, как летний дождь. Другой, новый мир без оков, лишённый ненависти; мир, одно прикосновение к которому окрыляло*. Арсений в очередной раз удивился своей внезапно проснувшейся тяге к тонким искусствам. Его посетило наитие, что, прослушай он это в записи, ничего подобного не почувствовал бы. И дело даже не в живом звуке, а именно в исполнителе. Почему-то рядом с этим зеленоглазым чудом он смотрел на всё вокруг другими глазами. Словно всё, чего касался Антон, становилось искусством. Словно он сам есть искусство. Купаясь в своём странном наваждении, он не до конца осознал, что приблизился к инструменту почти вплотную. Антон закончил играть и теперь смотрел на него с застенчивой улыбкой. Что сказать, Арсений не знал, но был уверен, что все его эмоции сейчас если только не чернилами отражаются на лице. – Что-то знакомое, – всё-таки нашёлся он с вопросом, не сумев, впрочем, внятно его сформулировать. – Ян Тирсен, один из саундтреков для «Амели». Мамин любимый фильм, – Антон ответил удивительно охотно, а улыбка на его лице стала увереннее и ярче; Арсений невольно залюбовался. Его внимание так же скользнуло по запястьям Шастуна, которые тот разминал после игры: свободный крой мягкого свитера подчёркивал их изящность. Попов подумал, что при знакомстве с парнем заметил, что и щиколотки у него завораживающе тонкие. Попов подумал, что уже не знает, о чём он думает. – Не знал, что ты играешь, – и ещё один не вопрос, но вопрос; утвердительный вопрос; вопросительное утверждение; вопрос без вопроса; что с ним такое?... – Да я и не играю, знаю только пару вещей, которым мама научила, – расслабленно делился Антон, покидая кушетку в пользу мягкого дивана и стакана с лимонадом, ранее, видимо, оставленного на подоконнике рядом, – По нотам не сыграю ничего, не знаю их. Просто руки помнят. Арсений присел рядом на вежливом расстоянии, хмыкая в ответ. – Как давно вы приехали? – спросил Шастун, внимательно глядя на мужчину; тому показалось, что интонация намекала на заботу, хотя вопрос был лёгким и непринуждённым. – Да только что. Хотел оставить вещи и прогуляться, пока парни в сауне — Серёга меня предупредил — но услышал тебя, и вот я здесь, – Антон снова улыбнулся, на этот раз совсем тепло. – Я рад, что вы так скоро нас догнали. Как прошла ваша поездка? – формулировка заставила Арсения усмехнуться; он поспешил объясниться. – Ты иногда так странно формулируешь предложения, – Антон сразу хихикнул в ответ, нервно поправляя волосы, и на пару секунд засветил покрасневшие уши, – Да хорошо, спасибо. Немного застрял в пробке, но, учитывая время и день недели, довольно быстро проскочил. Попов заметил, что пресловутый small talk с Антоном не раздражает и не кажется пустым; он бы с удовольствием и о погоде с ним говорил. – У меня странный русский, я знаю. Писать проще, потому что я вижу, что получается. А когда говорю, слишком нервничаю, чтобы адекватно соблюдать правила синтаксиса. – Перестань, ты говоришь лучше большинства моих знакомых. У тебя очень чистая и грамотная речь. Просто типа… диковинная иногда, – улыбнулся Попов, – А почему нервничаешь? Вопрос прогнал с лица парня улыбку, но он не расстроился, а скорее задумался, закусив нижнюю губу. Арсений заметил этот жест и тоже задумался. Только не совсем головой. – Когда мы с папой только переехали в Россию, мне было двенадцать, и я говорил совсем странно, и все обращали на это внимание. У меня было два учителя: папа и Фёдор Михайлович, даже не смогу рассудить, кто из них сильнее провинился, – Арсений кивнул, сдерживая смешок, – Тем более, до переезда я почти не говорил по-русски вслух. Так что моя дореволюционная лексика сначала была ещё и акцентом приправлена. Арсений рассмеялся, качая головой. – Ты всё детство провёл в Австралии? – полюбопытствовал он, заглядывая в успокаивающую зелень глаз напротив. – Не совсем, – Антон наклонил голову и отвёл взгляд в сторону; слегка нахмурился, сосредоточившись, – Я родился во Франции, но до моего первого дня рождения мы переехали в Мельбурн. Папа открыл свою фирму там, что-то про… финансы? – Антон буквально превратил одно слово в вопрос, произнося его, как ругательство, и Арсений снова засмеялся — ну до чего очаровательный; Шастун тоже рассмеялся в ответ. – Честно говоря, я так до конца и не понял, чем он занимался. Не доверяю точным наукам с тех пор, как узнал, что они там складывают и умножают буквы! – оба снова засмеялись; парень выдал это с таким непритворным ужасом в голосе, будто математики на самом деле, как минимум, расчленяли детей. Антон бодро вздохнул, восстанавливая дыхание и потирая щёки, слегка покалывающие от непривычного сокращения мышц (давно он столько не смеялся), и продолжил. – В общем, сначала мы жили там в маленькой квартире, потому что папа всё вкладывал фирму. У мамы даже не было студии сначала, – он немного грустно усмехнулся воспоминаниям, – Я с мамой летал в Париж раз пять-шесть в год, у неё там были дела, а с папой я бы не мог оставаться, он всё время работал и часто уезжал в командировки. Но отдыхали мы всегда втроём, да и во Францию папа иногда летал с нами, когда мог. Можно сказать, что я на две страны жил, потому что проводил времени там примерно поровну. Ну, может, чуточку больше в Австралии. А потом мы в Аделаиду переехали в большой дом, но оттуда летать было не так удобно, так что мы стали чуть реже бывать в Париже. В России до переезда я был только три раза, и то первый — совсем маленький, с папой, чтобы документы оформить. А потом оставался с мамой там, пока папа работал, а она так и не выучила русский. Только пару фраз. Так что в России я его тоже почти не использовал. Арсений поймал себя на том, что плавная речь Антона будто вводит его в лёгкий транс: обычно бесстрастный голос звучал расслабленнее и теплее, хотя говорил он привычно тихо и ровно, совсем без перепадов интонаций. То, что он так и не смог оценить ни как стеснение, ни как равнодушие — его манера речи, казалось, была где-то посередине — оказалось просто частью характера парня. Если бы его голос и интонацию можно было превратить в осязаемый объект, он был бы тёплым, мягким, нежным кашемировым пледом. Хотелось спросить про маму: видимо, она француженка. Хотелось спросить, что за студия была ей нужна. Хотелось спросить про путешествия. Но не хотелось давить: Антон только-только приоткрылся перед ним. – А откуда вы и ваша семья? – прервал его анализ Шастун. – Я родился в Омске, но примерно к началу школы мы переехали в Питер. Моя бабушка из Питера, отец по распределению уехал в Новосибирск после учёбы, так что мы фактически вернулись на его родину. И школу, и университет я закончил тут. Антон и слушал прекрасно; ему не нужно было утвердительно хмыкать или кивать головой, чтобы показать вовлечение — всё читалось в его глазах, которые внимательно следили за мимикой и словами собеседника. – А как вы познакомились с Сергеем Борисовичем? – «за глаза» ему всё ещё было комфортнее формально обращаться к Матвиенко, – Если это не секрет, конечно: не хочу лезть не в своё дело, – добавил он без притворного кокетства; парень говорил спокойно и уверенно, и тёплый взгляд говорил о его искренней деликатности. – У меня дядя в Австралии с семьёй, раньше я ездил к нему в гости, пока в школе учился, а потом начал выстраивать там свои маршруты почти каждое лето. Чудесное место. Брал машину и ехал, куда глаза глядят, – в голубых глазах промелькнула рябь воспоминаний, которая заставила Антона на долю секунды задержать дыхание, – На заправке услышал русскую речь, как-то там помог ему с машиной, разговорились. Десять лет уже дружим. – Так интересно, что мы все сейчас встретились в Петербурге, хотя история началась далеко в Океании, – с улыбкой заметил парень спустя несколько секунд, убедившись, что Арсений Сергеевич действительно договорил, а не делал паузу. – А вы были на Роттнесте? – на этом вопросе его глаза загорелись, будто он внезапно припомнил что-то очень волнующее и приятное. – Это какой-то остров рядом, да? Нет, только на материке был. – Да. Сам остров обычный, но там живут квокки*, – Антон даже поёрзал на месте, ожидая ответных эмоций, но светлое небо светило только непониманием и ожиданием, – Неужели вы не видели? – парень выглядел разочарованным. – Считайте, что вы на самом деле не были в Австралии. Квокки — её главные обитатели. Он что-то искал в телефоне, который достал из кармана, и, остановившись на чём-то, развернул экран к Арсению с довольной и нетерпеливой улыбкой. – Боже, они прям улыбаются! Прелесть какая, – пролепетал Арсений, листая фото и видео с самыми милыми зверьками на свете. – На самом деле это из-за того, что в Австралии очень много ядовитых растений, а они травоядные. Мышцы лица и челюсти или расслабляются, или сокращаются, когда они пережёвывают что-то ядовитое или твёрдое, а оно почти всегда одновременно и такое, и такое, – пояснил Антон, двигаясь чуть ближе, чтобы тоже заглянуть в телефон. Его кудри легонько щекотали висок Арсения пару секунд, и он мимолётно зажмурился, чувствуя какой-то сладковатый, но свежий аромат. Парфюм Антона показался неожиданным, но при этом максимально ему подходящим. Нужно будет спросить про бренд: это точно не его любимые байредо или том форд, но запах был очень приятным и расслабляющим. – Я не верю, что узнал о них только сейчас. Ощущение, что я жил зря, – драматично причитал Арсений, пока Антон отстранялся, ничего, кажется, не заметив необычного. – Это точно, вам обязательно нужно туда съездить. Замешательство Арсения прервал звонок уже его телефона. Антон коротко улыбнулся уголками губ и тактично отошёл к книжному шкафу: он подумал, что совсем покидать комнату, когда его об этом не просили, будет нелепо. Он отстранённо листал Чехова, стараясь не прислушиваться к чужому разговору, но говорил Арсений Сергеевич на полную громкость, так что его реплики Шастун игнорировать не смог. – Привет. Да, я тоже, Вань. – ему явно звонил кто-то очень близкий, даже о квокках он говорил не так мягко и радостно. – Не знаю, завтра днём или вечером — посмотрим. – Не думаю, что это уместно, извини. Тут полусемейная компания, – он усмехнулся. – Ну Ванюш, ну перестань, мы же договаривались, – а может, и не такой близкий; Арсений Сергеевич хорошо скрывал раздражение, но только не от Антона, который заметил, как на секунду скривилось его лицо и закатились глаза. – Мне жаль, но только в понедельник. – Нет, не надо приезжать в кофейню, я же работаю там. Давай в “Harvest” поужинаем, а потом как обычно, – сквозь елейно-доброжелательный тон прорывались воспитательные и примирительные нотки, а последние слова он сказал тише и ниже, явно намекая на что-то. – Я тоже. Давай, до понедельника. – и, завершив звонок, облегчённо вздохнул. Он посмотрел на читающего Антона и собирался что-то сказать, когда в комнату ворвались трое раскрасневшихся хохочущих невысоких людей в смешных пижамах: узнать их удалось только спустя несколько секунд. – Не знал, что ты фанат утиных историй, – посмеиваясь, заметил Арсений. – Здарова, Арс, быстро ты! – Матвиенко хлопнул друга по плечу и плюхнулся рядом, – Кто ж их не любит, – добродушно добавил он, всё ещё улыбаясь, и пригласил всех на задний двор. От помощи в готовке Сергей и Арсений отказались, так что ребята втроём пошли прогуляться по посёлку. Точнее, Дима с Катей гуляли, а Антон устроился на краю поля неподалёку, окружённый собаками, и скетчил в блокноте правой рукой, левой не глядя почёсывая пушистые ушки и бока. Дима зашёл за ним через полчаса, после звонка от Матвиенко: свой телефон Антон оставил на диване, так что другу пришлось лично позвать его обратно. За ужином ребята, совсем не ощущая разницы в возрасте, искренне наслаждались компанией друг друга, а Антон — компанией Антона Павловича. Громкие голоса и смех его не отвлекали, поел он немного и очень быстро, но слишком утомился от общения за весь день, чтобы как-то участвовать в разговоре или куда-то переместиться. Полюбовавшись вдруг наступившим закатом, он поблагодарил всех за ужин и спросил, где ему можно найти свободную кровать. На втором этаже он нашёл отведённую ему маленькую, но светлую и уютную комнату с односпальной кроватью и небольшим столом у окна: он ещё немного почитал, закончил эссе для конкурса и решил лечь пораньше. Сон, однако, не шёл. Ни душ, ни любимые домашние вещи не помогли расслабиться. Постель была удобной, но непривычное, пусть и приятное слуху пение сверчков мешало отключиться. Когда ему совсем надоело ворочаться, а часы на телефоне сообщили о приближении полуночи, он взял блокнот и спустился на кухню, чтобы сделать чай. Арсений тоже проводил время на кухне, не сумев уснуть от волнения. Он встал из-за стола и мягкой поступью приблизился к окну. Небо здесь ясное, отчётливо горят яркие белые точки на небе, складываются в созвездия, обрамляют такой же яркий серп луны на тёмно-синем, почти чёрном, фоне. Природа умела рисовать удивительные картины, и, пока мужчина заворожённо бегал глазами по огромному звёздному полотну, размышляя о чём-то своём, Антон тихо зашёл в комнату и замер, уставившись на силуэт у окна. Будто от удара молнии, он дёрнулся на месте, привлекая к себе внимание и, забыв о чае, распахнул блокнот на чистом развороте и нетерпеливо задвигал кистью, оставляя на бумаге уверенные ровные линии. После похорон мамы папа чуть ли не на руках отнёс его в машину и увёз домой. Антон не плакал в тот день: пока папа улаживал дела и организовывал погребение жены и прощание с ней, слёз у мальчика уже не осталось. Тогда ему казалось, ещё чуть-чуть, и обезвоженный организм пустит из глаз кровь вместо солёной жидкости. Они провели весь вечер в обнимку, изредка отлучаясь на кухню за порцией любимого чая. Когда Антон решил сходить за книгой, чтобы почитать отцу перед сном, он по возвращении застал его, наблюдающим за звёздами через окно, в домашней одежде и с кружкой в руках. И déjà vu при виде такой до боли знакомой сцены ударило обухом в голове, заставив немедленно вытащить этот образ из головы. Силуэт отца и звёзды за окном через двадцать минут казались на бумаге почти живыми, только естественных красок лишёнными. В самом центре, не задумываясь о сохранности рисунка, Антон бездумно, будто по инерции, вывел несколько строчек ровным почерком. Они практически вырвались из его подсознания на свободу, не дожидаясь разрешения.

ты пил чай

как всегда, у окна.

закончился май

и вышла луна —

первая этим летом,

сияла, сжигая дотла,

потому что к далёким кометам

вчера улетела она.

Он несколько раз моргнул и поправил волосы, рассеянно оглядываясь. Голубые глаза напротив сверкали любопытством. Антон молча развернул рисунок и придвинул его ближе к Арсению Сергеевичу. Тот внимательно изучил, казалось, каждую деталь, прежде чем заговорить. – Выглядит так… точно, как будто сфотографировано, не знаю. Как ты успел так быстро? – пробормотал он, с трудом отрывая глаза от скетча. Антон лишь смущённо пожал плечами, опустив взгляд. – Это прекрасно, ты очень талантливый, – наскольно возможно более искренне проговорил он, внутренне чертыхаясь из-за своего косноязычия; сказать хотелось сильно больше, – А кто это? И почему такой текст? – вопросы Арсений задавал вкрадчиво, как бы показывая, что давить он не хочет и отвечать не обязательно. – Папа. Вечером дома после маминых похорон. – паузы между каждым словом были ощутимо длиннее привычного ритма речи Антона, он буквально взвешивал каждое слово, – Я ходил за книгой и он стоял так, когда я вернулся в комнату. Вы стояли довольно похоже, – признался парень, – Не смог сдержаться, – добавил он как-то виновато. – Мне очень жаль, – искренне прошептал Арсений и дёрнул было руку вперёд, к Антону, но не решился, и жест остался незамеченным, – И что всё это случилось, и что я тебе невольно напомнил. Извини. Шастун удивлённо посмотрел на него, подняв глаза, и покачал головой, пытаясь выдавить улыбку, но вышло слабовато. Арсений всё-таки протянул руку вперёд и осторожно накрыл кисть парня своей ладонью. Тот резко вздрогнул и отдёрнул руку. – Всё хорошо. Я сейчас. – его голос дрожал; Антон вскочил со стула, немного запнулся и быстро скрылся в коридоре в направлении ванной. Арсений недоуменно уставился на свою руку: возможно, он смутил парня, но тот показался по-настоящему напуганным. Убрав всё со стола и простояв минут с пять у окна, он решил всё-таки проведать Шастуна. В коридоре единственным источником света была приоткрытая дверь в уборную, из которой слышался шум воды. Антон нервно мыл руки, не замечая скрип двери и движение сбоку. Мыльная пена и брызги летели во все стороны от резких движений. – Это из-за меня? – вопрос прозвучал сдавленно и неуверенно; Арсению было неловко, но оставлять парня одного в таком состоянии он не хотел. Антон медленно поднял голову и тяжело вздохнул, замирая. Выключил воду, аккуратно вытер руки полотенцем. – Извините, Арсений Сергеевич, – начал он ровным голосом, но с грустными глазами, – Я просто не ожидал. Я плохо переношу прикосновения кожа к коже. Если я давно знаю человека или могу это контролировать, тогда всё нормально. Просто внезапно получилось. Простите, что напугал вас. Спокойствие (или просто беспристрастность?) в его голосе не было вымученным или наигранным. Как будто он произносил эти слова уже миллион раз, и они совсем потеряли для него смысл — по крайней мере, так показалось Арсению. А своей интуиции он привык доверять. – Тебе не за что извиняться, это я виноват, что напугал тебя, – ответил он, ободряюще улыбаясь, – Я могу как-то помочь? Антон только покачал головой и ушёл наверх. Он смазал воспалённые — особенно между пальцами — от агрессивного мытья руки заживляющим кремом и наконец уснул; несильная, но стабильная боль здорово отвлекла от внешних раздражителей. Арсений вернулся на кухню и решил получить просветительскую консультацию у гугла. Пролистнув несколько страниц, он наткнулся на медицинское описание фобии прикосновений и по диагонали пробежался по описанию, качая головой. Он даже не знал, что расстраивало его больше: само осознание, что довольно взрослый мальчишка так реагирует на лёгкие касания, или причинно-следственная связь этой реакции с её происхождением; очевидно, что это последствие травмы. Довольно серьёзной. Ему в очередной раз показалось, что и Сергей, и сам Антон скрывают о прошлом парня что-то важное, но допытываться не хотелось. Если Шастун захочет и вдруг начнёт достаточно ему доверять — расскажет сам. Конечно, такой очаровательный и добрый человек располагал к себе и вызывал желание сблизиться хотя бы до приятельских отношений; никакой социальной разницы со студентом он почему-то не чувствовал — мягкость мягкостью, но Антон казался очень зрелым. А пока, в конце концов, это просто не его дело. Не чувствовать симпатию к новому знакомому он не мог, но сейчас понял, что с ним всё не так просто. У почти-родственника Серёжи была интересная жизнь, но она всё меньше напоминала захватывающую добрую сказку. Прошлые предостережения друга вдруг обрели смысл, а полуночное происшествие остудило его любопытство. У него была приятная, предсказуемая, хорошо отлаженная жизнь. Пусть в чём-то и лишённая глубоких чувств и переживаний, или ярких впечатлений, но ему было совершенно комфортно. Несмотря на сегодняшнее лестное предложение покупки его компании и новую интересную работу, знакомство с каким-то совершенно чудесным зеленоглазым мальчиком, поездка в его секретную студию в гараже, умиротворяющие разговоры с ним — вызвали у него самые яркие эмоции за очень, очень долгое время. Но раз Серёжа так отчаянно защищает парня, значит, есть, от чего (или от кого?). Если так яростно скрывает его прошлое — то есть, получается, что скрывать. И любопытному брюнету нужно попридержать свой длинный нос; это всё его не касается. А вот Ваня, который как раз пятый раз звонит, касаться его очень хочет. Скучный, недалёкий; понятный, предсказуемый; жадный до его кошелька и постели. Не впечатляющий, но удовлетворяющий. И зачем он вообще их сравнивает? Они из разных вселенных. Вызывают практически противоположные эмоции. Ваня — снисхождение, раздражение; привычка. Антон — интерес, желание разгадать загадку; тепло; трепет какой-то, как перед чуднóй хрупкой зверушкой. Принимая вызов от Вани, он ухмыльнулся нелепости горячего, по мнению самого Вани, латексного костюма, и отправился в свою спальню за быстрой разрядкой и долгим сном.