Выстрел

Мартин Арно Дюваль, директор школы, собирался на совет с попечителями, когда раздался звонок из полицейского участка. Выслушав краткое изложение случившегося, Арно чертыхнулся про себя. Стеттнер. Опять он! Где появляется Стеттнер, там всегда проблем не оберёшься. И в этот раз проблемы серьёзные. Одно дело прогуливать школу и хулиганить, совершенно другое — палить из огнестрела и ранить человека. Ребёнка. Мысли не шли из головы, совет прошёл как в тумане. Арно что-то говорил, отвечал на вопросы, но думал в это время о другом. Что теперь делать? Для начала сходить в участок. Оскара там скорее всего уже нет, наверняка отец забрал, но хотя бы разузнать подробности. А уж после навестить в больнице малыша и семейство Стеттнеров. Хотя, с больницей срочности нет, можно и позвонить сегодня. А вот дело Стеттнера отлагательств не терпит. Первый сюрприз ждал Арно в участке. Отец мальчишку не забрал. Надежда на то, что он просто не смог прийти разрушилась довольно быстро: Арно показали подписанные бумаги. Матерь божья, да что он вообще себе думает? Теряясь в догадках, мсье Дюваль попросил дать ему увидеться с заключённым. Внутрь камеры его не пустили, но разговор позволили. Какое-то время мужчина наблюдал за мальчишкой, пользуясь тем, что тот его не видит. Безучастная фигура на лежаке выглядела слишком обречённо. И тюремная решётка усиливала эту картину. — Оскар, — мужчина подошел вплотную к прутьям и успел заметить как парень сначала вздрогнул, а потом сразу напрягся, будто перед боем. — Оскар... что произошло? Директор-то что здесь забыл? Оск резко сел и подобрался, готовясь к словесной порке. Только очередного выговора на ночь глядя ему не хватало, а ничего хорошего ни от кого парень уже не ждал. — А вы сами не видите? — огрызнулся он. Больше по инерции, не испытывая уже того злого запала, что подстёгивал дерзить дознавателю. — Теперь у меня есть железная причина прогуливать уроки. Такая, знаете, внушительная причина. Решётка называется. И она прямо перед вами. Почему-то говорить с каждым произнесённым словом становилось всё больнее, и Оскар угрюмо замолчал. — Не вижу. Почему... — Арно чуть не спросил: «Почему отец тебя не забрал», но осёкся. Этот вопрос он задаст Стеттнеру-старшему, а не мальчишке. — Почему ты стрелял? Ну вот, что и требовалось доказать. Сколько бы Оск не изворачивался, это бесполезно. Все уже в курсе. Разве что за директором Оскар никогда не замечал злых намерений, только надоедливую тягу к нудным поучениям. И отчего-то грубить Дювалю не хотелось. Почти. — Потому что кретин, — едко отозвался Оскар, не глядя на мужчину. — Победить хотел. В драке. Высказался он чуть более честно, чем мог себе позволить и сердито зажмурился. Лучше бы опять схохмил. — Понятно. Хорошо, что ты это осознаёшь. Но для чего ты тогда нёс всю эту чушь в показаниях? Оскар. Ты разве не понимаешь, что делаешь хуже? Ты должен рассказать всё как есть. — А не пойти ли вам в жо... в школу? — оскорбился парень. Должен он, коне-е-ечно. — Не волнуйтесь, хуже уже некуда. Разве что в стране вернут давно отменённую смертную казнь — ради меня одного. — Что ты болтаешь? — рассердился Дюваль. — Вообразил себя центром вселенной? Мир не крутится вокруг тебя, Оскар Стеттнер. Или... — он вдруг сделал паузу, озаренный новой догадкой. — Или ты продолжаешь развлекаться? Думаешь, всё это весело? Думаешь, ты теперь герой, покрытый славой? Игры кончились, Оскар. Дело более чем серьёзно. Из-за тебя пострадал человек, ты это понимаешь? Ещё бы Оскар не понимал. Вскрик подраненного сопляка звучал в памяти до сих пор. Только кому какое дело до того, что юноша не хотел? Он уже пожалел о секундной слабости и желании довериться хоть кому-нибудь. Зря пытался открыться. Надо молчать. Всем здесь нужно лишь одно — засадить его за решётку на как можно более долгий срок. Чтобы в городе было спокойнее, как сказал тот мужик из патруля. — Тот пацан «пострадал» — потому что нехрен шляться где не следует и глазеть на драки старших, — так и хотелось крикнуть: не ваше дело, но унижаться Оск не собирался. — Сопляк сам виноват, что попал под пулю. Пусть радуется, что жив остался. Имелся во всей этой словесной атаке и скрытый смысл. Оскар проверял, действительно ли тот мелкий в порядке, не осмеливаясь спросить напрямую. Дювалю захотелось взять паразита за шкирку и как следует встряхнуть. Если бы их не разделяла решётка, возможно он так бы и сделал. И все-таки что-то подсказывало, что эта реакция мальчишки не настоящая, наигранная. Оскару, должно быть, сейчас очень страшно. И разговаривать с ним вот так точно бесполезно. Надо придумать как его вытащить. Вслух же Арно сказал совсем другое: — Действительно, повезло, что пуля не прошла правее. Как бы ты себя ощущал, убив человека, Оскар? Тебе тоже было бы наплевать? Нет, не наплевать. Арно явно видел как болезненно дёрнулось у Оскара лицо. На долю секунды, но всё же. Мужчине этого хватило, чтобы понять: есть ещё шанс. За этого мальчишку можно бороться, даже если он сам этому активно сопротивляется. — Он в больнице, Оскар. Пробудет там не меньше недели, и неизвестно, сможет ли в полной мере пользоваться рукой. Если ты больше ничего не хочешь мне сказать, я ухожу. — Отлично, можете катиться ко всем чертям, — голос звучал с отчаянностью обречённого, но никак не со злостью, что безуспешно попытался изобразить Оскар. Слишком шокирующе оказалось услышать такие новости о мальчишке. Слишком больно. Даже забыл на миг про маску полного отморозка, которую намеревался держать. И пусть остаться в камере на ночь и неизвестно на сколько ещё ночей Оскар не хотел до дрожи, сейчас он остро желал, чтобы Дюваль куда-нибудь убрался. Вместе со своими острыми и терзающими душу правдивыми речами, от которых остатки совести буквально грызли юношу изнутри. И отмахнуться от них не было никакой возможности. Самоуверенность трещала по швам. Внезапно захотелось попросить директора о помощи, но парень вовремя стиснул зубы. Не-ет, нельзя. Смысл? Никому нельзя верить. Дюваль едва заметно качнул головой, окинул мальчишку ещё одним оценивающим взглядом и вышел. К Оскару ещё приходили какие-то люди, что-то спрашивали, что-то говорили. Какой-то мужчина в форме судебного пристава снял с перчаток и одежды парафиновые пробы. Все с тем же казённым равнодушием. Одеяло ему все-таки дали. Хотя одеялом это назвать можно было лишь с натяжкой. Какая-то дерюжка, довольно тонкая и сомнительной чистоты. При визитёрах Оскар строил из себя молчаливую восковую статую, способную изредка слать всех далеко и надолго, если слишком достанут. В полиции, кажется, не сомневались в его вине, но почему-то всем им впёрлось получить от него признание или хотя бы подпись. И именно поэтому Оск поступал с точностью наоборот. Перебьются. Финалом сумасшедшего дня стал выданный на ужин чёрствый хлеб и вода. Похоже, здесь делалось всё, чтобы арестованный почувствовал себя наказанным. Такой радости сотруднику в форме Оскар не доставил, сожрав хлеб с большим аппетитом и похвалив одеяло, пообещав при случае им подтереться. Впрочем, лицедействовал парень зря: мужчине явно было плевать, он даже бровью не повёл, забрав посуду и удалившись прочь. Когда совсем стемнело, Оскара наконец оставили в покое. Он снял куртку и завернулся в неё на манер одеяла — почему-то в холодной камере так казалось теплее. Выданную тряпку он постелил на лавку, если эта встроенная в стену хреновина могла считаться лавкой, и лёг. Стоило поспать, чтобы время пролетело быстрее, но сон не шёл. В темноте и тишине особенно остро чувствовалось его незавидное положение, а события дня набрали неожиданную силу и вес. Сверху на этот коктейль упали слова Дюваля, и всё, что оставалось Оскару — терпеть страх и вину, вспоминая, как подстрелил ребёнка. Надо было думать, прежде чем палить туда, где рядом дети мельтешили. Хватило бы стрельбы в небо, чтобы остановить драку. Он мог крикнуть что-нибудь в стиле: «идёт патруль, сваливаем!», и это тоже свело бы поражение в относительную ничью. А теперь... Теперь он арестован и останется за решёткой. Видимо, здесь ему самое место. Сейчас Оскар жалел только об одном — наверняка ему не позволят приблизиться к тому мальчишке. Хоть извиняться хулиган и не умел, но он мог бы предложить послать себя нахуй. Ночь прошла в тягостных размышлениях. Иногда Оскар ненадолго отключался, но и во сне его преследовали ноющая совесть, тревога и страх, которые нельзя было погасить об драку с кем-нибудь равным. И за себя парню было тревожно не меньше, а пожалуй и больше, чем за того мальчишку. Тому что — поправится через недельку... А у Оскара теперь считай будущего нет. К утру юноша чувствовал себя совершенно измотанным. Всё тело затекло, а горло саднило — сквозняки и холод повлияли в первую же ночь, а сколько их ещё будет?.. Оск уже не сомневался, что его посадят.

* * *

Остаток дня для Арно прошёл в хлопотах. К раненому малышу Луи его не пустили, но хотя бы заверили, что с ним всё будет хорошо. А вот с отцом Оскара беседа вышла крайне неприятной. Платить залог за сына тот отказался наотрез и в грубой форме. Да и в принципе был глух к каким бы то ни было словам. Не удивительно, что Оскар так себя ведёт, с таким-то отцом. Расстроенный до крайности Арно думал что ему делать дальше. Понятно пока было только одно — из тюрьмы парня надо забирать и поскорее. А для этого необходимо найти деньги. Чем, собственно, Арно и прозанимался остаток дня и следующее утро. Поэтому в участке появился когда время близилось к обеду. И тут выявилась новая сложность: отпустить несовершеннолетнего под залог могли только с разрешения родителя. Даже если этот самый залог вносил кто-то другой. Ругая про себя на чём свет стоит блюстителей порядка, — не могли вчера сказать? — директор снова поехал к Стеттнерам. И только после этого всего, и после заполнения прорвы документов, снова появился перед камерой. Подождал пока новый дежурный отопрёт замок и произнесет фразу: «Выходи. За тобой пришли». И шагнул из темноты на свет. — Собирайся, Оскар. Ты идёшь со мной.