Aide moi, aime moi / Помоги мне, люби меня

Уснуть той ночью Антон так и не смог. Противное беспокойство никак его не отпускало — спать хотелось ужасно, но и сон не шёл, и тело не могло перестроиться на отдых. Он рассеянно перечитал «Неточку Незванову», не слишком вовлекаясь, скорее просто скользя по тексту. Чувства девочки он разделял целиком и полностью, поэтому такое чтиво его не тяготило. Когда за окном замаячил рассвет, он оторвал тяжёлую голову от подушки и наспех принял душ, стараясь не слишком шуметь по дороге в ванную и обратно, чтобы никого не разбудить. Приятный ветерок из приоткрытого окна в комнате выманил его на прогулку. Посёлок потерялся в тумане, трава под ногами блестела капельками росы, воздух был наполнен каким-то потусторонним таинством и был таким сладким, что хотелось набрать его в бутылку и забрать с собой. Спустя минут сорок Шастун повернул обратно, к дому; сколько прошло времени, он представлял смутно. Вокруг — ни души, даже хвостатая банда не потревожила его одиночество. Лес, который отделяло от небольшого скопления разномастных, но добротных и красивых домов поле, таил, казалось, множество невиданных существ, которые теперь чудились особенно явно. Будто это уже не пригород Петербурга, а какая-то соседняя вселенная, которая почему-то пересеклась с его миром и впустила прогуляться, приоткрывая дымчатые врата. Когда Антон обнаружил себя посреди поля по колено в высокой траве, он понял, что в реальность его вернули промокшие почти до бёдер брюки, и поморщился от неприятного ощущения. Он знал, что с ним. Начиналось всегда одинаково: он снова падал. Кое как вернувшись к дороге, он достал телефон и зашёл на сайт своей клиники. Ему повезло: у Славы, психотерапевта Антона, как раз было окошко на вечер. План всегда один: «экстренные» лекарства на два месяца, если не помогает — госпитализация. Больниц он совсем не боялся, там он чувствовал себя в безопасности, полностью в своей тарелке. Но общее ощущение собственной неспособности просто жить, как все вокруг, удручало. Он отчаянно устал жить от одного падения к другому. Это была депрессия, ну, депрессивный эпизод. Повторялся каждый год и длился от трёх до шести месяцев. В рандомное время. Беда ещё и в том, что и депрессия-то у него какая-то не такая, как, к примеру, у знакомых, которые сталкивались с подобным.

«Когда теряет равновесие

твоё сознание усталое,

когда ступеньки этой лестницы

уходят из-под ног,

как палуба,

И как будто пора бы привыкнуть, это ведь несмываемыми чернилами прописано в «Дано» под задачей его жизни. Но ведь бывали же ремиссии. Не так регулярно, как спады, но бывали же. И каждый раз, когда это заканчивалось, ему казалось, что он уже крепко стоит на своих двоих и умеет контролировать свой разум. Но тот своими играми снова заставляет его делать и видеть странное, мешает спать, даже думать мешает. Он пытался фокусироваться на важном: на близких, на прекрасном городе, в котором ему посчастливилось жить, на добрых и приветливых людях, которых он встречает каждый день то тут, то там. Пытался фокусироваться на своём творчестве: это ведь тоже важно, это весьма значительная его часть. Ему обязательно нужно продолжать, что-то внутри отчаянно требует у его рук ровных движений по полотну и законченных образов, выдернутых откуда-то из недр сознания. Он старался не позволять себе долгих перерывов, потому что рисование — вообще любое, на самом деле, пусть даже на салфетке — казалось ключом к здоровому и комфортному существованию. И было единственной не деструктивной формой эскапизма из доступных ему. Но каждый раз, когда он падал, эта идея о спасении через искусство рассыпалась, как карточный домик.

когда плюёт на человечество

твоё ночное одиночество, —

ты можешь

размышлять о вечности

и сомневаться в непорочности

идей, гипотез, восприятия

произведения искусства,

и — кстати — самого зачатия

Мадонной сына Иисуса.

Вот и сейчас он впервые сам даже не помня, за какой период, куда-то ушёл без блокнота и карандаша. Пусть и ненадолго. Магия раннего утра рассеялась вместе с туманом, и Антон только у ворот участка отстранённо заметил, что утренняя загадочная красота практически ничего не зажгла в нём. Это пугало. Головой он понимал, конечно, что было сказочно красиво. Оценить смог, но вот почувствовать — нет. Вообще ничего. Оказывается, у них с Сартром много общего. Только вот ему не пришлось доживать до пятидесяти, чтобы практически потерять себя. Причём не один раз. А тот ведь и тогда смог двигаться дальше. Иначе, но всё равно вперёд. А у Антона в груди свербило удушающее чувство, что это падение может стать для него последним. Он понимал, что ему становится хуже, когда вдруг стал вставать ни свет, ни заря, во сколько бы не лёг. Когда даже после долгого сна оставался на утро таким же разбитым, как от бессонной ночи. А вторых становилось всё больше и больше. Его личный рекорд — спать три ночи в неделю часов по пять; так он продержался месяца четыре перед последней госпитализацией. После этого он был уверен, что больше не допустит подобного, что будет внимательнее следить за своим состоянием и уж следующий-то кризис сможет предотвратить. Нанесёт превентивный удар по позициям, так сказать. Но готовилось нападение на его вменяемость со всех сторон сразу, да так при этом тихо, что он опять остался в дураках. Вот бы сердечко его томилось от неразделённой любви, как было, вроде бы, принято среди его сверстников, а не вот это вот всё. Вот бы чем-то таким объятым и понятным дышать и страдать. Чтобы хотя бы быть в состоянии внятно объяснить, в чём проблема. Неразделённые влюблённости, да и вообще любого вида влюблённости, обходили его стороной, но мирские проблемы вроде безденежья, предательства, собственного бессилия, и проблем со здоровьем были прекрасно ему знакомы. Просто на фоне вулкана в его сознании, который непредсказуемо, но с завидной постоянностью продолжал испепелять всё, что он с таким трудом выстраивал снова и снова, всё остальное на чаше весов даже не ощущалось. А так хотелось бы, что у него были ресурсы на беспокойство об обычностях.

Да.

Лучше поклоняться данности

с короткими её дорогами,

которые потом

до странности

покажутся тебе

широкими,

покажутся большими,

пыльными,

усеянными компромиссами,

покажутся большими крыльями,

покажутся большими птицами.

Он плохо знал, каково это — пить пиво с одногруппниками и жаловаться друг другу на жизнь. Он всегда был на какой-то своей внутренней войне, которая не оставляла никакого пространства в голове для праздного веселья и безболезненных переживаний. Но, может быть, это всё-таки стоит того?

Да. Лучше поклоняться данности

с убогими её мерилами,

которые потом до крайности,

послужат для тебя перилами

(хотя и не особо чистыми),

удерживающими в равновесии

твои хромающие истины

на этой выщербленной лестнице».*

Может быть, все эти внутренние перерождения делают его сильнее? Может быть, он всё-таки не конченный слабак и нюня, если после всего ещё мог вспомнить себя, и возвращался к себе снова и снова? Может быть, он сможет не потерять себя в итоге совсем? Может быть, он победит? Может быть. Он зашёл в дом, умылся холодной водой и ушёл готовить завтрак. Всё ещё погруженный в тишину дом обещал остальным его обитателям приятный сюрприз в виде высокой стопки блинов; Антон нашёл свежие ягоды, мёд и сметану. Должно получиться неплохо. Он решил дождаться остальных и, оставив увесистое блюдо с завтраком на подоконнике под ярким солнцем, заварил кофе. Вообще, современный этикет вполне позволял ему начать есть, не дожидаясь остальных, но его чуть вело от усталости, и никаких намёков на голод он не ощущал. Первыми спустились Катя с Димой. Сергей Борисович, правда, не слишком от них отстал. Четверо обсуждали планы не предстоящую неделю и всё ещё продолжали знакомиться, на самом деле — Матвиенко и компания ведь совсем недавно познакомились. Давние его связи с Антоном не в счёт, тот ведь давно уже не ребёнок. Ребята охотно делились романтикой бытия своего студенческого и с восхищением, смешанным с небольшим офигеванием, слушали о работе Сергея, если её вообще так можно назвать. Работал тот много, вы не подумайте, но его удивительная способность любое дело вывернуть в свою (и клиента, конечно) пользу больше напоминала юридические юления, чем праведную службу праву. По крайней мере, если судить по самопрезентации — в деле они его, к счастью, пока не имели радости наблюдать. Арсений спустился, когда все лениво допивали кофе и с тоскливым обожанием глядели на остатки блинов: манили даже подостывшие они ужасно, но ни в кого из них больше ни кусочка бы не влезло. Тут им с радостью пришёл на помощь заспанный, но довольный Попов. И, конечно, голодный. Вечером Арсений не слишком ярко, но всё-таки расслабился и быстро отключился, забыв поставить будильник на телефоне: автоматически он срабатывал только в будни, но компания собиралась выезжать ранним утром, и задерживать остальных ему не хотелось. Тем не менее, никто не выглядел обломанным его поздноватым появлением на кухне. Антон выглядел каким-то… серым. Весь сник, как будто немного даже померк, но довольно неплохо держался, просто заметно устал. Очевидно, он плохо спал, если спал вовсе. Арсений почувствовал иррациональный укол вины: он ведь был свидетелем причины трудной ночи парня, и так легко отпустил его одного, ещё явно взвинченного. Воспоминание о Ване в нелепом костюме откликнулось неприятным спазмом в горле. Рядом с этим кудрявым зеленоглазым парнем Попов порой переставал узнавать себя. Они ведь и общались-то за всё время всего-ничего, да и времени этого было едва ли месяц. Но отчего-то он каждый раз чувствовал себя придурком, когда дело касалось Антона. Собственные стремления и идеалы казались какими-то низменными и недостойными, а эмоциональный диапазон, несмотря не внешнюю прохладность Шастуна, ощущался не шире, чем у зубочистки. У Антона такая глубина в глазах, что всё вокруг казалось пустым и блеклым. Но сколько же в них какой-то необъяснимой печали. О родителях он говорил счастливо и с любовью: видно, что отболело. Конечно, его всегда это будет трогать, но Арсений был уверен, что было что-то ещё, что добавляло зелёным, как заросли дикого кустарника, глазам минорных ноток. Да и вчерашний вечер был красноречивым подтверждением. Найти понятное для себя объяснение он не смог, но думал, что справился зеленоглазый не по годам мужественно. Тактично закрыл тему и удалился к себе. Что именно так его интриговало в Антоне, он не понимал. Он хорош собой, бесспорно, но Арсений давно перерос юношескую впечатлительность, и на симпатичных — красивых даже (и высоких!) — парней реагировал вполне спокойно. Мало их что ли, в конце концов. Сначала в нём сыграла вредность и доля ревности — все вокруг словно хранили общую тайну, в которую лишь его одного решили не посвящать. Когда стало понятно, что дело серьёзное и глубоко личное, он охотно отступил: лезть в душу малознакомым людям было не в его характере. Если только не в шутку, конечно. Реакции ради доставать людей было весело, в целом. А тут всё как будто не про веселье оказалось. А потом он увидел импровизированную студию в старом, но с любовью обставленном гараже. Увидел то, что скрывалось за образом смышлёного, невозмутимого, очаровательного в своей естественности Шастуна. Причудливо организованный, но очевидный порядок; идеально по цветам и размерам расставленные тюбики и баночки с краской; потрёпанные, но ухоженные кисти. И картины. Он успел увидеть малую часть, но и на них у него было досадно мало времени. Хотелось изучить каждую и, желательно, возвращаться к ним снова и снова. Всё в Антоне было таким новым для него. Выходящим за пределы привычной реальности. Он привык к словоблудию — своему и окружающих. Привык, что люди щедры в демонстрации эмоций, это было какой-то константой. А тут этот сдержанный с виду мальчик с каким-то невообразимым миром внутри, который он трепетно оберегает и приоткрывает только творчества ради. И, наверное, близким людям. Он не говорит, чтобы заполнить тишину. Не пытается понравиться. Не говорит то, что хотят услышать, и не делает, чего не хочет. Шастун остаётся какой-то энигмой: очень много вокруг него загадок и сложностей. Но энергия у него воздушная, умиротворяющая, как прогулка по сосновому лесу сквозь густые папоротники. Разъехались сразу после завтрака. Арсений ехал отдельно на своей машине, а Сергей, как и обещал, привёз ребят домой. Попова это расстроило, но не слишком: хотелось подумать. Хоть Антон и молчал почти всё время — по крайней мере, в его присутствии — при нём всё равно мысли как-то путались. В кофейню он решил не заезжать в ближайшие дни, за порядком отлично присматривает Оксана, а при большом желании он может обо всём узнать через камеры. Как бы он ни любил своё детище, хотелось побыть в стороне от Шастуна и, как ни странно, в тишине и одиночестве. Катя с Димой по приезде почти сразу ушли в кино, а Антон апатично пролежал на кровати, едва не прозевав выезд в клинику, но всё-таки не опоздал. Слава был как будто искренне ему рад, хотя Антону каждый раз казалось удивительным, что тот так хорошо его помнит: он имел привычку выпадать из терапии на недели, если не на месяцы. – Так, ну… – приём пролетел для Антона незаметно, он всё время почти бессознательно говорил, не останавливаясь; когда Слава впервые за время приёма подал голос, он выглядел нерешительно и неловко закашлялся на полуслове. – Мне жаль, но ты правильно всё понял. Вот, возьми рецепты, с поставками сейчас всё нормально, в любой аптеке должно быть. Шастун на автомате пробежался глазами по на редкость разборчивому почерку врача и, зацепившись за знакомые действующие вещества на латыни, сам себе кивнул и вернул внимание к Славе, ожидая… Ну, не вердикта, но чего-то ещё ожидая. – Постарайся не пропадать, а то я сам тебя найду в этот раз, – он добродушно усмехнулся, и Антон снова безмерно был благодарен за такую лёгкость в общении и формулировках; приятно, когда тебя не пытаются напугать ужасностью перспектив или задавить авторитетом, чем грешили многие его психотерапевты в прошлом. – Тебе кажется, что ты снова беспомощный подросток, но это не так. Симптомы и правда похожи, но ты больше, чем набор симптомов или твой диагноз, Антон. Ты же умеешь со всем справляться и делаешь это прямо сейчас, перестань себя недооценивать. У меня, к сожалению, сразу после тебя запись и надо ещё подготовиться, так что мы не сможем сегодня задержаться. Антон понятливо кивнул. – Но если что, звони, пожалуйста. Не пропадай. Ладно? – добавил он напоследок с мягкой улыбкой. – Я попробую. Спасибо. Уже успело стемнеть, и, несмотря на противное головокружение и лёгкую пелену перед глазами, Антон решил прогуляться до дома. Аптека как раз по пути. Знакомые улицы кажутся ему в таком состоянии копией, снятой с копии, снятой с копии. Он пару раз чуть не свернул по инерции к метро или к остановке, но всё-таки успевал себя одёргивать: пешком тут от силы минут двадцать, он ведь больше не живёт на отшибе. Накатывала тревога, что уснуть дома он снова не сможет. Был какой-то порог недосыпа, пересекая который уснуть было уже почти невозможно. В голову лезло разное странное. Например, половину пути он всерьёз испугался, что квартира могла переехать за время его отсутствия в какое-то другое здание, а ему ведь никто не сообщил адрес. Но беспокоило почему-то больше всего то, что квартира во время своего переезда могла забыть захватить его вещи. Уже у входной двери, когда он понял, что, во-первых, дом на том же месте, и ключи от ворот и парадной закономерно подошли, да и петербургские квартиры вообще-то не имели склонности к самовольным переездам, он глупо хихикнул себе под нос. И, кажется, напугал очаровательную старушку, с которой столкнулся на лестнице. Ну вот, теперь для соседей он будет наркоманом — чудненько. Как он дошёл до кровати, Антон помнил плохо, но, надеясь, что Дима убедится, что дверь заперта на ночь, почти сразу провалился в сон. Половина следующей недели пролетела незаметно. Учебный ритм набирал обороты, нагрузка увеличивалась, вытесняя из жизни всё остальное. Разрываться между университетом и работой стало сложнее — можно было, конечно, прогуливать второстепенные по важности пары и худо-бедно доделывать домашку перед сменами, но жертвовать успеваемостью Антона пока не хотелось. Привычки есть привычки, так что занимался он всё чаще в свободные моменты в кофейне, чтобы хоть немного высыпаться. Сон на новых лекарствах, в целом, налаживался, и тревог стало поменьше, но общее состояние было каким-то овощным. Концентрироваться дольше, чем на несколько секунд, было непривычно сложно. В четверг Дима уговорил друга прогуляться после учёбы, день выдался на редкость тёплым и солнечным, и парни обошли весь центр через переулки и дворы, разместившись в итоге на Марсовом поле с коробкой пиццы и стаканчиками с кофе. – Шаст, ты как? – нарушил Позов молчание и жевание. – А? – Подвисаешь всё время. Ты в норме? – Ну так… – Антон призадумался, подбирая слова, – Как-то хуже опять, не знаю. Был у Славы, он выписал другие лекарства. Если не поможет, надо ложиться. – Бля, я как-то не замечал даже. Хочешь обсудить? – спросил он осторожно; он почувствовал неловкость за свою невнимательность, но и давить расспросами не хотелось, в конце концов, если Антон захочет, он поделится сам. – Не знаю, Поз, что говорить. Пока вроде ок, – он улыбнулся легко, но вполне искренне. Отвлекла вибрация телефона в кармане. – Стас пишет. Зовёт в какую-то академию искусств завтра. – Он студентов оттуда берёт к себе на стажировку. Там классно вроде, я заходил пару раз с ним, – оживился Дима, забирая последний кусок пиццы из коробки: Антон уже очевидно наелся. – Ого, – Антон призадумался, – Только у меня работа же завтра. – Да отпросись, неужели разок не отпустят? – не наигранное и ожидаемое возмущение Димы было легко понять, Шастун был до противного пунктуален и исполнителен, и сейчас ему явно не помешает отдых и чуть-чуть раздолбайства. – Да, наверное… Спрошу у Оксаны. Дима одобряюще улыбнулся и отсалютовал Антону полупустым стаканчиком. Оксана, конечно, отпустила, только пожаловалась, что Егор тоже уже успел кинуть её на весь завтрашний вечер: он, оказывается, тоже не сможет выйти на работу в пятницу. Но вроде кто-то из ребят с утренней смены сможет остаться, так что управляющая должна выжить. Стас заехал за Антоном в университет после пар, и с небольшой паузой на обед они поехали в академию. Она оказалась частной, финансируемой местными энтузиастами и международными творческими объединениями. Расположилась в отреставрированном особняке и была удивительно красивой внутри. К прекрасным фасадам Петербург Шастуна успел приучить, но интерьеры чаще разочаровывали, чем впечатляли, поэтому лепнина, украшенные скульптурами колонны в основном холле и паркет ёлочкой во всех помещениях ласкали взгляд. Тут действительно хотелось находиться, а всё от обстановки до самого воздуха и аромата в помещениях настраивало на творческий лад. Стас вёл парня в крыло живописи, где кроме нескольких аудиторий с кучей мольбертов, ваз и пластиковых фруктов находились библиотека и пара комнат для отдыха с музыкальными инструментами и диванчиками. В одну из них они и направлялись, и всё бы хорошо, только по пути за ними увязался некоторый любопытный блондин. Который, как оказалось, здесь учился. И тоже отпросился сегодня с работы в пользу репетиции с местной музыкальной группой. Но присутствие Стаса как будто остудило его пыл, и вёл он себя тактично и даже почти сдержанно. Пока Егор впервые преуспел в своей самопорученной миссии разговорить Антона, Шеминов вёл парней по коридорам, изредка отвечая на вопросы или вставляя односложные комментарии. – Отсюда красивый вид на парк, так что зимой тут часто пишут пейзажи, – говорил Стас скорее Антону, останавливаясь в предпоследней аудитории с большими окнами. – Здесь приятно. Вообще везде, даже в коридорах, – отозвался Шастун с тёплой улыбкой. – Это поместье принадлежало семье художников и скульпторов, потом его выкупил меценат, а его правнук устроил здесь сначала школу, а потом академию с разными направлениями. Тут стены дышат творчеством. – Это точно. Хочется взять кисть и не выпускать из рук часами напролёт. – Разве не лучше за вдохновением идти в музей? – вопрос Егора был уместным, работы студентов хранились в отдельных кладовках и, несмотря на творческий профиль академии, изобилия картин на стенах тут не наблюдалось. Встречались только временно забытые холсты в аудиториях. – Это всегда хорошая идея, – легко усмехнулся Антон, не глядя на Егора, – но эффект обычно обратный. По крайней мере, для меня. – В смысле? – Страшно браться за краски. – Звучит как синдром самозванца. – С самооценкой у меня всё в порядке, – быстро и легко ответил Антон. – Просто там всё завершённое, совершенное, великолепное в своём историческом величии. Есть исключения, конечно, – он хитро улыбнулся, – но это в целом про атмосферу. А здесь нет ничего законченного, всё только начинается. Столетия колоссальной работы и творческих прорывов не давят, хотя на это место они повлияли, пожалуй, больше, чем на музеи. Я люблю старьё, – несмотря на пренебрежительное определение, он произнёс это тепло и даже с лёгким трепетом, будто принижал свой вкус, а не предмет разговора, – но оно застывшее. Оно даёт мне понять, на что способен человек. – Он сделал последний глоток со дна чашки, морщась от мелких чаинок, и вернул её на блюдце, – А в местах обучения или активной работы начинающих художников я понимаю, на что способен я. Когда они дошли до самой просторной комнаты отдыха, Егор ушёл на репетицию, а Стас познакомил Антона с местным преподавателем, ради которого и пригласил парня. Он был несколько смущён экспертизой и радушием, а ещё представлением Стаса, и поначалу отмалчивался. Но близкие антоновой душе рассуждения быстро вовлекли его в беседу. Они говорили об искусстве, методологиях преподавания живописи, отличиях таланта от потенциала. Несмотря на ненавязчивые приглашения обоих возвращаться сюда в любое время: читать, рисовать, музицировать... Шастун вежливо отказался. Место действительно замечательное, но он чувствовал себя здесь чужим. В академическом плане он явно уступал даже местным первокурсникам. Практики у него было, конечно, выше крыши, но кроме мамы он ни у кого не учился, да и подход её был далёк от классического преподавания. – Ты мог бы проводить мастер-классы для студентов здесь. Антон подофигел. Теоретически он бы мог увлечь и направить группу начинающих художников, наверное, но зарабатывать у них авторитет ему совсем не хотелось. С чего бы кому-то вообще к нему прислушиваться? – А зачем им это? – Мы часто устраиваем добровольные по посещению мероприятия, большинство тут не приходится мотивировать из-под палки, – с улыбкой объяснил местный преподаватель, имя которого Антон к своему стыду так и не запомнил. – У нас очень маленькие группы и довольно замороченный конкурс, так что учатся только те, кому это правда надо. Конечно, нам надо будет получше познакомиться, прежде чем что-то устраивать, но Стас прав — подумай. Я только за. Шастун выпал в осадок, но обещал подумать. Мда, дела. Выходные в кофейне прошли без эксцессов: Арсений Сергеевич не появлялся, как и всю неделю. По крайней мере, когда работал Антон. Сначала он об этом особо не думал, но быстро начал… Скучать? Слишком привычным стал всегда улыбающийся и поддерживающий мужчина за столиком с бумагами или ноутбуком. Шастун и не понимал, как часто наблюдал за ним. От завала на учёбе и мыслей о преподавателе-начальнике-Арсении он отвлекался цветами. По пути домой или в кофейню заходил в цветочные салоны по пути и набирал охапки лютиков, антирринума, наперстянки, лилий — любых сезонных цветов, которые особенно радовали глаз свежестью и довольно долго стояли. Насчёт ваз он привык не заморачиваться, использовал попадающие под руку стеклянные бутылки, графины, высокие цилиндрические банки. Минималистичный интерьер кофейни вмиг оживился, а дома приятный, но химозный аромат диффузора перебивался нежным ароматом свежих букетов. В воскресенье Егор настойчиво пытался уговорить Антона задержаться вместе после закрытия, и как-то было не по себе. Слишком его общение становилось похожим на зажимания, стоило им остаться наедине. Парень буквально сбежал, оглядываясь каждые десять метров. Но он ведь ничего не сделает, просто нужно… Обозначить дистанцию? Понять бы ещё, как это делается в таких ситуациях. Странное беспокойное предчувствие щекотало нервы, но Шастун старался не зацикливаться на ерунде. Это всего лишь работа и всего лишь коллега. Просто слишком общительный. И чересчур тактильный.