Между строк

      Оставайся в Кеттердаме, сказал он ей, оставайся со мной.       А потом купил корабль.       Инеж вкрадчиво бросает косой взгляд в узкий дверной проем, где Каз склонился над картой, небрежно брошенной на и так заваленный вещами рабочий стол. Ночь была действительно теплой, слабый ветерок из окна почти не облегчал удушающую жару, обхватившую город в свои распростёртые объятья. Инеж чувствует себя истощенной, измученной эмоциональным бременем, которое последние несколько дней тащила сама. Он купил ей корабль…       И все же, почему это не похоже на свободу? — Ты смотришь.       Глаза Каза так и не оторвались от карты, бледная рука тянется по пергаменту, дабы отметить очередную гавань в Новом Земе. Сейчас работа в этом и заключается. Нужно выбрать самое выгодное место для причала одного из нанятых кораблей. Уже пару часов точно серый стержень карандаша отчерчивает кружочки и квадратики на побережье. Стрелочки и волны.       Инеж прислонилась бедром к прохладному умывальнику. — Я устала.       Два слова, произнесенные на коротком выдохе, прозвучали как признание поражения. Будто она билась и сражалась, не жалея сил, но вот кто-то нанес решающий удар. Нанес и обрезал путь энергии к мышцам, которые упорно выполняли должную работу. А сейчас оставили мучаться без кислорода. Будто совесть придушили и тело пронзительно кричит «Я не могу!»       Каз наконец поднял взор темных глаз, где на удивление читалась только теплота и сонливость. Пуговицы на его рубашке застегнуты до самого горла, волосы красиво зачесаны в стороны, больная нога прислонена к ножке стола. Призрак точно знает, это попытка облегчить невыносимую боль.       Его темные глаза обвели тело девушки так, что та даже вздрогнула. Никак не привыкнет к подобным пристальным наблюдениям. — Ты можешь остаться здесь.       Слова вылетели из его уст так быстро, как будто их насильно выбили. Как будто парень не хотел говорить, но что-то невидимое заставило. — Джеспер ждет меня. — А, — он все так же быстро отвернулся, но теперь с ярой ненавистью прожигая дыру в истерзанной карандашом, пожелтевшей от времени бумаге. Если Бреккер и разочарован, то это умело скрывает. — Тогда лучше иди. Мы можем закончить утром.       Но Инеж и с места не двигается. Кажется, даже не дышит. Нет желания уходить, но и остаться нельзя. Держит ее цепко особняк, ждут друзья и всегда добродушная Мария. Гафа уже сейчас уверена, что прийдя домой первым делом узреет пышный ужин на кухне, приготовленный лично для нее, ибо мама Уайлена уже давно запомнила нравы гостьи и предпочитает куховарить сама. Даже если никто и не просит. Слуги вечно рвутся помочь, отбирают у хозяйки кострюли и ножи, берутся за ужин сами, но в большинстве случаев уходят работать ни с чем.        Призрак позволяет тишине повиснуть густой и тяжелой, напряженной массой. Внезапно все, о чем она способна мыслить, это те времена, когда сама была на месте Грязных Рук, стояла у стола и смотрела, как парень сбрасывает жилет и рубашку, дабы промокнуть тряпкой плотные мышцы живота и рук. Как тогда было неловко, как хотелось исчезнуть, но, по непонятной причине, Инеж продолжила диалог, упорно делая вид, что ничего удивительного во всем действе нет. Вряд ли, конечно, старания не напрасны, ведь она и сама тогда ощутила вспыхнувшие щеки.       Это было так давно… Еще до почти невыполнимой работы Ван Эка. До путешествия во Фьерду, до похищения и махинаций с аукционом.       В конце концов, простое разочарование, захлестнувшей от ног до головы, заставляет ее сделать это. Инеж смотрит в зеркало над умывальником и скрещивает руки на краю туники. Рубашка сползает с ее плеч одним плавным рывком. Она чувствует себя голой даже в бинтах, тем более, что драгоценнейшие ножи уже давно выброшены на пол.       Каз мгновенно реагирует. Бросает пристальный взгляд, но не двигается. Кисти рук напряглись и замерли над пергаментом, работа сама собой оставлена на неопределенное время. Наверное, пока Бреккер не перестанет отвлекаться не пойми на что…       Инеж нервно сглатывает, молча расстегивая брюки и позволяя им скопиться на полу. Потом наклоняется, собирает обе вещи и бросает их на заправленную кровать. Гора подушек смягчает падение ткани, та приземляется почти бесшумно.       Когда сулийка молча тянется к мочалке, Бреккер прерывает затянувшееся молчание. — Теплая ночь?       Громко раздавшийся голос заставляет ее подпрыгнуть. Девушке кажется, что температура в помещение резко упала. Да так, что скоро хлынет лопатый снег и все жидкости замезнут на века. Мурашки невольно побежали по смуглой коже.       Тени предметов красиво падают на пол и стены, освещенные одинокой лампочкой и тусклой луной на звёздном небе. Она не полная, наоборот почти убывшая, но странного красноватого оттенка.        Из открытого окна подул нежный ветерок, что взъерошил волосы и качнул светлую штору. Свежий морской бриз вперемешку с неприятными ароматами Бочки заново заполнили комнату. Набрать бы в баночку долю этого аромата и приклеить надпись «Кеттердам».       Инеж, моргнув, снова взглянула в отражение идеально чистого зеркала. Оно будто портал в иной мир. Почти такой же, но в инверсии.       Каз уже появился в нескольких шагах позади. Его голова слегка наклонена вправо, а руки расслаблены по бокам, но сулийка невообразимым образом замечает невидимое напряжение. Она всеми силами пытается подавить возросшее смущение, пока его взгляд обжигает стройные ноги и тонкую спину. Идеальная фигура, идеальные плавные движения и восхитительная элегантность, что присущая в каждом шаге.       Она ждет, пока темноволосый вернётся к разглядыванию ее писанного лица в зеркальной глади. Ждёт безмолвного диалога самими взглядами. Так они находили общий язык намного лучше, чем колкими словами и ленивыми обрывками фраз. Так они договаривали начатое, не пытаясь увильнуть от нежеланного ответа. — Очень теплая ночь. Ты разве не согласен?       Тот только фыркает. Его глаза блестят в тусклом свете. Похожие на звезды…       Призрак смачивает ткань в прохладной воде, пальцы дрожат, когда она наклоняется, дабы провести ею по ногам. Кожа приятно покалывает от затяжной влажности, тело внезапно перетряхивает от смены температур. Она выпрямляется, водя теперь по левой руке, когда… — Сними это, Инеж.       Она поворачивается к Бреккеру лицом, сжимая тазик с жидкостью обеими руками, а сердце колотится с такой силой, что ощущается в горле. — Что?       Керчиец спешно отвёл глаза. — Извини. Я не хотел… — Нет, Каз…       Тот молчит. Он ждет, что девушка заговорит первой, смутно понимает она. Но сказать то действительно нечего. Часы тикают, пока она изо всех сил пытается сформулировать хоть какое-то подобие предложения. Получаются обрывчатые фразы, не несущие в себе смысла. Волнение сковывает тело, разум, голос.       Затем Гафа замечает, как бледная линия горла парня подрагивает. Он кивает на ее оставшиеся элементы одежды вверху. — Сними их, — очень тихим голос молвил Бреккер. — Но только если ты этого хочешь.       Мужчины и раньше хотели видеть ее обнаженной. Богатые, с карманами, полными крюге, и каждый хотел от беззащитной чего-то, чего она не хочет давать. Каждый бросал копейку Хелен и та разрешала любые мучения. Не предъявляла абсолютно никаких возмущений по поводу причиненных увечий. Не жалела девичьих слез. Только теперь все иначе… Теперь никто не настаивает, не давит и не угрожает. Она хочет сама.       Страх обжигает горло, и на мгновение Инеж кажется, что она потеряет сознание от этого зловония. Голова кружится. Но даже сейчас, даже под слоями горечи и ужаса, что-то сладкое поднимается внутри, свирепое в своей силе.       Желание.       Желание милого мальчика, стоящего перед ней с обнаженными руками. В его глазах отсутствует ожидание, только тот же страх, что и изъедает сейчас Призрака. Она, сделав глубокий вдох, разворачивает последнюю одежду.        Все, что она слышит, — это стук собственного пульса, шум собственной крови в ушах. — Каз, — произносит девушка, но получается не более чем сдавленный слог. Крик о помощи, нежная ласка и благословение — все это заключено в имени человека, которому Инеж доверяет больше всего в этом мире. Парень делает шаг вперед, не отрывая глаз от ее лица. — Инеж, — бормочет он. Звук пронзает ее позвоночник раскаленным железом. — Дорогая, — почти шепотом заканчивает он.       Сулийка дрожит, словно листик на ветру в осеннюю пору. А в голове одна мысль: «я никогда не устану слышать свое имя в твоих устах».       Наконец, его взгляд падает, голодный и свирепый. Он жадно осматривает обнаженную грудь и верхушку ее темных сосков. Неуклонно прокладывает путь вниз. Мимо ее живота, прослеживая изгиб тонкой талии, заметные кубики пресса, завиток волос между ног. Инеж не может не заметить, как он впитывает каждый миллиметр ее кожи, с восторженным вниманием перечисляя каждый шрам, каждый дефект, изъян. Когда Бреккер, кажется, насытился, глаза снова поднимаются, дабы в очередной раз полюбоваться цветом ее зрачков и излучаемой теплотой, что так и течет из глубин святой души.       Невообразимым образом Инеж находит свой голос. Она действительно не ожидала услышать со своих губ хоть слово. Максимум сдавленный шепот. — Иди сюда.       Тень чего-то темного пробегается по его лицу. Его руки превращаются в кулаки. — Не знаю, хорошая ли это идея, — отвечает Каз с утраченной грубостью и тоской, что мелькали на лице всего пару секунд назад.       Логически Гафа понимает, что это абсолютно оправданное предупреждение, но невольно чувствуется отказ. Липкое и неприятное растекается лужей внутри и, наверное, совсем скоро все отпечатается определенной гримасой. Поэтому шпионка мгновенно отвернулась, будто униженная. — Верно.       Она ещё пару секунд крутит мочалку в руках, все чувства возвращаются в полную силу. Глупая! Из раза в раз повторял назойливый внутренний голосок. — Извини. Я не думала…       Горячая струйка смущения так и течет по горлу, обнажая каждое слово своей проницательностью, ломая голос, что сулийка всеми силами старалась держать твёрдым. — Мне нужно идти. — Тебе не нужно. Я уже говорил, что ты можешь остаться здесь и на ночь… — И я благодарна за предложение, — перебивает на полуслове Призрак, торопясь к своей сброшенной одежде. — Но, снова же, Джеспер ждет меня, и мы оба явно… — Инеж, пожалуйста.       Слова и правда затронули. Гафа замерла на месте в размышлениях. Каз Бреккер никогда не попрошайничает. Ни разу Призрак не слышала, что бы он повторял что-то дважды в своих целях. Ни разу искренне не говорил «пожалуйста» даже ей.       Она слышит выдох тихого разочарования. — Я сделал что-то неправильно? — Нет, — быстро качает головой та, отрывистыми движениями натягивая рубашку на голую грудь. — Я та, кто должен извиняться. Я не хотела подталкивать к тому, к чему ты не был готов. Я… я не подумала, прости.       Каз опустился на край своей кровати, вытягивая больную ногу перед собой. Его взгляд так и остался на полу. Немного поправив рубашку Бреккер стал ещё больше походить на маленького беззащитного мальчишку. — Что ты хотела, чтобы я сделал?       У Инеж нет для него ответа. Тысячи слов всплывают в мыслях, но ни одно не характерно. Подойти ближе. Прикоснуться ко мне. Быть рядом. Ждать меня. Заботиться. К сожалению или к счастью, она промолчала. Сейчас, наверное, это самый верный ответ. Тишина сама в силах расставить все по полочкам, а слово лишь красит готовую картинку. — Тебе не нужно ждать меня, пока ты в море, — мягко начал Грязные Руки.       Сердце Инеж падает тяжёлым куском свинца. — Что?       Каз провел рукой по волосам, наклоняясь, чтобы прижать ладони к глазам. — Если какой-нибудь нелепый приятель-пират хочет утащить тебя на ужин, Инеж, ты всегда можешь присоединиться к нему. Не говори «нет» из-за меня.       Она садится рядом. Смутно жалея, что еще не успела натянуть брюки. — Но я не хочу ужинать с каким-то нелепым приятелем-пиратом. Я хочу с тобой.       Каз издает обиженный, горький смешок. — Со мной?       Инеж стискивает зубы. — Какой бы вечер жалости ты ни устроил прямо сейчас, остановись. Мы оба знали, на что подписываемся, когда…       Каз повернулся. Темные волосы распущены, свободно падают на лоб. Его глаза расширились от ужаса, который Инеж редко замечала.       Она скривила рот, борясь с внезапным желанием заплакать. — Тогда я не пойду.       Каз на мгновение выглядит ошеломленным. — Ужинать? — В море. — Не будь смешной, — рявкает он, и Инеж слышит, как в его словах просачивается паника. — Ты знаешь, сколько крюге я вложил в этот корабль? Не смей отступать сейчас.       Инеж сглатывает, обводя резкие черты совершенно невозможного человека, сидящего рядом с ней. Красивый изгиб его носа, идеальные губы, бледная веснушчатая кожа, которую она так хочет исцеловать сотни раз. — Я не могу уйти, не зная, будешь ли ты по мне скучать, — наконец признается она пристыженным тоном. Щеки приобрели багровый оттенок, а почти незаметная ухмылка внезапно заменила грустную гримасу собой.       Ее слова застыли в воздухе на несколько пугающих ударов сердца.       Затем Каз прерывисто засмеялся. — Инеж, — бормочет он, ударяя ее плечом. — Дорогая. Я буду скучать по тебе каждый день с момента восхода солнца до момента его захода. Даю слово.       И, несмотря ни на что, Инеж ловит себя на том, что сдерживает улыбку. Увидев это, Каз нерешительно обнял ее за плечи. Нежно. Ласково. Будто хочет защитить от всего мира. Он не притягивает ее к себе, но и не отстраняется, когда Инеж наклоняется ближе. — А что будет после захода солнца? — Ну, вряд ли справедливо с твоей стороны ожидать, что я буду скучать по тебе, пока ты мне снишься.       Она мычит. — Я тоже буду скучать по тебе, Каз.        Парень расслабился, медленно кладя щеку на ее волосы. — Это был мой план с самого начала, — признается он, фыркая легким смехом. — Купить тебе корабль, чтобы даже в отъезде ты думала обо мне.       Инеж закатывает глаза, но понимает, что это полушутка. Доля правды тут однозначно имеется. — Я даже не знаю, почему терплю тебя. — Потому что ты обожаешь меня.       Инеж ощущает, как какая-то острая эмоция вонзается ей в горло. В словах есть невысказанный вопрос. Когда она мягко кивает, темноволосый становится еще более свободным, его свободная рука обхватывает спереди, пока девушка полностью не оказывается в цепких объятьях — И потому что я тоже тебя обожаю.