Déjà vu

Осень. 1989 г. — Ты, знаешь, всё прошло более чем успешно. Я и подумать не мог! Свершилось, представляешь? И я нет. Увы, не могу попасть вовремя на вручение, но… наверное, всё к лучшему. Возможно, обойдётся. Ты же мне и так всё расскажешь. — Он снова потянулся за очередной порцией топленного шоколада, измазавшись в его вязкой консистенции. — Изумительно, Чарльз. Просто невероятно. Ты опередил самого себя, события и… я под впечатлением. Куда ты намерен двигаться теперь? Каков твой путь? С такими ошеломляющими результатами ты сможешь обучаться где угодно! Это действительно очень важный момент в твоей… нет, прости мне мою оплошность; в нашей жизни. Это впечатлило его до глубины души. Поистине уникально. Шедевр — целостный и всеобъемлющий, но это казалось чем-то за гранью возможного, словно тернистый путь не подошёл к концу, а лишь прервался на мгновенье, дабы дать глоток воздуха молодым и неокрепшим, юным и беззащитным влюблённым сердцам. Переглянувшись друг с другом, Чарльз резко встал с прохладной скамьи, отвернулся к морю и, убедившись, что по близости никого нет, кроме них самих, горько зарыдал. Ведь он знал, что в его планах на ближайшее будущее. И оно никак не могло быть связано с Греджерсом. — Ну, полно, Чарли! Что ты! Довольно слёз! Ведь ты так радовался прежде, всего мгновение назад! — Гредж поспешил подняться со своего места и дотронулся до мокрой щеки своего дрожавшего друга. Он понимал, что успешная сдача вступительных экзаменов станет причиной их разлада. Он осознал, что ещё задолго до размышлений Чарльза о поступлении в один из престижнейших университетов, далеко за пределами родного края, ему придётся морально подготовить себя к длительной разлуке, вероятнее всего, как казалось обоим, слишком длительной, чтобы измерять ее в часах по Гринвичу. Кленовые листья медленно опускались по близости от них, гонимые лёгким ветром. Невольно возникает ощущение, что погодные условия желают нарушить зрительный контакт молодых людей, желавших продлить его ещё на несколько минут. Говорить было невыносимо трудно, так что единственный способ отвлечься от мрачных мыслей о прощании — пытаться насладиться видом портового городка Бергена, наблюдая за стаей птиц, величественными горами в один из самых непримечательных осенних вечеров. Словно сама природа указывала на переломный период в их истории, горестно переживая его, томясь в безмолвном ожидании, и тщетно прилагав все усилия, норовившись найти в их глазах хоть что-то, кроме невообразимой боли. Смеркалось. Вихрь холодного воздуха стремительно зашумел в кронах деревьев, так жесточайше, что вязаные жилеты поверх хлопковых рубашек не справлялись с напористым дуновением воздушного потока. Дрожь стала пронизывать каждую клетку тела, с каждой минутой резво усиливаясь. Непроизвольно вздрогнув, Чарльз поспешно схватил своё потрёпанное от долгой службы пальто и поспешил проститься с Греджерсом. Он чувствовал, что больше не в состоянии находиться поблизости от человека, который так дорог ему, что хрупкое сердце Чарли разобьётся на мелкие части, острые режущие осколки, выворачивающие истерзанную, невинную душу наизнанку. —  Премного благодарен тебе за вечер. Мой поезд отбывает завтра на рассвете. Греджерс, пожалуйста, если ты сможешь… нет, извини, если пожелаешь, то приходи к вокзалу, прошу тебя. Это имеет исполинское значение для меня. Я не смел сказать тебе раньше… Буду рад тебя увидеть перед отъездом… — Сминая тонкими, длинными пальцами свою верхнюю одежду, Чарли поднял взгляд на возлюбленного. Зелёные очи наполнились слезами, юнец испуганно зажмурился и замер, ожидая, что его незамедлительно притянут к себе, заключив в объятия. — Когда мне подойти? — Нетерпеливо бросил Греджерс, смотря на молодого человека. —  На рассвете. Ближе к пяти часам. — Чарльз медленно открыл глаза и выпрямился во весь свой рост. Его желанию не суждено было сбыться. Греджерс коротко кивнул, резко развернулся и тихо поплёлся в другую сторону. Он слышал негромкое, почти бесшумное всхлипывание ещё неподалёку, но не позволяя себе обернуться, ускорил шаг. Жгучее чувство обиды разливалось по всей его земной оболочке, постепенно притупляясь. Увы, навязчивые мысли не давали покоя. «Отчего же Чарльз не смел сказать заблаговременно?» — крутилось в его и без того расстроенной голове, оставаясь без ответа, а лишь с горсткой предположений. Ведь вразумительное объяснение мог дать только Чарльз, который остался далеко позади него, наедине с беспокойным морем и облезшей скамьёй.