Просто история

Я заснул у него на руках и проснулся только на следующее утро. Геннадий Степанович смотрел на меня своими бездонными чёрными глазами, наверное, он не шевелился, чтобы не разбудить меня. Я неловко поерзал и оглядел комнату. Всё вокруг заливал струящийся из окна золотой солнечный свет, высвечивая танцующие в воздухе пылинки. И эта комната, со старыми обоями, протертым ковром и допотопной мебелью, показалась мне лучшим местом на Земле. Наверное, Геннадий Степанович вчера даже шторки зашторить не успел. В голове пронеслись воспоминания вчерашнего и я напрягся. Мне не хотелось опять говорить о том, что было. Вечером все казалось проще, и он казался ближе, как будто вчера этот мужчина был не просто школьным учителем, а кем-то родным, давно знакомым. И он как будто прочел мои мысли. - Хочешь есть? – Я благодарно посмотрел на него. - Очень. - Иди чистить зубы. Я всё приготовлю, - он встал и пошёл на кухню. А я чуть не прослезился. Это так приятно, когда о тебе кто-то заботиться. Я лежал на кровати, слушал как Геннадий Степанович гремит посудой на кухне и наслаждался покоем царящим внутри, пустотой и тишиной. Мне было как никогда легко и приятно. Как бы я хотел продлить этот момент. Но нет ничего вечного и в этом вся прелесть жизни. Я поплескался в душе, закутался в полотенце и побежал на кухню, шлепая мокрыми ногами по холодному полу. Геннадий Степанович раздраженно посмотрел на меня: - Тебе мало синяков? Хочешь простуду подхватить? Я растерянно уставился на него в ответ. О, замечательно. - Что Вы имеете ввиду? – Лишь бы не перестараться. Не думайте, что я прям такой дурак и ничего не понял, но стоя только что под душем, я осознал, что мне ужасно приятно его злить. Когда он злиться с его лица пропадает эта невыносимая грусть, он забывает о своих проблемах и сосредотачивается на происходящем. Он вчера помог мне, а я хотел помочь ему. Помочь хоть немного отвлечься. - Не придуривайся, - он прищурил глаза. Чёрт, всё-таки расколол! - Я и не придуриваюсь! – Лицо почестнее. - Что Вы имеете ввиду? - Пойди, надень тапки, - прошипел он. – И халат набрось. Я не двинулся с места и уставился на него честными глазами. - Но у меня нет ни тапок, ни халата. Боже, какое лицо! Он меня сейчас прикончит! Геннадий Степанович сделал шаг в мою сторону, я весь подобрался, приготовившись защищаться, но он прошёл мимо. Хм… Я развернулся в сторону выхода, уставившись вслед учителю. Чего это он? Пошёл пар выпустить? Через пару секунд Геннадий Степанович вернулся, неся в руках тапки и халат. Бросив тапки на пол, а халат на стул он развернулся к плите и принялся что-то там помешивать. А я уставился на тапки на полу. Это он мне с барского плеча свои про спонсировал? Хм… Я услышал раздраженный вздох и поднял взгляд на Геннадия Степановича. - Ты что, издеваешься? Я недоуменно на него уставился. Нет, не издеваюсь. Или издеваюсь? Он присел и своими руками надел на меня комнатные мягкие тапки, приподняв сначала одну ногу, а потом вторую. Потом поднялся и накинул мне на плечи халат, запахнув его и завязав пояс. После этого пригладил его руками и раздраженно отвернулся обратно к плите. Я расслышал, как он буркнул что-то типа: «Как ребенок…». Я нахмурился и сел на стул. С такой жизнью мне пришлось рано повзрослеть, товарищ учитель… Неприятные мысли и воспоминания начали просачиваться в сознание, я не хотел их пускать, но не знал на что отвлечься. Передо мной на стол опустилась тарелка с яичницей и вермишелью. Я поднял на него взгляд. - Спасибо, - пробормотал я. - Не за что, - учитель сел на место напротив. Какое-то время мы молча ели, но потом я не выдержал и отложив вилку в сторону, спросил: - Вы поможете мне с домашним заданием по истории? - У тебя проблемы с домашним заданием по истории? – в тон спросил он, иронично приподняв бровь. Да что же он такой подозрительный? Да, я подлизываюсь! Но мне никто, никогда не помогал с домашним заданием, и мне были так приятны его внимание и забота… Я склонил голову на бок и уставился на него в ответ. - Если Вам это так тяжело… - Я надулся, взял вилку в руки и вернулся к еде. - Нет, мне не тяжело, – задумчиво проговорил он. – Если возникнут вопросы – обращайся. Он встал, помыл тарелку и, расставив всё по местам, пошел курить, прихватив чашку кофе. А я поставил локти на стол и устало опустил на них голову. Ну что за невозможный человек? То тепло, то холод, постоянно как по минному полю идешь. Хотя, я мрачно усмехнулся, такое разнообразие приятно освежает. Вся его энергия и внимание доставались мне безраздельно. Я наслаждался вниманием взрослого. Ведь мама и папа были заняты исключительно собой или друг другом, а кроме Игоря у меня, считай, больше никого и не было… Я образцово-показательно помыл за собой тарелки и пошёл учиться. Все равно заняться было больше нечем. Я сделал все уроки на понедельник с коротким перерывом на обед. Геннадий Степанович так заботился о моем здоровье и режиме дня, что я едва не прослезился. Побродив немного по квартире, я пошёл посмотреть на моего учителя. Он засел на кухне за какими-то бумажками. Мужчина что-то увлеченно в них строчил, а мне опять хотелось внимания. Ну в самом деле, он же обещал мне помочь с историей. Я вернулся в зал учебником, тетрадкой, ручкой, и отправился на покорение горы. - Мм, Геннадий Степанович! - Да, - сказал он, не отрываясь от бумаг. - Присядь. Я сел на стул и положил вещи на колени, так как весь стол был завален. Весь поглощенный работой, он не обращал на меня внимания. - Геннадий Степанович, я пришел спросить… - Подожди! - раздраженно бросил он. Что же там такого важного в его бумагах? Я встал, сложил всё на стул и подошёл к Геннадию Степановичу. Посмотрев через его плечо, я увидел, что он проверяет самостоятельные, которые мы писали совсем недавно. Но содержание работ меня не особо интересовало. Я наблюдал за движением ручки в красивых больших руках. Всё оценки он ставил не минуты не сомневаясь. Движения были отработаны до автоматизма. Действительно, столько лет читать одно и тоже в интерпретации гоблинов, только с разной степенью развитости фантазии. Я хохотнул про себя - наверняка, в начале карьеры его это очень бесило. Он не отличался особым терпением. Я наклонился ещё ниже, почти ложась подбородком на его плечо. Жесткие черные волосы щекотали щеку, меня обволакивал запах мужской туалетной воды и табака. Я уловил едва различимый аромат его кожи и буквально уткнулся носом ему в шею. Наверное ему показалось, что это уж слишком. Он резко повернул голову и я отпрянул от неожиданности. - Неужели тебе настолько интересна собственная оценка? Судя по твоей работе, она не особо волновала тебя перед контрольной, - его голос был полон сарказма и недовольства. Я недоуменно уставился на него, потом опять заглянув через его плечо и увидел, что он проверяет мою работу. Мне стало неловко. Такого количества исправлений я не ожидал. Хотя, гладя на это, можно с уверенностью сказать, что мне определенно требуется помощь в истории. Я потер руки в предвкушении: у меня есть все основание завладеть его вниманием. Нет, я не был особо тупым или ленивым. Всё как у всех, но у меня есть довесок в виде нестандартной семьи, и как раз перед прошлой контрольной у папы был особо крупный дебош, после которого я не то что думать, а сидеть нормально не мог. Но прямо сейчас у меня есть уникальная возможность наверстать упущенные знания. Я думал, что вот сейчас он остановиться и начнет отчитывать меня за плохо написанную контрольную, но ничего подобного. Он продолжил заниматься своими делами. Сплошное расстройство! Я заварил себе чай и уселся обратно на стул – ждать. И дождался. Проверив все контрольные, он поднял на меня глаза. - Вот теперь я внимательно тебя слушаю. И учись, пожалуйста, понимать с первого раза, я не люблю повторять. Что ты хотел спросить? - Извините, - я смущенно потупился. – Может мы начнем с моей контрольной, я видел, что у меня много ошибок. - Ты читал 10-й и 11-й параграфы учебника? - Конечно, Геннадий Степанович! На самом деле не читал, но кто же признается!? Главное глаза честнее сделать и улыбаться так, чтоб ямочки видно было. Судя по тому, что Геннадий Степанович продолжал хмурить брови, он мне совсем не поверил. Не к добру это. - Книга есть? - Ну да, - я приподнял книгу в руках и показал ему. - Читай, потом поговорим. - А-а-а… - Читай-читай, - сказал учитель и опять уставился в какие-то записи. Делать нечего, пришлось читать. Я периодически ерзал на стуле, грыз ногти и сопел. В книге было что-то там про какие-то реформы, политические интриги, убийства и заварушки - ничего не понятно. Я честно прочитал параграфы, убив на это час времени. Но так как на уроках я эту тему прослушал, а учебник автор писал не используя логику, я смирился с тем, что понять эту тему мне не суждено. - Учитель, а учитель? Я дочитал! В ответ я расслышал как учитель пробормотал что-то вроде: «Пап, я покакала…». Шутки шутим? Я встал из-за стола, подошёл к Геннадию Степановичу и плюхнув книгу поверх тетради в которой он что-то писал, опустился рядом с ним на колени. - Мне не понятно вот отсюда, - я ткнул пальцем в первый абзац 10-го параграфа, - и до сюда, - сказал я перелистнув страницы к концу 11-го. - Ты издеваешься? - тихо прошипел Геннадий Степанович, глядя мне в глаза. - Нет, - для убедительности я помотал головой. - Нет, ты издеваешься, - устало сказал он. – Начинай пересказывать с самого начала, можешь пользоваться учебником, но не читать! Он встал, вытащил тетрадь из-под моего учебника, закрыл и положил в большую стопку. Потом отошел, потянулся, прохрустел пальцами и ушёл заваривать кофе. Приятный аромат наполнил комнату и прояснил мысли. - Я тоже хочу кофе! – обиженно сказал я, заметив, что он наливает только одну чашку. - Детям нельзя пить кофе, особенно на ночь. Мои глаза медленно, но уверенно поползли на лоб. - И ты потом опять не сможешь заснуть, - тихо добавил он опять отвернувшись к столу. – Я могу сделать тебе какао. В груди приятно потеплело. Мама последний раз делала какао когда мне было 5 лет. Это было на столько явным жестом заботы, что я даже не знал куда себя деть от наплыва жаркой радости. - Так ты будешь какао? – учитель вырвал меня из водоворота чувств. - Да, пожалуйста, - я решил быть максимально вежливым. - Я жду пересказ, - напомнил он, доставая молоко и какао-порошок. Я начал сбивчиво рассказывать о том, что только что прочитал, периодически вставляя умные фразы подсмотренные в учебнике. Пока я рассказывал, Геннадий Степанович успел сварить какао, поставив его передо мной и сесть напротив. - Так, всё, стоп! – не выдержал он мой бред. Я обиженно замолчал, ведь как раз начал видеть хоть какую-то логику в том, что несу. - Давай я начну рассказывать сам, а ты спрашивай по ходу дела. И персональная лекция началась. Первые пять минут я просто слушал попивая какао, но потом Геннадий Степанович сказал, что он тут не просто так распинается и приказал мне записывать. Я вздохнул, поставил чашку на стол, открыл тетрадь и начал писать. Его хриплый голос вводил меня в состояние подобное трансу. Он рассказывал эмоционально, словно события происходящие сотни лет назад действительно трогали его. Он был из тех учителей, которые любят свой предмет и пытаются привить эту любовь детям. Но через полчаса, я готов был сделать всё что угодно, лишь бы передохнуть хоть минутку. Рука болела немилосердно. Я периодически бросал на Геннадия Степановича умоляющие взгляды, но он делал вид, что не замечает. А может и правда не замечал, на столько увлекся рассказывая мне содержание урока, что не замечал ничего вокруг, расхаживая из угла в угол и периодически спрашивая: «Понятно?». Я кивал, и продолжал записывать его слова нетерпеливо ерзая на стуле. Когда же ему надоест? - Так, вроде всё, - задумчиво проговорил он, остановившись посреди комнаты. "О, Боже! Спасибо тебе!" – пронеслось в голове. Я с наслаждением потряс рукой и допил остывший какао. - Тебе всё понятно? - Конечно, - я активно закивал. На самом деле в голове был полный бардак, и я даже не понимал, понял я что-то или нет. Слишком много новой информации. - Сделаю вид, что поверил тебе, - он посмотрел на часы. – Ладно, уже поздно. Я тебя завтра вечером поспрашиваю по материалу. Ещё какие-то вопросы? - Да нет уж, - я вскочил с места и подошел к холодильнику. – Есть пора! - Ты готовить будешь? – как-то ехидно поинтересовался он. Зря это он. Ну, вообще-то я неплохо готовлю. А, например, разогреть готовый суп и разлить его по мискам, ну, там еще хлеб порезать – это вообще без проблем. - Да, буду! – с вызовом сказал я и открыл холодильник. Да-а-а, не густо. Я достал недоеденную с вчерашнего дня кашу, колбасу и овощи для салата. Мы поели, Геннадий Степанович помыл посуду и ушёл курить. А я заперся в ванной. Я не знал как быть дальше, ведь я не могу всю жизнь прожить здесь. Мне ещё никогда и нигде не было так спокойно. Но сейчас я понял, что всё скоро закончиться и придется возвращаться обратно в этот балаган, к моей семье. Правда, вполне вероятно, что скоро отец уедет в очередной рейд. Но после всего, что я узнал о матери за последние несколько дней, что мне совсем не хотелось к ней возвращаться. Я не знал как смотреть ей в глаза. Как она могла!? Как она могла спокойно стоять и слушать как её сына насилуют, как она спокойно терпела, когда отец меня бил? Слезы выступили на глазах. Обколотившись руками о край умывальника, я посмотрел на себя в зеркало. Опять рыдаю как баба! Я уставился себе в глаза. - Ты - слабак, размазня! Соберись, придурок! И не из такого выпутывался, - слезы высохли, но тупая боль в груди осталась. Как быстро привыкаешь к хорошему. Раз у меня осталось всего ничего, я собирался насладиться таким приятным вниманием и заботой. Я сомневаюсь, что, вернувшись, домой, смогу спокойно проводить время с матерью. Я сомневаюсь, что вообще смогу находиться с ней в одной комнате, и, то что у меня была своя комната – было приятным плюсом. Правда, после отцовской попойки в моей комнате наверняка невероятный срач, но я уже привык находить бутылки и окурки в самых неожиданных местах. Помывшись, я, помня принятое решение не отходить от Геннадия Степановича, пошел в его спальню и забрался под одеяло. Учитель еще сидел на кухне. Эх, тяжела учительская доля. Сквозь сон, я почувствовал, как кто-то ложиться в постель. Через приоткрытые глаза я рассмотрел Геннадия Степановича. Он улегся на соседнюю подушку, отодвинувшись от меня как можно дальше. Нет, так не пойдет! Я подвинулся к нему и улегся под боком. После вчерашнего вечера, вчерашней близости внутри меня как будто плотину прорвало. Мне не нравилось, когда люди прикасаются ко мне, потому что обычно это приносило боль из-за постоянных синяков и травм от побоев. Но сейчас мне так хотелось человеческого тепла. - Отодвинься, - проворчал Геннадий Степанович. - Нет, - ответил я и покрепче обнял его. Он посмотрел на меня. - Это переходит все границы, - начал распаляться он, - отодвинься. - Пожалуйста, - я посмотрел ему в глаза. – Мне так холодно. Он устало вздохнул и не стал спорить. Подозреваю, что ему тоже не хватало человеческого тепла. Привычка – великая вещь, ведь он каждый день засыпал в постели со своей женой. Через полчаса Геннадий Степанович уже тихо сопел, а я все не мог заснуть. Сказывалось нервное потрясение. Мысли не давали покоя. Но я опять и опять возвращался к принятому решению. У меня не было другого выхода, кроме как получить от этой ситуации максимальное удовольствие, а потом вернуться к прежней жизни. Хотя, нет, жизнь уже не будет прежней. Вряд ли я когда-либо еще смогу довериться маме опять. Слабый лунный свет пробивался сквозь занавески. Мои глаза уже привыкли к темноте. Я повернулся к Геннадию Степановичу и принялся рассматривать его. Заросшее щетиной лицо, тронутые сединой, черные волосы, густые черные ресницы и темные тени под глазами, неаккуратный нос и, сжатые, даже во сне, тонкие губы. Он выглядел измученным. Будто за последнее время ему пришлось слишком многое пережить. Не сдержавшись, я провел пальцем по его щеке, и спустившись вдоль шеи и ключиц приложил руку к его сердцу. Оно билось сильно и ровно, теплая грудь вздымалась и опадала. Я ощутил покой и защищенность. Мне было тепло и хорошо. Рядом со своим учителем я почувствовал то, что не сразу смог опознать. Уверенность в завтрашнем дне. Я прижался щекой к его груди. От него веяло такой силой и спокойствием, что, казалось, ни что не сможет его сломить. Это чувство наполняло меня, и я понял: я хочу сохранить его в себе. Напитаться им и взрастить его, что бы больше ни отец, ни мать, ни кто-либо другой не могли отнять у меня радость жизни. Следующим утром я опять проснулся раньше учителя. Я решил порадовать его и приготовить завтрак. Сварив макароны и поджарив колбасу, я заварил кофе и уселся на стул ждать Геннадия Степановича. Он пришел через пятнадцать минут. Войдя в комнату, он окинул стол удивленным взглядом. Никак не прокомментировав мою старательность, он сел за стол. - Приятного аппетита, - сухо сказал он, и с кислым выражением лица принялся за еду. Одна фраза разрушила мое нестроение на корню. Я хотел, что бы он мне улыбнулся, сказал «спасибо», ну, элементарная благодарность! Я уныло поел, попил чай и, собрав всю посуду, пошел ее мыть. Геннадий Степанович сидел и пил кофе. Я отвернулся к умывальнику и начал сердито тереть тарелку мочалкой. Жир не оттирался, и я кинул ее на дно мойки и принялся оттирать сковородку. Нет, ну какой он невыносимый человек! На мое плечо опустилась рука. Я обернулся и уставился в черные глаза. - Спасибо, - спокойно сказал он и, развернувшись, вышел из комнаты. А я, словно обрел новый смысл жизни, тугой узел в груди ослаб, и я непроизвольно начал улыбаться. Окрыленный успехом, я решил выучить уроки на всю неделю, что бы по вечерам иметь больше свободного времени для общения с Геннадием Степановичем. Обед я тоже решил приготовить сам и, проучившись два часа подряд, решил пойти в супермаркет. Еды в холодильнике почти не было, а я хотел приготовить что-нибудь особенное. - Геннадий Степанович, дайте денег? Он уставился на меня, прищурив глаза. - Зачем? - Покушать хочу купить? - Ты меня спрашиваешь? - Нет, - ну, какой же он все-таки! Мне было жутко неудобно, и я не собирался повторять этого еще раз! Учитель встал и ушел куда-то, потом вернулся и протянул мне деньги. - На, держи, чудо, - он усмехнулся и вернулся обратно к своему занятию, а я благодарно посмотрел на него и пошел одеваться. На улице было прохладно и сыро. Серое небо заволокли тяжелые тучи и слабые, полуживые лучи солнца вяло скользили по земле. А я был счастлив. Впервые в жизни я чувствовал, что мне есть куда возвращаться, мне есть, для кого стараться. Домой я возвращался нагруженный сумками. И, подходя к подъезду, замер от удивления. Геннадий Степанович стоял и курил, периодически осматриваясь. Заметив меня, он подошел и забрал сумки. - Как прогулялся? Я на секунду онемел от его поступка. - Хм, нормально. Мы поднялись в квартиру. Геннадий Степанович отнес сумки на кухню и пошел заниматься своими делами, а я принялся творить. Ничего особенного я готовить не умел, но и от голода, если что, не пропаду. Я сварил суп, сделал курицу в духовке по рецепту, написанному на упаковке приправы, и сварил картошку. И я собой гордился! - Неплохо, - прокомментировал мои кулинарные таланты Геннадий Степанович. И еще ни одна похвала в жизни не приносила мне такого удовольствия. Спали мы опять вместе. Я сразу прижался к учителю, но в этот раз он не сопротивлялся. Ну, точнее сопротивлялся, но я опять испытал на нем свой коронный умоляющий взгляд и он сдался. Впервые в жизни я шел в школу, уверенный, что знаю все. Я еще никогда не уделял домашнему заданию так много времени. И знаете, что? Это приятное ощущение. Ощущение завершенности. Игорь встретил меня у входа и сразу начал делиться впечатлениями от выходных. Они с родителями и их друзьями ездили в лес с ночевкой в палатках. У Игоря очень активные, любящие родители, и раньше я часто завидовал ему по этому поводу, особенно, когда он на них жаловался. А сейчас, я понял, что впервые в жизни не испытываю зависти. Эти выходные я не променял бы ни на какие другие, несмотря ни на что. Уроки пролетели незаметно. К тому же все прошло, как по маслу. Ведь все уроки я выучил от и до. К концу дня, легкое чувство тревоги начало пробираться в душу. Все было слишком хорошо. На перемене, перед последним уроком, я проходил возле учительской и услышал, как одна из учительниц, я не знал ее имени, говорит о Геннадии Степановиче. Я присел возле открытой двери, и сделал вид, что завязываю шнурки. - Ты слышала!? Нет, ну, ты представляешь? Эта стерва изменила Геночке, и даже не собирается простить у него прощения. Она же хорошо общается с Марией Ивановной. Так вот, Мария Ивановна сказала, что Гена ушел из дома, сказав, что ему нужно подумать. А что там думать? Пускай бросает эту… Знаешь что! Я бы ни за что такого мужика не оставила. - Нина, перестань. Наташа очень красивая и интересная женщина. От таких не уходят. - Да ладно! Она ж ему изменила! - Хм, Нин, я думаю это не наше дело, они сами разберутся. - Олег, тебе помочь завязать шнурки? Женщины оглянулись на нас и сделали вид, что очень заняты своими делами. Я, испуганно вздрогнув, поднял голову вверх. Надо мной стоял Геннадий Степанович, весь такой высокий, внушительный и недовольный. Черные глаза смотрели осуждающе. Брови были нахмуренны, а губы сжаты в тонкую полоску. Я почему говорю, мне было отлично видно сверху, и я как раз успел хорошенько прочувствовать все оттенки его эмоций, пытаясь придумать ответ. Мне стало очень страшно. Отец меня всегда сильно бил, когда ловил на подслушивание или вранье. Ну, он меня всегда бил, но в таких случаях он мне еще и лекции читал. А Геннадий Степанович мог просто запретить мне приходить. И этим бы он меня уничтожил. - Нет, - сказал я тихим голосом, - я уже иду. Я почти добежал до лестницы на второй этаж, и уверившись, что за мной никто не идет уныло поплелся на последний урок. После уроков я договорился погулять с Игорем, боялся возвращаться домой. Вдруг Геннадий Степанович решит меня наказать и не разрешит сегодня ночевать дома. Хм, эта квартира уже стала мне домом. Я рассказал Игорю, где теперь живу. Поначалу он хотел мне посочувствовать. Ведь Геннадия Степановича у нас считают, чуть ли не монстром, всего лишь за то, что он не дает списывать и достаточно грубо разбирается с нарушителями дисциплины. Но грубо для этих детей это двойка в журнал, урок, проведенный за дверью кабинета, или пятнадцать минут позора перед классом. Когда учитель был особо не в духе, он мог так тонко оскорбить словом, что некоторые даже плакать начинали. Они не знали что такое настоящая жестокость. Когда родной отец по поводу и без, избивает тебя ногами, а матери совершенно на тебя наплевать. Их мир был намного мягче моего. Я рассказал Игорю главное. Рассказал о том тепле и безопасности, которые, я ощущал рядом с учителем. Об остром желании жить, которое он мне дарил. Глаза Игоря буквально вылезли из орбит, когда я начал об этом говорить. Но потом он просто взял меня за руку и сказал. - Я так рад за тебя. Я тепло улыбнулся ему в ответ. Потом Игорь много говорил о новинках кино и еще час мы провели, обсуждая премьеры. Домой я шел очень медленно. Ноги слабели, а в желудке свернулся неприятный клубок напряжения. Смогу ли я сегодня ночевать в месте, которое так быстро начал считать новым домом, или Он выгонит меня, как и родители. Геннадий Степанович ничего не сказал. Спокойно пропустил меня внутрь квартиры, накормил и ушел в спальню. А я не знал, куда себя деть, как быть. В результате я решил просто спросить все на прямую. - Геннадий Степанович? - Да, Олег, - как официально, аж зубы свело. - Я очень сожалею, что сегодня так получилось. Если Вы захотите меня выгнать, я пойму. Я заслужил. - Ты о чем, - он непонимающе нахмурился. - Я, - в горле стоял ком и я с трудом мог говорить, но потом, глубоко вздохнув, я закончил, - я ведь сегодня подслушивал. Вы меня накажете? - Накажу? Нет. А должен? – Спросил он, словно у самого себя. А у меня будто крылья за спиной выросли. Он меня не накажет? А Геннадий Степанович пришел к каким-то своим выводам. - Да, пожалуй, подслушивать было с твоей стороны не очень хорошо. Убери в квартире, я вчера не успел. Я постарался, что бы лицо не светилось от счастья, это же должно быть наказание. Но счастье все равно переполняло меня. Я обнял его, что бы проверить, что он действительно не сердится. Учитель не обнял меня в ответ, но и не отстранился. Замечательно. Я переоделся и принялся убирать. И сегодня я опять спал с учителем. Всего за пару дней это стало таким привычным и необходимым. Я словно напитывался его уверенностью через прикосновение. Следующий день в школе прошел ужасно. У одного из друзей Влада был День Рожденья, и они всей компанией пришли в школу ко второму уроку и уже навеселе. При учителях Влад старался вести себя прилично. Но вот беда – в туалеты для учеников учителя не заходят. - Селезнев, ты какой-то подозрительно счастливый последнее время. Нашел хорошую траву? - Влад, отвали, - без энтузиазма огрызнулся я. Мне не хотелось затевать ссору. У меня было слишком миролюбивое настроение. Но видимо Влад был другого мнения. - Или ты влюбился, а, Олежка, - оп пьяно заржал. Я пошел мыть руки. Влад пошел за мной. В туалете больше никого не было и мне становилось неудобно от его навязчивого внимания. - Отвали, - я помыл руки и развернулся, что бы выйти, но он стоял у меня на пути. - Не отвалю, - Влад пихнул меня в плечо, и я наткнулся спиной на умывальник. - Влад, перестань. Дай мне выйти! – Я опять попытался пройти мимо него, но он схватил меня за грудки и, приблизив свое лицо к моему, прошипел. - Куколка, веди себя как мужик! А то только истеришь, прям как баба, - последнее слово он презрительно выплюнул мне в лицо. Я не знаю, что на меня нашло, но в голову вдруг пришло, что я больше не хочу позволять унижать себя. И если для этого мне надо ударить Влада, я это сделаю. Я пнул его ногой в голень. Похоже, это теперь мой коронный прием. Парень зашипел от боли, но рук не разжал. Его глаза удивленно округлились. Что не ожидал? Я ударил его еще раз, но теперь сильнее. Тогда он отпустил меня и сделал шаг назад. Я опять попытался проскочить к двери, но Влад уже отошел от первого изумления и со злой улыбкой с размаху ударил меня кулаком по лицу. Я упал на пол, правую сторону лица обожгло болью и из глаз брызнули злые слезы. Ну, нет! Я не собираюсь сдаваться. Я быстро поднялся на ноги. От боли в глазах помутилось, и я испугался, что сейчас упаду, но ничего не случилось. Я посмотрел на Влада и увидел, что он делает новый замах рукой. Парень был больше меня, но от алкоголя его движения сделались вялыми, а реакция медленной. Я пригнулся и ударил его в живот. Влад согнулся, прикрывая место удара, а я, решив, что все равно победить мне не удастся, ударил его в плече со всей силы, пытаясь убрать с дороги. И у меня вышло! Он слишком нетвердо держался на ногах. Я поспешил выйти из туалета и побежал к кабинету, решив, что на людях он не будет на меня нападать. Упав на стул, я оглядел класс. Друзей Влада не было. Наверное, они решили уйти с последнего урока. Слава Богу. После уроков я поспешил уйти домой. Влад испортил настроение на корню. К тому же болела разбитая щека и губа, а во рту ощущался привкус крови. Я пришел домой и сразу пошел в ванную. Как и ожидалось щека и губа немного опухли. Чертов Влад. Я прополоскал рот холодной водой. Не особо помогло, но вкус крови чувствовался меньше. Достав из холодильника замороженное мясо, прислонил его к щеке. Не хотелось, что бы Геннадий Степанович что-то заметил. Надеюсь, синяка не будет. Папа редко бил меня по лицу, но я привык терпеть боль и синяки у меня появлялись тяжело. Я сидел на диване и смотрел в окно, когда в дверь позвонили. Неужели Геннадий Степанович забыл ключи? Я положил мясо на стол в кухне и пошел открывать. В глазок я увидел среднего возраста женщину. Хм, странно, может, она пришла к нашему соседу, ну, который уехал в командировку. Открыв дверь, я вопросительно уставился на нее. Она казалась удивленной. - Мальчик, а Гена дома? - Гена? - Ну, Геннадий Степанович. - А Вы кто? Она ярко улыбнулась и протянула мне руку. - Наташа, жена Гены. Я пожал ее руку и принялся с интересом ее рассматривать. Красивая, яркая женщина. Она была, словно воплощенное солнце. Казалось, тепло лучами исходит из ее кожи. Светлые волосы, забранные в хвост, пухом обрамляли милое лицо. Лучистые голубые глаза горели пламенем задора. И эти ямочки на щеках, совсем как у меня. - А ты? – она выжидающе посмотрела мне в глаза. - Я Олег. Живу в соседней квартире. - И сейчас ты помогаешь Геночке устроиться здесь? Хм, что бы ей такого поубедительнее соврать? Стоп, подождите. Геночке? У меня вырвался смешок. И еще один. А потом я не сдержался и начал смеяться в голос. Улыбаться было больно, из-за разбитой губы, и на глазах выступили слезы. Нет, ну надо же. Самый вспыльчивый, раздражительный и злобный учитель в школе и тут – Геночка. Я об этом и не думал. - Я тоже хочу посмеяться? – сказала Наташа. Отсмеявшись, я задумчиво уставился на нее. А что? Неплохой повод для того, что бы здесь находиться. - Просто я учусь у Геннадия Степановича и у меня проблемы с историей. Он мне помогает. - А почему ты смеялся? - Нууу, понимаете просто… - Блин как же ей объяснить. - А, я поняла, - она тоже хохотнула. – Геночка. Да это должно звучать для тебя дико, - она все еще улыбалась своей невероятной теплой улыбкой. - Да, очень. Если хотите с ним встретиться, можете войти, - эта женщина была на столько милой, что я и не заметил, как проникся к ней симпатией. – Его пока нет, но должен скоро подойти. - О, спасибо, - она прошла мимо меня, легко погладив по голове. Наташа пошла на кухню, а я закрыл дверь и пошел следом. Ее движения были быстрыми, грациозными. Словно она едва сдерживала рвущуюся из нее энергию. Легко присев на стул, она сложила пальцы домиком и оглядела комнату. - Ну, и как он тут живет? Ты, как я понимаю, проводишь с ним много времени? Какая проницательная женщина. - Ну, да. Нормально все, вроде. Она внезапно погрустнела и уставилась на свои руки. - Может, Вы хотите чая? - Да, спасибо, - тихо ответила она. Она молчала, пока я готовил чай. И молчала, пока мы его пили. Я не выдержал, мне было неловко сидеть в молчании, и любопытно, почему она пришла. - А Вы пришли, потому что? - Я, - она запнулась, продолжая смотреть на руки. Потом она посмотрела мне в глаза. - Я переживала за Гену. Мне стыдно за то, как мы расстались. Я хотела попросить прощения, объяснить всё, но он избегает меня, - она потерла лицо руками. - Боже, какая же я дрянь! Я молчал и продолжал смотреть на нее. Я не знал, как быть, что говорить. - Ты ведь ничего не знаешь. Гена редко откровенничает, даже если ты давно с ним живешь. - Извините? – Я не понимал, чего она от меня хочет. Наташа печально улыбнулась. - Слушай, я знаю, что ты не особо понимаешь что творится, но, мне правда нужно знать, как Гена. Я чувствую себя такой виноватой. Мне так хотелось ей помочь. Таким людям, как она не отказывают. - Он сильно переживает, правда, я, конечно, не знаю, как он ведет себя обычно… - ее лицо стало еще грустнее. - Ты хороший мальчик, Олег. Спасибо тебе. Опив чай, она встала со стула и пошла рассматривать дом. В зале она остановилась и, увидев мой застеленный диван и учебники на столе, вопросительно посмотрела на меня. - Я сомневаюсь, что Гена спит здесь, он бы не держал вещи в таком беспорядке, у него бы язва открылась, - она улыбнулась. Я смущенно хмыкнул. Я никогда особо не напрягался с беспорядком. Я скорее поддерживаю творческий порядок. Геннадий Степанович мне замечаний не делал, и подумал, что его все устраивает. Я и не подозревал, что его это раздражает. - Ты здесь живешь? – Она посмотрела мне в глаза. – Я думала ты сюда просто иногда приходишь. - Ну, у меня возникли небольшие семейные трудности, и мне пришлось на время остановиться здесь, - лишь бы она не задавала вопросов. - Понятно, - она прошла в спальню и осмотрела ее. Наташа подошла к его вещам, сложенным аккуратной стопкой на стуле и провела по ним рукой, потом подошла к постели и погладила подушку. - Я по нему скучаю, - задумчиво сказала она. – Привычка - великая сила, - она печально усмехнулась. - Вы хотите, чтобы он вернулся? – Мне нужно было знать, когда придется возвращаться домой. - Я даже не знаю. Понимаешь, - Наташа села на кровать, - я встретила кое-кого и я люблю этого человека. - А Геннадия Степановича Вы не любите? - Когда-то любила. Ну, или думала, что любила. Я влюбилась в него еще на первом курсе, и тогда он казался мне совершенно другим человеком. Наша лодка любви разбилась о рифы бытовых проблем, - и опять эта печальная усмешка. - То есть Вы хотите его бросить. - Боже, я не знаю, что делать. Я чувствую себя предательницей. Но дальше жить так не могу. Я, правда, пыталась, - она посмотрела мне в глаза. - Это не мое дело и не мне вас судить, - я отошел к стене и оперся об нее, продолжая наблюдать за женщиной. Мне было неприятно видеть эту женщину такой. Слишком много вины, слишком много надежды. Я тихо вышел и пошел на кухню, какое-то время просидел там, задумчиво уставившись в окно, когда услышал шаги в коридоре. Наташа зашла в ванну и что-то там поискала, потом подошла ко мне и открутила тюбик с мазью. - Вот так пройдет быстрее, - она нежно нанесла мазь мне на скулу и губу. – Ну, рассказывай как Вы тут живете? - Неплохо, - я растянул губы в улыбке и сморщился от боли. – Мы готовим друг другу есть, он проводит для меня персональные уроки и периодически читает нотации. - Да, это он может, - улыбнулась женщина. – Ну, ладно, хватит об этом. Только тоску нагоняет. Животных любишь? - Обожаю, но никого никогда не было. - Да, - она удивленно приподняла брови, - а у меня живет очень веселый кот. Недавно, он устроил охоту на аквариумных рыбок. Пришлось вылавливать его оттуда. Я представил себе эту ситуацию и рассмеялся. Да, очень веселый кот. - А когда-то у меня была собака, которая очень любила котов. Когда видела кота, всегда стремилась с ним пообщаться. Жаль, коты не понимали ее искренних порывов, - она хмыкнула и состроила печальную рожицу. Мы еще немного пообщались. Губа болела от постоянных улыбок, но сдержаться было тяжело. Наташа много шутила, у нее была выразительная мимика, и, иногда, я смеялся просто от ее выражения лица. Даже удивительно, что на ее лице так мало морщин. Мы не сразу услышали, что в дверь звонят, слишком увлеклись разговором. Неужели Геннадий Степанович забыл ключи? Я пошел открывать, и увидел учителя стоящего на пороге. Я услышал шаги в коридоре, наверное, Наташа вышла из кухни, что бы посмотреть, кто пришел. Так как я смотрел в этот момент на Геннадия Степановича, то увидел выражение, промелькнувшее на его лице. Обида, боль и удивление. Потом его лицо перестало выражать что-либо, но его низкий голос передавал всю гамму эмоций. - Кого я вижу? Наташа, ты решила почтить меня своим присутствием? - Ген, не заводись, - примирительно сказала она. - А я спокоен, как удав. И что же ты тут делаешь? - Давай не будем устраивать скандал. Я пришла поговорить. Пожалуйста. Похоже, слово «пожалуйста» имеет на него особое влияние. - Ладно. Пройдемте на кухню, мадам, - с напускной галантностью сказал он. Я не знал, как быть и решил просто не вмешиваться. Пускай сами разбираются. С меня достаточно семейных ссор на всю оставшуюся жизнь. Я обулся, накинул курточку, и вышел на улицу. Свежий ночной воздух остудил ноющую губу и скулу. Осенний ветер пробирался под куртку и раздувал волосы. Немного побродив, я уселся на лавочку у подъезда и закрыл глаза. Оставшиеся на ветках листья тихо шелестели, где-то мяукали коты. Чего дерутся, еще ж не весна? Дверь подъезда громко хлопнула. Рядом со мной кто-то уселся. - Боже, он невыносим! – воскликнула Наташа. Я молчал. Ей наверняка сейчас нужно просто выговориться. - Я понимаю, что виновата, но он, ведь, даже объяснить не дал! А когда-то я его любила. Но это же невозможно! Он бесится от любой мелочи! – Она устало опустила голову на руки, потом повернулась, тряхнула головой, будто прогоняя раздражение, и посмотрела мне в глаза. - А знаешь, мы с тобой немного похожи. И волосы такие же, - она положила руку на мою голову и растрепала мои волосы. Я еще раз окинул ее взглядом. И, правда, похожи. У меня такие же светлые, кучерявые волосы и ямочки на щеках. И чувство юмора у нас одинаковое. С ней было так легко и весело. И та же затаенная печаль, где-то глубоко внутри. Только причина у нее другая, хотя, я же не знаю всего. Возможно помощь сирым и убогим для Геннадия Степановича – обычное дело? - Помоги ему, - тихо попросила она. – Помоги ему смириться, пережить. Я верю, у тебя получиться. А знаешь что? Она достала из сумочки блокнот и ручку. Оторвала листик, написала на нем свой номер и протянула его мне. - Вот, если захочешь – звони. Гена никогда не позвонит, я его знаю. Я взял листочек и тихо пробормотал «спасибо». Она тепло улыбнулась в ответ, и, еще раз проведя рукой по моим волосам, встала и ушла. Вот так. Повертев листочек в руках, я прилег на лавочку. Стоит ли возвращаться? Геннадий Степанович сейчас наверняка просто в бешенстве. Нужно дать учителю время успокоиться, не хотелось ссориться с ним. Минут через пятнадцать дверь подъезда хлопнула еще раз. - Тебе не холодно? – Сказал Геннадий Степанович, стоя надо мной. - Не очень, - сказал я, болтая ногой в воздухе. - Может, пойдем в дом. - Может, - ответил я, продолжая лежать на лавочке. Мне нужно было узнать какое у нее настроение, для этого я решил немного позлить его. Он подошел ко мне и, наклонившись, заглянул мне в глаза. - Сейчас? - Может быть сейчас. Он раздраженно вздохнул, наклонился еще ниже, подсунув под меня руки, поднял и понес в дом. Прям как жених невесту. Это чудесное начало нашей семейной жизни. Я засмеялся и обхватил его шею руками. У него было такое сосредоточенное выражение лица, что я не сдержался и решил пошутить, что бы как-то разрядить обстановку. - Сегодня наша первая брачная ночь? – Хохотнув, спросил я. Геннадий Степанович недоуменно уставился мне в глаза, моргнул и засмеялся, а я сообразил, что сморозил, и смущенно покраснел. Иногда слова вырываются из моего рта, минуя мозг. Я ощущал вибрацию его тела, пока он смеялся. От такой близости мне было немного неловко. Мы уже подошли к лифту, я задергался в его руках, пытаясь слезть. Он отпустил меня и я, скользнув по его телу, коснулся ногами земли, а учитель все еще продолжал держать свои руки на моей пояснице. Я смотрел в его глаза и видел там затаенную боль. Как же сильно ранила его Наташа. Любил ли он ее? Может, когда-то и любил, а сейчас, даже не знаю. Мне кажется, что человеку, которого любишь можно простить все, что угодно. А он Наташу простить не смог, даже слушать не захотел. Какая же это любовь? Я повернулся лицом к лифту, и, взяв Геннадия Степановича за руку, зашел в кабинку. Больше сегодня мы не разговаривали, просто обменивались взглядами, и этого нам было достаточно, что бы понять друг друга. А когда мы легли спать, он первый прислонился ко мне, будто ища утешения. Права была Наташа. Привычка великая сила. С утра Геннадий Степанович проснулся раньше обычного и приготовил завтрак. Потом разбудил меня и отправил, еще сонного, в ванну. Я уставился на свое отражение затуманенными глазами. Потом, почистив зубы и, проморгавшись, раздраженно уставился на свое отражение. Скулу украшал фиолетовый синяк, а губа опухла. Вчера это было не особо заметно, но сегодня синяк проступил сильнее, налился цветом. Черт, как это объяснять учителю. То, что он не заметил этого вчера вполне объяснимо, был слишком занят собственными проблемами. Но сегодня допроса не избежать, а мамин тональный крем остался у мамы в ванной. Она покупала какой-то особенный, опытным путем она давно выяснила, что лучше всего скрывает синяки. Ну, что же, раз беды не избежать, то нужно побыстрее со всем разобраться и можно слинять в школу. Я вышел из ванной и пошел на кухню. Есть хотелось адски, вчера не пообедал и не поужинал. А за последние дни я привык питаться регулярно. Конечно, я мог сбежать в школу, что б Геннадий Степанович ничего не заметил, но лучше со всем разобраться сразу. Учитель все равно заметит, увиливать не имело смысла. Я уселся на стул и принялся ждать. И дождался. Геннадий Степанович отвернулся от плиты, неся в мою сторону тарелку с едой. Подняв глаза на мое лицо, он на секунду замер. Я не знал, что последует дальше, а по его лицу невозможно было, что-либо понять, поэтому я испуганно сжался. Но он не рассердился, или сделал вид. Учитель поставил передо мной тарелку и, опустившись на колени, посмотрел мне в глаза. Потом осторожно взял меня за подбородок и провел большим пальцем по опухшей губе. - Это что такое? – тихо спросил он. От его низкого голоса и пронзительного взгляда черных глаз все внутри подобралось. Я чувствовал себя, как нашкодивший ребенок. И только сейчас я понял, что лучше бы я ушел в школу голодным. Я очень боялся наказания. Боялся потерять это ощущение дома, семьи, которое так неожиданно нашел с ним. - Не сердитесь, пожалуйста, - я опустил глаза. Не было больше сил выносить его взгляд, а непонятный трепет от теплого пальца на губах не давал собраться с мыслями. - Я спросил, что это такое? – все тем же тоном спросил он. - Ну, я с Владиком подрался. Я ощутил дыхание на своем лице, Геннадий Степанович облегченно вздохнул. - Ешь. Сказал он и, встав с колен, пошел заваривать себе кофе. В школе все было подозрительно тихо. Влад с дружками мучались похмельем. Я периодически ловил на себе странные взгляды, но старался не обращать внимания. Разбираться с проблемами нужно по мере их поступления. Вот, например, одна из проблем. Я забыл зарядку для телефона у себя в комнате. Конечно, я не играл на нем и вообще старался не дышать в его сторону, но вечного двигателя, к сожалению, как и вечной батареи, еще не изобрели. Я понимал, что мне по-любому придется возвращаться домой. Но этот момент хотелось отдалить, на столько, на сколько возможно. За этими мыслями я совсем забыл, что сегодня мой первый урок истории, с тех пор, как мы с учителем живем вместе. И знаете что? Да, ничего особенного. Геннадий Степанович, как обычно, высмеял всех и каждого за «хроническое тугодумие». Особенно досталось Владу. Я даже не знал, был ли причиной этого мой синяк, или его особенно «удачное», похмельное толкование исторических событий. Но тешил себя мыслью, что причина все-таки в первом. Меня учитель спросил всего раз, но, так как, сам же мне помогал с этой темой, прокопаться было не к чему. Хотя, я и тут умудрился налажать. Ведь, сегодня я больше уделял внимание не уроку, а учителю. Я, как влюбленная старшеклассница, все сорок пять минут пялился на его фигуру и млел от голоса. Совсем, как тогда, когда он читал мне персональную лекцию на кухне. И, поэтому, вопрос историка я сразу не расслышал, а, когда понял, что весь класс пялиться на меня, смущенно покраснел и уткнулся взглядом в тетрадь. В таком же «размякшем» состоянии я пошел домой. И даже унылая осенняя погода казалась мне по-особенному прекрасной. И в грязи можно найти нотку живописности, если понастойчивей вглядеться. Геннадий Степанович вернулся сегодня рано. Он держался отстраненно, за столом почти не разговаривал со мной и выглядел каким-то подавленным. Я старался к нему не лезть и решил прогуляться на улице. Сырость пробирала до костей, а скупые лучи солнечного света словно пряталось в серой мгле облаков. Хоть дождя не было! Я около двух часов бродил в округе и когда зубы начали стучать друг о друга, решил, что пора домой. Когда я подходил к подъезду, из двери вышел мой отец. Я испуганно спрятался за ближайшее дерево и подождал пока он уйдет. По сторонам папа особо не смотрел, и, как только он исчез за поворотом, я поспешил в дом. Если он ушел, то я могу рискнуть зайти за зарядкой для телефона. И, хотя встречаться с матерью мне не особо хотелось, рискнуть стоило. Старая бабка вошла в лифт передо мной и с мерзковатой улыбочкой уехала, как раз, когда я подбежал к кабинке. Вредная старуха! Пришлось пешком подниматься на свой этаж. Меня переполняло желание действовать, и я не хотел потратить время, стоя в ожидание лифта. Отец оставил дверь открытой, и я тихонько вошел внутрь. Мама, как всегда, была на кухне. Я облегченно вздохнул, поняв, что могу избежать встречи с ней. Посторонних в доме не было. Я быстро проскользнул в свою комнату. Тут мне не повезло. В комнате был полный разгром. Ящики были вывернуты, вещи разбросаны по полу, матрас сброшен с кровати. Черт! И как найти зарядку в этом бедламе? Я принялся рыться в вещах разбросанных в районе стола. Она должна быть где-то здесь. Через пятнадцать минут я наконец-то нашел зарядку под шкафом. Быстро сунув ее в карман брюк, я поспешил убраться отсюда. Но, мне опять не повезло. В дверях я столкнулся с отцом. Он схватил меня за грудки, и, встряхнув, прижал к стене в коридоре. - Ты где лазил, сученыш? – проорал он. Дверь осталось открытой, и я с надеждой взглянул на лестничный пролет. Ну, давай же вкинь меня, как обычно! Мне нужно выбраться отсюда. В этот раз я не собирался терпеть твои побои. Мне есть куда уйти. - Не твое дело, - зло прошипел я, глядя ему в глаза. - Ах, ты еще и огрызаешься? Шлюха! – он ударил меня кулаком в бок и толкнул на пол. – Санек мне рассказал, что ты тут вытворял. Воруешь у отца, выблядок! Я не знал, что ему там наговорил Санек, и мне было все равно. Я постарался побыстрее поднять на ноги. Дверь была за спиной отца. Одинокая лампочка, болталась у выхода, как свет в конце тоннеля. Я не собираюсь сдаваться. Я тебя больше не боюсь, урод. Я бросился вперед и ударил отца лбом в живот. Он охнул и немного отступил. Обрадованный этой маленькой победой я применил свой коронный удар в голень. Отец отступил еще немного, но с дороги не отошел. Что же делать? Я попытался протиснуться мимо него, но он мне не позволил. Он резко и больно ударил в плече, отбрасывая меня назад. Я приподнялся на руке и, посмотрев на него, понял что все. Отсюда я уже не выйду. Возможно, выползу, но это будет еще не скоро. - Куда-то спешишь, гаденыш? Я еще с тобой не договорил! Старших нужно уважать! – Проорал он, ударяя меня ногой в живот. От этого быстро отвыкаешь. Я только сейчас понял, как давно у меня ничего не болело. И побои одноклассника не шли с этим ни в какое сравнение. Я сжался в комочек и потерянно заскулил. Он бил не щадя, не сдерживаясь. Зло закусив губу, я решил, что не буду плакать. Я выживу, не сдамся. - Помогите! – Со всей силы закричал я, как только смог набрать в легкие хоть немного воздуха. Раньше меня некому было спасать, но теперь был Геннадий Степанович и я верил, что он меня не бросит. Я все кричал и кричал, от ударов прерывалось дыхание и громкого крика не получалось. Легкие горели, места ударов немели, и я уже почти не чувствовал боли. Сознание начало уплывать, и я не сразу понял, что удары прекратились. Я услышал мамин вскрик и, встряхнув головой, открыл глаза. Рядом раздавалась какая-то возня, и я повернул голову в ту сторону. От увиденного сердце замерло. Отец замахнулся кулаком на Геннадия Степановича. Я бы не пережил, если бы он навредил учителю. Если бы из-за меня он пострадал. Но Геннадий Степанович не собирался позволять бить себя. Он резко пригнулся и ударил отца в ребра, вышибая дух, потом ударил опять и опять, заваливая отца на пол. - Не смей бить его! Больше никогда, - зло прошипел он, наклоняясь над отцом. Потом, обойдя его по широкой дуге, он подошел ко мне и, наклонившись, тихо прошептал. - Ты как, Олег? Я тяжело кивнул и попытался встать, опираясь на руку. Она немного тряслась, поэтому встать с первого раза не удалось. Геннадий Степанович протянул мне руку и, опираясь на нее, я все-таки смог подняться. - Пойдем, - он приобнял меня за плечи, я обхватил его рукой за талию и нетвердой походкой пошел домой. К нам домой. Выходя из квартиры, я обернулся и посмотрел на поднявшего голову отца. - Значит, Санек был прав, - он мерзко улыбнулся. – Домой можешь не возвращаться! – Проорал он и зло сплюнул на пол. Я отвернулся. Не мог здесь больше оставаться, нужно было уйти. Я прижался к учителю еще ближе и в ногу с ним вошел в соседнюю квартиру. Закрыв дверь, он опустился передо мной на колени, посмотрел мне в глаза. - Как ты? – шепотом спросил он. – Может в больницу. - Нет, - твердо ответил я. – Все скоро само заживет. Обнимете меня? Он не стал задавать вопросов. Просто позволил прижаться к нему всем телом и обнял в ответ. Я чувствовал ровное биение его сердца, оно дарило уверенность и давало утешение. Мне нужно было почувствовать его сильнее. Я прижался губами к его шее, к месту, где бился пульс. Мышцы учителя под моими руками напряглись, а пульс под моими губами забился чаще. Я вдохнул его запах. Кофе, табак и жар. Соль кожи на губах. Как же я хотел забраться глубже. Он так мне нужен. Его сила заставляла жить. Но видимо он этого не хотел. Геннадий Степанович отстранился от меня, разрывая контакт. - Тебе, наверное нужна мазь от синяков? Я могу сходить в аптеку, - сказал он, вставая на ноги. - Нет, - я испуганно потянулся за ним и взял учителя за руку. – Потом, пожалуйста. Не сейчас, - я постарался, что бы мой взгляд отражал всю степень отчаяния, которую мне внушала мысль остаться сейчас в одиночестве. Он растерянно посмотрел в мои глаза и, отвернувшись, пробормотал. - Я сделаю нам чай. Приходи, как придешь в себя. Но, судя по его тону, прийти в себя было нужно вовсе не мне. Я прошел в ванну. Умылся и снял с себя куртку и футболку. Красные пятна обозначали места будущих синяков. Я ощупал ребра – вроде все цело. Намочив полотенце в холодной воде, я обмотался им и уселся на бортик ванной. Дышать было больновато, но ничего смертельного. Конечно, за пару дней, как я говорил все не пройдет, но жить буду. Все-таки в трезвом состоянии отец не забил бы меня до смерти, ему слишком дорога собственная свобода. Меня начало немного колотить. Я открыл горячую воду и подставил под нее руки. Я не разрешал себе заплакать, но вода все еще могла уносить с собой эмоции. Просто теперь эта вода лилась не из глаз. Просидев в ванной минут пятнадцать, я понял, что пора выходить. Геннадий Степанович уже ушел курить на балкон. Я знаю, что просидел в ванной довольно долго, но мне показалось, что он меня избегает. Не порядок. Он может кричать или молчать, злиться или радоваться, но теперь, я чувствую, что он моя семья. Чувствую, что мне необходимо, чтобы он был рядом. Особенно сейчас. Я как никогда остро понял, что моя семья бросила меня. Навсегда. Да я и сам не вернусь. Не представляю куда пойду, но домой не вернусь. Хватит с меня побоев и унижений. Никогда больше не потерплю такого отношения к себе. Я сидел на кухне, пил остывший чай и тупо смотрел в стену. Мне нужен новый дом. Сейчас мне есть, где жить, но скоро Геннадий Степанович уедет, и тогда мне некуда будет идти. Нужно подумать об этом завтра, сейчас мозг словно расплавился. Ни на что не годен. Нужно поспать. Я поднялся и прошаркал к кровати. По привычке, скинув вещи я забрался под одеяло. Геннадий Степанович пришел через час. Мне показалось, что он надеялся, я уже заснул. Но я не мог спать без человеческого тепла рядом. Без его тепла. Учитель лег рядом и напряженно замер. Давно он не был таким отстраненным. Но я не собирался с этим мириться. Осторожно прижавшись к нему, я прикоснулся губами к его шее и через пару минут заснул, ощущая размеренное биение родного сердца. Следующий день прошел, словно в тумане. Мысли теснились в голове, не давая сосредоточиться на происходящем. И к последнему уроку я твердо понял одну вещь. Нужно остаться с Геннадием Степановичем. Я ни за что не хотел навязываться, но он принимал меня охотно, защищал и заботился. Я не знал, как это устроить, но отказываться от этой идеи не собирался. Бабушек, дедушек, теть или дядь у меня не было, или я не знал о них, а крестные жили в другой стране, так что решение напрашивалось само собой. После уроков я поспешил в кабинет истории. Сегодня я хотел пойти домой вместе с ним. Я заглянул в приоткрытую дверь и замер. Ирина Николаевна, учительница математики стояла рядом с Геннадием Степановичем, опершись бедром о стол. - …Ген, если тебе нужно будет с кем-то поговорить, знай, я всегда рядом, - она положила руку на его плече и слегка сжала. Потом легонько провела рукой по его рубашке и вывела пальчиком круг на его груди. - Можешь приходить ко мне, с любыми желаниями. Я помогу, - интимным шепотом проговорила она, заглядывая мужчине в глаза. Злость наполнила меня. Что эта шлюха себе позволяет?! Если у него будут проблемы, я помогу их решить. Я и ни кто другой. Как он помог мне. А она пусть и дальше сидит в своем кабинете информатики, компьютерная крыса. - Геннадий Степанович, Вы заняты? – громко спросил я, широко открывая дверь. Он растерянно моргнул, отрывая взгляд от неприлично глубокого декольте Ирины Николаевны. Нет, они тут все совсем стыд потеряли! - Ирина Николаевна, мне дежурный сказал, что Вас директриса искала. Ноль реакции. Да что же это такое? Я раздраженно захлопнул дверь. Женщина слабо вздрогнула и немного повернула голову в мою сторону. - Да, я скоро буду, - бросила она, будто говоря, «Да, да. Вали, мелкий.» Но я не собирался уходить и продолжал стоять у выхода, слегка постукивая ногтем по ближайшей парте. Она раздраженно обернулась и окинула меня неприязненным взглядом. Учитель взял ее за руку и, глядя в глаза, произнес: - Спасибо Ирочка, я все понял. - Помни, ты не один, - она сжала его руку и, развернувшись к двери, бодрым шагом вышла в коридор. - Зачем она заходила? – Спросил я, подходя к учительскому столу. - Поговорить, - задумчиво ответил он, вставая со стула. Он подошел к доске, взял тряпку, и начал остервенело стирать мел с зеленой поверхности. - О чем? – Да, я опять прикидывался дурачком и выводил его из себя. Но мне было необходимо его внимание. Сегодня я понял, что Геннадий Степанович нужен мне, мне нужно привязать его к себе как можно крепче. Он мой. И теперь нужно всего лишь объяснить это учителю. - Ни о чем, - ровно ответил он. Жена бросила, детей у него нет, есть только я. И он нужен мне. Люди любят быть нужными, полезными, любимыми. Я собираюсь его любить. Подойдя ближе, я обхватил его руками со спины. - Пойдем сегодня домой вместе? – Проговорил я в ткань его рубашки. - Мне нужно заполнить журналы, - все так же ровно проговорил Геннадий Степанович. - Я могу подождать, - невинный тон. - Как хочешь, - он, высвободившись из моих рук, отошел и сел обратно за стол. Мне не нравилась эта отстраненность. Он был слишком глубоко в собственных мыслях. Я взял учебник и уселся за парту перед ним. Читать не было никакого настроения, зато было настроение вывести учителя из себя. Для начала я принялся барабанить пальцами по парте. Никакой реакции. Я немного поерзал на стуле, потом захлопнул книгу и пошел гулять по кабинету. По открывал все шкафы и по заглядывал внутрь. Куча тетрадей, книг, целая коробка забытых кем-то ручек, линеек, карандашей и прочего барахла, методички, документы, рисунки и бесконечное количество разного барахла. За стеклом была выставлена экспозиция «музея истории». Документы бывших учеников и учениц, лопаты, разряженные гранаты и ружья, все, что осталось со времен ВОВ. Стеклянная дверца была закрыта на ключ, что бы слишком любопытные ученики не лезли, куда не надо. Значит мне надо именно туда. - А где ключ? – Громко спросил я, постучав ногтем по стеклу. Ответа не последовало. Я подождал пару минут, затем, резко развернувшись, подошел к учительскому столу. - Дайте ключ? – попросил я, протягивая руку. - Зачем? - Спокойно спросил он, поднимая на меня взгляд. - Хочу посмотреть. - Смотри. - А я хочу рассмотреть поближе. - Прижмись к стеклу носом, главное, потом не забудь протереть его. - Ну, дайте ключ. Чего Вам стоит? – Жалобно попросил я. - Зачем? - Все так же невозмутимо спросил он. - Мне интересно, - в ответ все тот же невозмутимый взгляд. Вызов принят. Я обошел его стол и принялся самым наглым образом залазить во все ящики. Понимаю, что это было слишком с моей стороны. Но я же это делал при нем, не скрываясь. Если бы он захотел, то остановил бы меня. В ящиках ничего интересного обнаружено не было. Ключа я не нашел. Да и судя по тому, что Геннадий Степанович даже не пытался меня остановить, он там никогда не лежал. Хм, ну, скажем, к нему в сумку я не полезу, это уже слишком, но… Я обошел его стол кругом, наблюдая за тем, как учитель заполняет какой-то журнал. Потом обошел еще раз и еще и так до тех пор, пока не закружилась голова. Как же скучно… Я нагнулся, поставил локти на его стол и в упор уставился на мужчину. Никакой реакции. - Геннадий Степанович, - обиженно позвал я. - Что, - не отрывая глаз от журнала, отозвался он. Я положил руку на то место, где он сейчас писал. - Мне скучно. - И? – он сдвинул мою руку и продолжил писать. Все я в бешенстве! - Дадите ключ? - потребовал я. - Нет, - мне показалось, что возле его глаз появились морщинки, как от улыбки. Да он издевается надо мной? Он специально! Ну, все. Я оттолкнулся от стола, и зашел ему за спину. Потом наклонился к его уху и тихо прошептал, шевеля дыханием маленькие волоски у основания шеи. - Да, да, да - он вздрогнул всем телом, но продолжил писать. Есть контакт! В прошлый раз, когда я дотронулся губами до его шеи он ушел, теперь он вздрогнул. Вот его слабое место! Я прикоснулся пальцем к мочке его уха и медленно провел вниз, к краю воротника рубашки. А он продолжал делать вид, что ему все равно. И, если бы не участившиеся дыхание, я бы поверил, что это действительно так. Я положил руку на его плече и, немного сжал, как бы предупреждая, что лучше сдаться сразу. Но он то ли не понял, то ли решил продолжать сопротивление. Я подул, прослеживая дыханием путь пальцев, потом проделал то же самое губами. Легонько прикоснулся к его коже языком, пробуя его на вкус. Соль и жар, все так, как я запомнил. Мышцы под пальцами были напряжены до предела, и ручка давно перестала выводить слова. Но этого мало. Ты мой! Знай это. И не играй так больше. Я сжал зубами теплую кожу, вымещая раздражение. Он громко сглотнул и отбросил ручку. Я немного отстранился, продолжая стоять за его спиной. Сейчас что-то будет. - Что ты, - хриплый голос царапал слух. Он сглотнул еще раз. - Что ты себе позволяешь? – почти прошипел он, поднимаясь со стула и оборачиваясь ко мне. А я стоял, смотрел в его черные глаза и не знал, что ответить, как объяснить. Поэтому просто отступил назад, упираясь спиной в стену и продолжая смотреть на него широко-открытыми глазами. Минут пять мы просто смотрели друг на друга, потом он отвернулся от меня и зло захлопнул журнал, задвинул стул и, не оборачиваясь, бросил: - Собирайся. Меня не нужно было долго уговаривать. Домой мы шли в напряженном молчании. Я почти бежал, с трудом поспевая за его широким шагом. Словно чувствуя его настроение, прохожие отводили взгляд и отходили с пути. Но внутри меня поднималось ликование. Я же выиграл, добился реакции. Я смогу его заполучить. Сегодня он спал ко мне спиной, но это не смогло испортить моего настроения. На следующее утро я проснулся от того, что Геннадий Степанович активно пытался отодвинуться от меня. Слабый солнечный свет проникал сквозь занавески, значит уже утро. Я лежал, закинув на него руку и ногу. И, наверное, он теперь пытался вылезти из постели так, что бы не разбудить меня. Но, потом, я понял, что он так активно отодвигается не поэтому. Здравствуй, утренний стояк. Так как я лежал почти на нем, он наверняка все чувствовал. Боже как стыдно. Щеки начали гореть. Я резко встал и почти побежал в ванну. Нет, не подумайте, такое и раньше было. Но он часто вставал раньше меня и либо не замечал, либо делал вид, что не замечает. А тут вот так. И я еще! Не мог лечь подальше? Что за новая привычка залазить на человека во сне! Я ударился лбом о стену. Щеки все еще горели, и я не представлял, как выйду сейчас и посмотрю ему в глаза. Просидев в ванной как можно дольше, я все-таки решился выйти. Быстро одевшись, я проскользнул на кухню и сел за стол. Геннадий Степанович, никак не прокомментировав мое поведение, встал и пошел в освободившуюся ванную. Зато в школе все было как обычно. Подколки Влада, болтовня с Игорем и вечный бред на уроках Краеведения по пятницам. Единственное, что радовало – это последний учебный день в неделе. В конце дня я опять зашел к Геннадию Степановичу, что бы вместе пойти домой. На этот раз он был один. И, по-видимому, ждал меня. А вечером он куда-то ушел. Я не находил себе места. Раньше он никогда так не уходил. Конечно, я жил с ним всего третью неделю, но беспокойство не покидало меня. В двенадцать я лег спать, но уснуть не получилось. Я ворочался, не находя удобной позы, мне было то слишком холодно, то слишком жарко, то темно, то слишком светло от света фонарей. Входная дверь хлопнула, зазвенели ключи. Я сел и напряженно уставился в темноту. В ванной зашумела вода, потом на кухне закипел чайник, потянуло кофе, и хлопнула балконная дверь. Из коридора в комнату проникал свет. На часах было три ночи. Я откинулся на подушку, телом овладела расслабленность. Скоро он придет спать и я, наконец, смогу заснуть. Я уже задремал, когда кровать прогнулась под весом тела учителя. Я на автомате подкатился к нему под бок и уткнулся носом в его шею. Глубоко вдохнув, я расслабился и приготовился видеть сладкие сны. Но что-то было не так. Я проанализировал свои ощущения. Вроде все, как раньше: привычно и тепло. Я вдохнул еще раз, пытаясь прогнать наваждение. И понял в чем дело. Уже ставший родным запах изменился. Табак, кофе, жар и что-то неуловимо-сладкое. Я вдохнул еще раз и замер. Женские духи и алкоголь. Внутри все оборвалось. Неужели Геннадий Степанович ходил к Наташе? В это слабо верилось. Я помнил ее состояние во время нашей встречи. Она раскаивалась, но возвращаться не собиралась. Так что же он ходил к этой Ирочке?! Злость вскипала внутри. Хотелось что-нибудь порвать, разбить, накричать. Он мой, неужели он еще этого не понял. Это Ирочка, как пиявка, она его не достойна. Я открыл глаза и попытался успокоиться, злость сейчас была явно не к месту. Я откатился от него и вдохнул, прогоняя наваждение. Но мерзкий запах духов и алкоголя никуда не делся. Я повернул голову в его сторону и посмотрел на едва виднеющийся в темноте профиль. Растрепанные волосы, закрытые глаза с длинными ресницами, острый нос и слегка приоткрытые губы. Я приподнялся на локте и склонился над ним. Пропитанное алкоголем дыхание коснулось лица. Кровь, подогретая злостью, стучала в голове. Я наклонился ниже и легонько коснулся его губ своими. Я слабо осознавал что делаю, но мне хотелось доказать, в первую очередь, самому себе, что Геннадий Степанович мой, и никакая Ирочка не сможет этому помешать. Я провел языком по его нижней губе и слегка прикусил ее, наказывая. Он никак не реагировал на мое своеволие, и я решился. Прижавшись губами плотнее, я проник языком в приоткрытый рот. И будто опьянел от его вкуса. Это был мой первый в жизни поцелуй, и я представлял, что делать только в теории, по рассказам других мальчиков. Меня немного потряхивало от новизны ощущений. Голова была одновременно пуста и полна разными мыслями, отзвуками ощущений. Я перекинул через него ногу и уперся руками в плечи, углубляя поцелуй, сходя с ума от вседозволенности и горячей близости. Скользя руками по рукам, обводя контуры родного тела, я не заметил, как начал тереться об него, плотнее прижимаясь к его бедрам. Дыхание сбивалось, жаркий туман обволакивал мысли. Скользнул губами ниже, проводя по подбородку, приник к шее, кусая мягкую кожу, и еще и еще. Оставляя свои следы, отмечая, клеймя. Вдруг он сжал мои бока руками и перевернул, ложась сверху. Я думал, что целовал его жестко, наказывал, но я ошибся. Он зарылся пальцами в мои волосы, удерживая, поглаживая. Грубые, жесткие поцелуи укусы окончательно расплавили мозг. Его руки были везде, то сжимая до боли, то лаская нежнее пера. Я метался будто в бреду. Воздух вокруг казался вязким и горячим, как карамель. Невыносимо хорошо. Он провел рукой по моему бедру, и я не выдержал. Я кончил с громким стоном, выгнувшись под моим учителем. Это было невероятно. Это в тысячи раз круче моих самых смелых фантазий. Теперь я понимал других вечно озабоченных мальчиков. Обычная дрочка никогда не сравнится с чем-то подобным.