break in the clouds

с поймы слабый ветер дует, и сдирает с кожей лёд.

кто поделится секретом:

как мне пережить весну?

трясина чернильного оттенка с сжигающим полость носа и носоглотки зловонием поглотила донельзя медленными мгновениями и окутала хладное тело целиком в маленькой ванной комнате. и лишь гниющие лужи тёмной жидкости вместе с кусками выплюнутого разорванного сердца оставались позади после нескольких неуверенных шагов к заляпанному зеркалу. прежде светлые, отражающие солнечный свет, пряди окрасились во тьму мира. разбитого. словно от удара молотком по монитору ноутбука. во тьме помещения и не разберешь, кровь ли это размазана по ванной и полу, её ли капли очертили худые плечи, чуть впалые щёки и лоб, и впиталась ли она в бледные тонкие пальцы и волосы. или это та самая купленная полчаса назад краска во внеземаркете из-за странного порыва. красные глаза из зеркала с глубокими синяками от недосыпа казались лишними. не своими. чужими. неживыми. словно накрытыми мутной от времени плёнкой. лишёнными влаги и иссохнувшими. и Бэйзел отвёл их в сторону. оглядел помещение. вновь уставился на воцарившееся на голове, лице, теле. его ли? и чуть испачкавшее раковину. холодная вода. казалась чем-то из далёкого закрома воспоминания, запечатлённого на потрёпанном полароидном фото.

я любил твои глаза, не успел тебе сказать. как ты ночью освещал путь, помогал мне уснуть.

сегодня годовщина смерти. разрушающая вновь и вновь детское сознание своим ужасом дата последнего вздоха солнца мира. ока чувств, расцветающих множеством первоцветов ранней весной. того самого лучшего друга. чью тёплую ладонь не хотелось отпускать дождливыми вечерами у экрана телевизора. к чьему боку манило притиснуться ближе-теснее при просмотре общих воспоминаний в фотоальбоме. чья редкая робкая улыбка светила ярче полуденного солнца в середине июля и отражалась сладкими лучами в глазах цвета самого чистого родника на вершине неприступной горы. Санни. ладонь, бок и улыбка нынче покоятся на глубине двух метров под землёй в тесном деревянном гробу, не в силах более никогда оказаться на свету и отогреться.

кончится лето, солнце забрав из твоих глаз.

пятна краски не отмывались. чёрные узоры выделялись на бледной и тонкой, едва скрывающей кости и мышцы, коже и въелись этаким клеймом. который словно жалил роговой слой до самого эпидермиса и после уже выжигал саму дерму по всей поверхности тела одним своим существованием. усердные. не дающие ни малейшей пощады потирания лишь привели к еще большей его отчётливости, пока поверх не расцвели цветы граната с металлическим привкусом. теперь это точно была кровь. смех. вылетающий из хриплой груди. его ли? в предсмертной дрожи отбегающий от всех стен ванной, зеркала и стеллажа с цветами. и встретивший сладостный конец благодаря удару о барабанные перепонки сквозь звенящую тишину. импульс в мозг преобразовался в тихий всхлип. также набатом ударившим по ушам. реакция металла и химии заполнила рот, нос, кровеносные сосуды и внутренние органы неприятным смрадом и окутала окружение ядовитым туманом. глаза из зеркала с осуждением смотрели на постепенную потерю чувствительности в конечностях и на полное их исчезновение в чертогах разума. его ли? кафель холодом обжигал далёкое полуобнаженное тело, опустившееся на его поверхность. тьма лишь окутала мягким прикосновением свернувшегося в позу эмбриона и обнявшего плечи. и болезненным поцелуем в виски попросила прощенья. в темноте пряталось родное, донельзя прекрасное что-то. отголосками мелькающее вместе с белыми пятнами в крепко зажмуренных глазах и растворяющееся в звенящей тишине вновь. оно напоминало об искрящемся счастье при взгляде на окружавших друзей в совместные посиделки. о путающихся в прядях золотых нитях и мелких песчинок с пляжа. совсем-совсем недавно. но не реально. как оборванный эпизод во время быстрой фазы сна. оно прежде было лишь тёплым покрывалом для замёрзших подснежников, теперь же обратилось мемориалом памяти с уложенным у подножия гранита букетом брунии. оно принадлежало Санни благодаря его чёрным оттенкам глаз, волос и в стиле одежды. поднятая рука огладила нечто склизкое и мокрое, оставшееся вместо чуть вьющихся прядей. отогнала подступающее наваждение сна. и опустилась на вздрогнувшее от прикосновения тело. его ли? расширенные зрачки уловили чей-то взгляд с потолка. внимательный. пронзительный. после ставший расфокусированным. он наблюдал за дрожащим от холода и слёз. его ли это тело? Бэйзел протёр веко ставшей непропорционально маленькой ладонью и обнаружил оставшуюся на ней влагу. он ли лежит на полу? его ли тело скручивается и обкусанными ногтями цепляется за плитки? его ли пальцы пытаются снять душную кожу и вырвать покрытые химическими ожогами органы? он ли хрипит и задыхается, хватаясь за грудь в припадке? Бэйзел ли это или кто-то другой? что существует в строчках текста, в пикселях восьмибитной игры, на поверхности потрёпанного листа в виде каракулей. или это таки Бэйзел? год назад оставивший и свою жизнь в мутных, лишённых света, глазах, похожих на необработанные ониксы. наблюдающий со стороны, расстоянием сравнимым с несколькими десятками световых лет, за страданиями кого-то чужого. кто из них — настоящий Бэйзел? или они оба являются ничем иным, как выдуманными иллюзиями чьего-то воспалённого мозга? тьма помещения мягкими волнами расплылась перед глазами и застлала взор, тем самым перекрыв зрительный контакт с кем-то другим. Бэйзел. Бэйзел. Бэйзел. бабушка недавно говорила, будто дала ему это имя потому что оно напоминало ей о лёгкости и жизнерадостности середины весны, когда природа в большинстве своём уже расцвела. это имя так красиво звучало из уст Санни. Бэйзел бы своё дыхание отдал, лишь бы услышать тембр его голоса вновь. такого спокойного. умиротворённого. родного. в отличии от звука голоса Полли. звучало дико. остервенело. на грани собственного сумасшествия, подступающей истерики и неконтролируемых слёз. поднять худое тело тринадцатилетнего мальчика было легко. кажется. дрожь передалась по всему существу от вцепившихся в него пальцев. взглянув на ужас на её лице, Бэйзел ощутил чувство полного онемения. ничего более. он машинально поплёлся с ней до его комнаты и позволил укутать себя. разницы между холодом мокрого тела и шершавостью одеяла не было. это ведь всё ещё его тело? а одеяло всегда душило таким неподъёмным весом? состояние Бэйзела представляло собой зрелище, достойное жалостливого взгляда переживающей Полли, пока подрагивающие пальцы наносили заживляющую мазь на раны, и потока её нескончаемых просьб обратиться в больницу. к дерматологу. к психологу. но Бэйзел лишь отвернулся. туда, где в отражении стеклянной вазы на него взглянули в ответ чужие глаза. в глубинах ставшие темнее. из-за залившихся внутрь волн родной тьмы. наваждение своей неопределенностью не отпускало до самого рассвета, покуда воспалённое сознание из-за малого количества сна и еды не предпочло впасть во временное коматозное состояние на всю оставшуюся ночь. с первыми лучами солнца Бэйзел вырвался из странной иллюзии с бесконечными тошнотворно яркими лесными полянами и другими неописуемыми локациями. и более предпочёл не спать. подсолнухи всегда следуют за солнцем. и Бэйзел, когда-то давно сказавший, что хотел бы быть как они: всегда видеть только хорошее во сложившихся ситуациях и идти за своим счастьем — отправился в погоню за своим. солнцем. счастьем. прямо на кладбище. к могильному камню с именем Санни и каллиграфической надписью: «у прожитой им жизни имя — Добродетель». белый тюльпан, вколотый в растрёпанные пряди, перекликался своею чистотой и искренностью намерений с глазами, по цвету походившими на мутные воды озера пасмурной ночью. и словно тонул, погружался на дно неподъёмным грузом и тянул за собой толстой верёвкой трепыхающегося на грани безумия юношу. последний пузырь выпущенного воздуха. и не донеслось более до поверхности стука сердца. вместе с ним и замерло дыхание на полувздохе. даже при частых посещениях привыкнуть к родному имени на куске чёрного гранита не получалось. и пусть вся поверхность земли у основания была заставлена цветами разного вида, размера и цвета, иллюзия пышущего жизнью поля давилась энергией скорби и горечи утраты. но Бэйзел попыток не оставлял, принося всё новые и новые гардении, незабудки и розовые гвоздики. он выставлял их и сам садился рядом. говорил обо всём на свете только в эти мгновения, прижимаясь к камню. как недавно делился эмоциями о каждой, уже незначительной мелочи, заглядывая в тёмные, но такие яркие глаза. и желая все краски мира в них запечатлеть не хуже собственной камеры и развесить этакой фото-галереей по всему своему существу. чтобы любоваться-наслаждаться каждое мгновение разлуки. он также показывал потрёпанный от частого нахождения в подрагивающих руках фотоальбом — своё сокровище и последний оплот разума — кому-то единственному и всему миру в небольшом кладбище одновременно. рассказывал о разбитых друзьях, связь между которыми истощилась до тонкой нити в виде находящегося на грани Кела, указывая окрашенным пальцем на воспоминания на снимках. с едва заметным удовлетворением водил по зачёркнутой маркером Мари. ведь она, именно она довела своей извечной настойчивостью в давлении. и с нежностью оглаживая умиротворённые черты лица Санни. Санни был для него самым редким и нежным растением, которого можно было лишь любить и искренне лелеять, до конца жизни так и не позволяя себе прикасаться хотя бы к кончикам лепестков. в которых были запечатлены смысл жизни, счастья и всего мироздания глупого флориста. что возжелал смерти — своей и вселенной — после нахождения этого растения в оборванном-растерзанном-растоптанном виде в грязной канаве. оставленный первый поцелуй отпечатался безмолвным признанием на хладном могильном камне и потонул в дрожи ставшего несоразмерно большим тела. сегодня годовщина смерти Санни. даже спустя год Бэйзел не мог опустить его и пытался окружить себя неприступными стенами с его изображением. лишь бы не забыть, не потерять даже крупицу его жизни из своих воспоминаний. пугающая мысль, что весь остальной мир мог идти своим чередом, но уже без него, вынуждала выпустить иглы и выработать на их кончиках смертельный яд. он был зависим. и это был его способ спастись от желаемого полёта в вечность с Санни.

похорони меня на цветочном поле,

не прикрывая иссохших век,

чтоб проросло из них хотя бы что-то, коли

из меня не вырос счастливый человек. . .