Переломная осень

Он не помнил, как оказался здесь. Не помнил, как давно он тут находится. Было лишь осознание, что ему снова хорошо. И улыбавшаяся женщина, что сидела напротив, лишь усиливала это ощущение. Не пугал даже громила Майкл, который, кажется, за все это время не сводил с парня глаз. Слишком уж подозрительно косился, при этом крепко прижимая к себе Кэтрин. — Все хорошо, солнышко? В голосе женщины можно было уловить нотки тревоги, но можно ли было им верить? Льюис не хотел задумываться об этом. Как не хотел думать о том, как вымотала его последняя неделя, забрав с собой все самое хорошее, что в принципе могло было быть. После разговора с Джеком мимо Льюиса пронеслись выходные. Он никуда не выходил. Сидел в своей комнате, периодически выбираясь на кухню, чувствуя одновременно облегчение и какую-то ноющую пустоту. Пару раз отписался друзьям, не имея никакого представления, как им вообще рассказывать обо всем произошедшем и происходящем в его жизни. Да и у Рин с Джо своих дел было по горло. Приближалась сессия, а это значило, что вряд ли у них будет желание выслушивать нытье Льюиса о его запутанных недоотношениях. Да и о матери он им до сих пор не рассказал. Начало недели встретило Лу отсутствием пикапа и стандартным поведением Джека, который следовал расписанию и, видимо, больше не планировал переходить черту. Мило улыбался, обнимал, сидел рядом и даже участливо спрашивал, как у Дикстона дела. Игнорировал взгляды одногруппников, в частности — Бена и Сары. И до сих пор не знал о произошедшем инциденте. С последней лекцией чмокал Льюиса на прощание и уносился по «каким-то своим делам» или на тренировку. И, кажется, это должно было успокаивать. Лу больше не видел в голубых глазах льда, часто ловил улыбку и даже улыбался в ответ. Но сейчас это перестало ощущаться чем-то настоящим. Чем-то, что ранее исходило против воли Ледяного Джека. Прорывалось наружу яркими поцелуями и ощутимыми прикосновениями, от которых хотелось растаять и забыть обо всех тревогах. Это удручало. Это ранило. И это ужасно бесило. Но теперь у них не было даже ни места, ни времени, чтобы Льюис мог выхватить Джека и снова поговорить с ним. О том, что ему ни черта не нравится то, что теперь между ними происходит. Пару раз он порывался написать сообщение или позвонить мистеру ледышке, но вдруг понимал, что Джеку в принципе этот разговор будет неинтересен. Он ведь не хотел отношений. Реальных. Это всего лишь сделка. Настроение снова стремилось к нулевой отметке. Масла в огонь подлил вернувшийся посреди недели поздно вечером отец. С удивлением Льюис обнаружил, что тот пьян. Чарльз оказался вдруг неожиданно громким и бормотал что-то невнятное, не в силах снять с себя шарф. — Понимаешь, — начал мужчина заплетающимся языком, позволяя сыну распутать его, — сегодня было бы двадцать лет с того дня, как я сделал твоей маме предложение. На этих словах Льюис неосознанно остановился. Застыл, борясь с желанием признаться отцу, что его жена совсем рядом. В одном с ним городе. И у Лу даже есть номер, по которому отец может позвонить и поговорить с ней. Но Чарльз вдруг резко выдернул шарф из рук сына и громко крикнул: — Пошла она к черту! Даже не взглянув на Льюиса и оставив все попытки разуться или снять пальто, Чарльз тараном двинулся к кабинету и хлопнул за собой дверью, скрывшись в сумраке комнаты и оставив Лу наедине с очередными вопросами. Что случилось между его родителями? И чем так обидела отца мама? Следующие дни Чарльз избегал любых встреч и разговоров с сыном. И это добавляло камни к тому мешку, что Льюис Дикстон уже несколько месяцев нес на своих плечах. Уменьшаться этот груз, судя по всему не планировал. Перестали приносить удовольствие и тренировки. Вернувшийся Лео и тренер сформировали тандем, который начал усиленную подготовку новичков и студентов старших курсов к предстоящему соревнованию. В пятницу Лу представлял собой ту самую побитую грушу, и ему казалось, что все удары отрабатывали только на нем. В то время как сам снаряд висел и улыбался во все свои несуществующие тридцать или сколько-то там зубов. Кажется, он сам написал матери. Впервые за все время ее пребывания в Дейтоне. Когда Джек в очередной раз умчался по делам. Когда Лео лишь слабо улыбнулся после изнуряющей тренировки. И когда отец снова заперся в кабинете и вышел только под конец дня, ведь в это время риск встретить сына был минимальным. Кэтрин на удивление быстро откликнулась на зов своего солнышка. Пригласила в гости. И теперь он тут. В компании мамы и Майкла, что вроде бы уже даже не казался таким суровым парнем. Даже улыбнулся ему пару раз. Или это все те сладкие мишки, которыми снова была наполнена миска, что Кэтрин тут же впихнула ему, стоило парню выйти из такси, подняться на нужный этаж и постучаться в дверь. Да, ему, наверное, стоило бы сказать Джеку, где он. Стоило бы в принципе остаться дома. Возможно, выловить отца из его кабинета и поговорить. Удивительно, но Чарльз даже не поинтересовался ни разу, какие у него планы на выходные. И, кажется, до сих пор думал, что сын сидит в комнате. Льюису же осточертело разговаривать. Надоело, что после каждого облегченного выдоха жизнь снова приставляет свою жилистую ладонь к горлу и перекрывает кислород, мешая сделать вдох. В номере дешевого мотеля дышалось легко и свободно. Здесь не нужны были разговоры. В компании матери и ее нового друга — Льюис все еще надеялся, что он лишь временное увлечение — было легко. Он снова улыбался. И не чувствовал на плечах никакого груза. Только здесь, в пропитанной непонятными, заполняющими разум запахами Льюис ощущал свободу. И ему хотелось, чтобы это продолжалось вечно. — Да, мам, — наконец, ответил парень, откинув голову на спинку дивана и прикрыв от удовольствия, затрагивающего каждую клеточку его тела, глаза, — все хорошо. — Я рада, малыш, — голос доносился словно сквозь толщу воды, — рада. Она говорила что-то еще, но мир мармеладных мишек уже унес Льюиса из реальности. Он окунулся в пространство без времени, без забот. Наполненное пустотой и в то же время абсолютно всем, что способно вызвать радость, смех, забвение и даже любовь. Разноцветный спектр эмоций захватил Льюиса в свой плен и не планировал отпускать, а парень и не собирался. Он чувствовал, как его гладят по щеке. Прижимался к маленькой ручке, желая ощутить как можно больше тепла. От него становилось лучше. Ловкие пальцы приятно перебирали волосы и оживляли воспоминания из детства. Детства, когда не было никаких проблем, никакого вранья, что ложилось бы тяжким грузом. Никаких неприятных последствий. — Открой рот, милый, — прошептала мама совсем рядом. Лу от неожиданности распахнул глаза, не сразу сообразив, где он. — Зачем? — Тебе же понравилось быть счастливым? Вместо слов — кивок. И довольная улыбка матери, что добавила тепла, разгоняемого кровью по телу и доставляя нужный градус в каждую клеточку. — Доверься мне, солнце, — женщина снова провела ладонью по щеке, отчего веки Льюиса затрепетали, — ты ведь и впрямь светишься. Неужели не хочешь сиять ярче? — Хочу, — тихо выдохнул Лу. Он вдруг понял, что и правда хотел бы стать солнцем. Согреть Ледяного Джека, растопить его холодное сердце своими лучами, а затем обогреть в своих нежных объятиях. В голове даже возникла картинка — довольно слабая фантазия, без четких очертаний. Но все равно такая приятная. — Открывай, — позвала мама. И Лу послушался. Челюсть опустилась, язык рефлекторно вытянулся вперед. Сосочков коснулось что-то прохладное и вязкое. — Умница, малыш! — Хватит с ним сюсюкаться, Кэт! — голос Майкла казался белым шумом. И Льюис, честно признаться, даже не заметил упрека в интонации мужчины. Он смотрел на маму, повторял ее движения, закрывая рот и проглатывая вязкую субстанцию, чувствуя, как прохлада падает внутрь, опаляя собой все. — А теперь, — она отмахнулась от подошедшего Майкла и нагнулась к сыну как можно ближе, — закрой глаза и получай удовольствие. Ты яркое солнце, Лу-Лу. Свети. И наслаждайся своим светом. — И пусть все проблемы катятся к черту, — радостно изрек парень, краем глаза заметив подобие ухмылки на лице Майкла. А потом он закрыл глаза и действительно отпустил все мысли подышать свежим воздухом. Надеясь, что они уйдут и больше никогда-никогда не вернутся. — Осталось совсем немного, — он слышал тихий шепот мамы, но не придавал ему никакого значения, просто раскачиваясь на волнах ее голоса, — в следующий раз можно будет трипануть его, и тогда все достанется нам. Потерпи еще немного, мой милый. Льюис почувствовал, как начинает разгораться. Хотелось открыть глаза, убедиться в том, что он и правда излучает свет. Но даже сквозь прикрытые веки он видел пробивающиеся лучи. Они слепили. Они готовы были вынестись за пределы комнаты. Достичь белобрысой фигуры, что временно была без своего пикапа, и укутать в свои искрящиеся светом щупальца. — Никуда не отпущу, — пробормотал Лу, с трудом разлепляя губы и отключаясь, — никуда. Парень ушел в себя, не замечая две пары наблюдавших за ним глаз. Одни — такие родные, вторые — с нехорошим прищуром. — О ком это он? — спросил обладатель вторых. Льюис его не слышал. В своем новом мире он обнимал Джека Формана и не собирался отдавать его кому-либо. Пальцы до побелевших костяшек вцепились в светло-голубую футболку, в которой Лу видел парня на футбольном матче. Темно-синие рукава, что выглядывали из-под нее, тянулись вплоть до запястий, за которые, если бы Льюис смог отцепиться от плеч, тоже хотелось ухватиться. — Джек, — он шептал его имя, приблизившись вплотную. — Что еще за Джек? — голос Майкла стал на тон ниже. — Твой сын — пидор? — Есть такое. Голос матери вызвал улыбку на лице парня, и он перевернулся на бок, обнимая себя руками. Если бы Льюис мог, он бы уловил грустные нотки, в которых, кажется, сквозило разочарование. Но он не мог. По крайней мере, не сейчас. — Пойду отолью, — пробурчал мужчина. — Глаз с него не спускай. — Хорошо. — Не отпущу, — продолжал убеждать весь мир Лу, — никуда. Мой. Только мой. Джек и был его. Широко улыбался, смотрел влюбленным взглядом, которого Льюис так долго ждал. Прижимал к себе так же сильно, как это делал брюнет, утягивал в свои голубые омуты и приоткрывал губы, по которым Дикстон с удовольствием водил языком. — Смотреть противно, — Кэтрин присела рядом, протянула руку, чтобы отвести со лба сына мокрые от выступившего пота пряди, но тут же одернула руку. — И как я упустила это, Лу-Лу? Как? Она знала, что он ей не ответит. Да и не ответил бы, наверное, если бы между ними завязался такой разговор тогда, когда ей еще было дело до того, что происходит с ее солнышком. Что представляет собой ее солнышко. Правда, которую Лу открыл так неожиданно, так резко, чуть не разбила ей сердце. Но она вовремя нашла способ спрятаться от этого удара. От действительности, которая ей совершенно не нравилась. И от проникающего под душу взгляда Чарльза, который так и порывался поговорить с ней, все обсудить и придумать, как быть дальше. Но она не хотела говорить об этом. Как это бывает, когда ты уверен в собственных суждениях и отказываешься принимать или хотя бы частично соглашаться с той реальностью, что так и норовит пошатнуть все твои устои. Да и сейчас ей эти разговоры до лампочки. Пальцы все же дотронулись до разгоряченной кожи, смахнули короткие волоски, погладили смуглую кожу. Остановились на небольшой родинке возле виска. Солнечный поцелуй — так она ее назвала когда-то. — Свети, пока можешь, — поджав губы, произнесла Кэтрин, — потом будет не до этого, малыш. — Ммм, — вместо ответа. И широкая улыбка на все лицо. Она знала, на что рассчитывал Льюис. Прекрасно понимала, что он лишь ждет, когда она наконец-то решиться связаться с отцом. Когда их семья снова воссоединится. Парень отказывался принимать действительность, как отказывалась несколькими месяцами ранее она. И так же, как она, сейчас пытался убежать от реальности с ее крупными кулаками, так громко стучавшими в дверь. Он сломается. Обязательно сломается, когда дверь не выдержит, и кулаки обрушатся на него, как и весь вес этого эфемерного создания, имя которому — действительность. Льюис с его наивностью, верой в добро, выращенный в любви и потерявший часть этой любви так неожиданно, быстро согнется под натиском реальности. Его сердце будет разбито. Кэтрин прекрасно знала это. И также прекрасно знала, что завтра Льюиса снова будет трясти. Как и несколько дней после. И он снова придет. И она станет его реальностью, сломав окончательно.

***

Льюис снова вернулся домой поздно. Приехал на такси, как и в прошлый раз, совершенно не понимая, сколько времени и как он будет объяснять отцу свое отсутствие. Хотя его это и не волновало. В мыслях он все еще был в мире, где Джек отвечал ему взаимностью, а отношения Чарльза и Кэтрин постепенно налаживались. Мама лишь дополнила картину, шепнув на ухо, когда провожала до двери, что готовит своему солнышку сюрприз. И потрепала по голове напоследок, чем вызвала очередную широкую улыбку. Затуманенным взглядом парень проводил автомобиль, втянул морозный ночной воздух и медленно двинулся в сторону дома. Луна светила ярко, и казалось, что даже свет фонарей не требуется, чтобы разглядеть нужную тропинку. В голове — ни одной четкой мысли. Лишь отработанные неделями стандартные действия: сделать шаг вперед, еще один, подняться, открыть дверь, зайти, закрыть за собой дверь, снять верхнюю одежду. Слаженный алгоритм не дал сбоя. Лу обернулся, чтобы выцепить глазами отца, ожидая, что тот наконец-то будет смотреть на него недовольным взглядом. Все-таки, судя по всему, было уже довольно поздно. Но его не было. Льюис на всякий случай вытащил телефон, стараясь игнорировать ускорившийся ритм сердца, ведь появилась надежда — вдруг с ним пытался связаться Джек. Но нет. Экран мигнул только обоями без каких-либо уведомлений. Показал время — без четверти два — и был выключен. Чарльз никого не потерял. Стоило ли переживать по этому поводу или радоваться, что удалось избежать лишних попыток оправдаться и снова соврать? Льюис не знал. Зевнул, ощущая, как подступает уже знакомая тяжесть, и тихо двинулся в комнату. Перед тем, как переступить порог, бросил взгляд на дверь напротив, что вела в спальню отца. На секунду возникло желание зайти и сдаться, заодно признавшись во всем. В том, что он запутался в своих чувствах к Джеку Форману. В том, что безумно соскучился по нему, хоть и видел каждый день. В том, что где-то в получасе езды живет мама. В старом мотеле с каким-то бугаем по имени Майкл. А потом заботливый мозг подкинул воспоминание о том, как пьяный Чарльз послал свою бывшую жену к черту, и желание вмиг пропало. Пальцы вцепились в дверную ручку, резко повернув податливый механизм. Льюис прошел внутрь и аккуратно прикрыл за собой дверь, в то же время борясь с рвущимся наружу криком. Почему-то вдруг неимоверно захотелось закричать. Прокричаться до боли в глотке, до шумных вдохов и выдохов. Перекрыть вдруг вышедший из-под контроля поток мыслей физическими слабостями. Не дать эмоциям взять верх и поглотить его полностью. Ведь тогда… Льюис не знал или просто не хотел думать, что тогда. Рядом с мамой все казалось проще. И лучше. Кинув телефон на кровать — все равно сейчас он уже был не нужен, — парень подошел к груше. Костяшки коснулись прохладной поверхности прежде, чем Лу осознал, что делает. Удар был слабым, и звук от него не вырвался за пределы комнаты. Так бьют все, что попадается под руку, люди, в которых просыпается отчаяние. Приходит на место надежде и другим светлым чувствам, не позволяющим утонуть в огромном океане самобичевания и жалости к самому себе. Для Льюиса еще не было знакомо отчаяние. Он всегда считал, что это удел взрослых, столкнувшихся с их взрослыми проблемами. Отчаяние было последней стадией, к которой парень не особо стремился. Но вот одиночество… Сейчас, в два часа ночи, находясь в городе, в котором он не хотел находиться, в доме, где он не планировал жить, рядом с избитой грушей, которую он продолжал одаривать мелкими ударами, Лу чувствовал себя очень одиноким. Да, у него были друзья, у него был Чарльз, была Кэтрин, был Лео и даже Джек. Но Льюис вдруг перестал ощущать, что может довериться полностью кому-либо из них. Да и что он может сделать? Разбудить сейчас отца, признавшись во всем, что сделал или еще не сделал? Какой в этом толк, если в первую очередь он получит нагоняй за то, что слишком поздно вернулся, а потом за то, что поднял посреди ночи. Учитывая, как отец его избегал последние дни, и принимая во внимание, что Чарльз позволил себе напиться, Лу даже не был уверен, что прямо сейчас в его спальне не стоят пустые бутылки от пива или напитков покрепче. Позвонить Джо и Рин, которым он итак обязан по самые уши? Друзья не раз выручали его, и он был уверен, что еще не раз выручат. Без упреков или обвинений в чем-либо. Они не раз доказали, что всегда будут на его стороне. Но у Льюиса накопился целый вагон и маленькая тележка недосказанности, что сводила любой порыв позвонить или хотя бы написать. Он сам постепенно отдалялся, и это лишь добавляло огня в костер жалости. В Дейтоне еще оставались Лео и Джек. Но первый являл Льюису образец для подражания. И видеть в глазах парня, который не так давно дал ему шанс снова восстановить их дружеские отношения, осуждение совершенно не хотелось. А ведь оно вполне могло появиться, если бы Лео узнал всю правду, которую скрывал боксер. Дикстон не был дураком. Отнюдь. Он ведь прекрасно понимал опасения Джека относительно расположенности временного пристанища матери. Поэтому парень не спешил рассказывать о своих поездках Лео. Вот только и не любящим сыном он тоже не был. И наивно закрывал глаза на такой весомый факт. Только для того, чтобы ощутить прикосновение родных рук, так знакомых с детства. Осуждение, жалость или понимание не было страшно видеть в голубых глазах, спокойнее самого океана большую часть времени. Джек Форман. Тот, кому неосознанно удалось пробиться под ребра и поселиться в одной из камер, что перекачивают кровь по венам. Тот, кто даже не представлял, какую он теперь силу имеет над Льюисом и насколько парню плохо от того, что происходит сейчас. Форман, четко следовавший расписанию, отдалялся. И у Льюиса не было никаких прав, чтобы ухватиться за него. Вцепиться пальцами в плечи, как он делал это пару часов назад, в своем лучшем мире. У него не было права даже позвонить или написать сейчас. Он помнил, как Джек был зол в прошлый раз. Груз, который понемногу терял свой вес, надавил лишь сильнее, заставив плечи опуститься. Комната погрузилась в тишину, грушу больше никто не трогал. Поникшую фигуру Льюиса освещала полная луна, свет которой без труда проникал в неприкрытое жалюзи окно, отражался в стекавших по щекам каплях и заканчивался в тени на полу. Лу надо было взять себя в руки. Но одиночество не собиралось сдаваться, вновь перекрашивая окружающий мир в серые тона и шепча на ухо, что счастья не существует. Радужный мир был возможен только в комнате с обшарпанными стенами и въедающимся в легкие запахом. Здесь же Льюиса ждало только разочарование, череда лжи и непонимания. Пальцы дернулись в первой волне подкравшейся дрожи. Кэтрин... еще одна фигура, которая за последние несколько недель стала одной из самых близких. Снова. И пусть она не до конца его понимала, но Льюис рвался к ней. Готов был ехать в этот мерзкий район и терпеть компанию Майкла. Ведь только мама нашла способ, благодаря которому ему удавалось отвлечься от того, что давило вокруг. От нараставшего одиночества. И даже сегодня, перед тем, как он сел в такси, Кэтрин дала ему небольшой пакетик. Сказала, что можно им воспользоваться, когда будет очень плохо. Оседая на пол, Льюис думал, что хуже уже некуда. Мир потускнел, и нужно было хоть что-то, что вернет прежние краски или хотя бы поможет уснуть. Забыться. Пальцы зацепились за целлофан в переднем кармане джинсов. Знакомый оранжевый мармеладный медведь отправился в рот, даря путевку в светлое ненастоящее, небудущее и непрошлое.