I said real love it's like feeling no fear

***

      Потолок в комнате Питера давным-давно нуждался в побелке — краска стала сероватой, а местами жёлтой. Дальний угол хранил следы былой протечки: зеленоватые разводы расползались неровными линиями, обозначая границы давнишнего мокрого пятна. Прямо над диваном в потолке змеилась тонкая трещина, длинная, извилистая, изученная бессонными предрассветными часами до малейшего изгиба. Должно быть, Питер мог воссоздать рельеф этой трещины не глядя, настолько сильно он врезался в память.       Он лежал на спине, прямо поверх скомканного одеяла, так и не сняв паучьего костюма, маска и перчатки валялись на полу, рядом с диваном. В голове не было ни одной связной мысли, Питер почти не моргал, медленно скользя взглядом вдоль изгибов потолочной трещины.       Он думал, ему будет больно так, что он не сможет дышать. Что он станет тонуть в отчаянии, метаться по комнате, не зная, что же теперь делать, но вместо этого он словно замёрз. Застыл, превратившись в треснувший ледяной кубик, его чувства закостенели, а внутри всё покрылось толстым слоем колкого инея, даже сердце, казалось, билось медленнее, чем обычно, с трудом перегоняя стынущую в жилах кровь.       Сквозь тонкие стены и ветхие перекрытия старого дома пробивались привычные звуки раннего утра. Люди вокруг просыпались, брались за обычные дела, наполняя окружающее пространство и своё существование смыслом, и, не имея сил отгородиться от шумового фона, Питер просто слушал их, всех сразу одновременно, уже не боясь спятить от обилия звуков, как бывало раньше.       Вернулся с ночной смены сосед слева, неразговорчивый и замкнутый мистер Лойс. Никто не мог подумать, что коренастый угрюмый мужчина с настороженным тяжёлым взглядом любит современную музыку и с удовольствием слушает молодёжную радиостанцию с самыми горячими хитами, а иногда тихонько подпевает, не всегда попадая в ноты.

I don't know, but I know what I know

what's happened to me, girl, hey

Is y'all alright

Uh, break it down now

      Высокий женский голос пел под зажигательный рим, стилизованный в духе диско семидесятых.

He gotta work it out

He gotta work it out

A brother gotta work it out

Whoa…whoa…

      Питер моргнул. Медленно поднял руки, закрывая лицо ладонями. Он должен, он в самом деле должен разобраться со всем этим. Знать бы, как…

My love you've given me a taste of your honey

I want the whole beehive

I'm gonna call you my sugar to fly high

The sweetest time

You gotta work it out

You gotta work it out

Oh, you gotta work it out

Uh-huh, uh-huh, uh-huh

      Он сел, нервно повёл плечами. В комнате чем-то пованивало, не сказать, что сильно, но раздражающе.       — Да знаю я, знаю… Знаю, что должен, и я разберусь! — проворчал Питер, оттянув ворот костюма и с отвращением осознав, что пованивает он сам. Пора навестить прачечную, да и помыться не мешало бы.       Музыка за стеной сменилась бодрым голосом ди-джея, объявившего:       — Это была роскошная, неподражаемая Бейонсе и её сингл «Work It Out»*, лидер прошлогоднего хит-парада танцевальной музыки! Будем следить за творчеством обворожительной мисс Ноулз, начавшей сольную карьеру, и ждать новых хитов. И что-то мне подсказывает, мы непременно дождёмся! А теперь к новостям, — отчётливо зашуршала бумага, а ведущий принялся зачитывать с листа. — Странное свечение в небе, замеченное над городскими районами Бруклин и Куинс, является атмосферным оптическим явлением, схожим по своей природе с… северным сиянием? Ну да, с северным сиянием. Метеорологическая служба подтверждает, что никакой опасности нет, это не озоновая дыра, как подумали некоторые, и не последствия утечки химических веществ, а временное явление, вызванное столкновением двух разнополярных циклонов. Городские службы просят граждан сохранять спокойствие, явление временное и скоро исчезнет само собой. От себя добавлю — одевайтесь теплее, мальчики и девочки, весна в этом году холодная, как никогда, но мы-то знаем, какими ритмами согреть ваши озябшие сердечки! Наслаждаемся!       Полилась новая мелодия, но Питер не стал вслушиваться, привычно отгородившись от навязчивого фона. Он выглянул в окно, пытаясь разглядеть, что там за свечение такое, раз даже музыкальная радиостанция сообщает о нём, но не увидел ничего, кроме низкой облачности, подсвеченной странным лиловым неоновым отсветом, как от наружной рекламы. Никаких крупных баннеров поблизости не было, он знал это совершенно точно, излазив все окрестные крыши, столбы и вышки. Выходит, об этом говорил диджей? Северное сияние, серьёзно? В Нью-Йорке, где ночь ярче дня из-за мощной иллюминации? Сомнительно…       Он не обратил внимания на странное погодное (погодное ли?) явление несколькими часами ранее, слишком занятый тем, чтобы не потерять из вида скорую, увозившую Нормана из Ред-Хука. Была то судьба или слабая улыбка капризной удачи, но Чарльз столкнулся с полицейскими, патрулирующими терминал. Не случись этого, не вызови копы скорую помощь, поверив сбивчивым объяснениям не вполне адекватного окровавленного мужчины, едва не угодившего под колёса полицейской машины, внезапно вывалившись на дорогу, Норман не дотянул бы и точно умер у Питера на руках. Прямо посреди трущобы, медленно истекая кровью.       Ледяной ком внутри стал вдруг тяжёлым, как ржавая гиря, а посмотрев на свои руки, Питер увидел следы крови, въевшейся в кожу. Стиснув кулаки так сильно, что короткие ногти впились в ладони, он отошёл от окна и стал сдирать с себя костюм, едва не сорвав собачку молнии.       Хватит. С него довольно. Он больше не будет бездействовать и отстранённо наблюдать, как его жизнь и жизни дорогих ему людей ломают все, кому не лень. Норман столько раз осаживал его: «Не вмешивайся, это опасно. Я сам разберусь. Я всё решу». Решальщик, блин! Так славно всё решил, что теперь находится между жизнью и смертью, не сумев справиться с противником более могущественным, чем можно было представить!       Питер помнил холёное надменное лицо главаря, его пренебрежительный тон и уверенность, с которой тот отдавал приказ искалечить Нормана. Если постараться и отбросить лютое желание вырвать ему глотку, если немного задуматься, физиономия мерзавца показалась ему знакомой. Где-то он видел эту наглую харю… Вспомнить бы, где!       Верхняя часть костюма скрутилась жгутом, влажный от пота спандекс лип к коже, сковывая движения. Едва сдерживаясь, чтобы не растерзать проклятую тряпку, Питер продолжил выбираться из тесного плена, тихо ругаясь себе под нос. Едва не лишившись нижнего белья, он запрыгал, стягивая неподатливый костюм на уровень колен. Окончательно запутавшись в паучьей экипировке, Питер потерял равновесие и плюхнулся на жалобно скрипнувший диван, не заслуживший подобного обращения. Пара новых пружин выскочили из недр мебельной рухляди и мстительно впились в зад, обещая, что отныне сон станет ещё менее комфортным, но этот факт его совершенно не заботил. В голове постепенно складывался чёткий план необходимых действий: душ, прачечная, звонок Гарри. Питер знал, в какую больницу отвезли Нормана, но не мог же он заявиться туда и начать справляться о здоровье отца своего лучшего друга, не вызвав всеобщего подозрения. Руки чесались набрать номер Гарри прямо сейчас, но здравый смысл победил желание поддаться импульсу. Он сделает это позже, под предлогом узнать, как чувствует себя друг после вчерашнего. Наверняка Гарри уже всё знает и примчался в больницу, где теперь сходит с ума от волнения, нуждаясь в поддержке. Он будет рад любой помощи, и если Питер скажет, что приедет, Гарри…       Тут Питеру сделалось противно от самого себя. Стоит и рассуждает, как расчетливая сволочь, пока друг на стену лезет от страха потерять единственного родного человека! Проклятые тайны, дурацкие секреты, да сколько можно! Скрученный костюм полетел в стену, ударился об неё и плюхнулся на пол, как ненужная ветошь.       Вот оно, чувство, что зрело в душе последние часы — его обокрали. Какой-то хлыщ решил, что он вправе явиться в Нью-Йорк, натоптать грязными ботинками и забрать жизнь единственного человека, которому Питер признался в любви. Отнять. Обесценить. Обратить в прах. Главарь похитителей купил где-то смелости? Бросил вызов Человеку-Пауку, видано ли! Сорок тысяч? Так вот сколько, оказывается, стоит его жизнь?! Интересно было бы узнать, в какую сумму этот гад оценил жизнь Озборна!       Липким слизняком откуда-то изнутри поползло разочарование. Чего стоят паучьи силы, если он не смог справиться с наёмником?! Сдерживался, не желая искалечить, щадил, рискуя поймать пулю, пытался схватить живым, а в результате получил хорошую трёпку и бодрящий разряд электрошокера в шею. Питер машинально потёр место, куда пришёлся удар электричеством. Исцеляющий фактор почти справился — болело, но терпимо, это была не та боль, о которой стоило переживать. В конце концов, Норман пострадал куда сильнее.       Норман… Медленно выдохнув сквозь стиснутые зубы, Питер затолкал поглубже поднимающуюся панику. Не время раскисать, есть более насущные проблемы, чем его неспособность пережить свалившееся несчастье — новая сыворотка, например, которая зреет в недрах биореактора в лаборатории «Озкорпа». Вещество, способное не только решить проблему с субличностью Нормана, но и полностью исцелить его, если бы не пара препятствий: первое — нужный объём сыворотки до сих пор не был синтезирован. Те крохи, что им удалось получить, могли бы помочь разве что собаке средних размеров, случись ей обзавестись злобным альтер эго. Второе — доступ в лабораторию Питеру заблокирован. И не только в лабораторию, ему вообще нет хода в здание компании, кое-кто излишне обидчивый и мстительный позаботился об этом.       По всему выходит, ему нужен Гарри. Питер плохо представлял, чего такого можно было бы наврать другу, чтобы тот вмешался и восстановил его пропуск, но решил импровизировать по ходу дела.       — Ты стал заправским лгуном, Человек-Паук, — с горечью сказал он, глядя в зеркало.       Его потрёпанное отражение, взъерошенное и бледное, хранило молчание. Может, к лучшему…

***

      Заведующий отделением так много наговорил, обильно пересыпая свою речь медицинскими терминами, что у Гарри невыносимо разболелась голова. Похмелье плохо сочеталось с многоэтажными конструкциями из непонятных слов, смысл которых сводился к одному — его отец в критическом состоянии. Сложная операция прошла успешно, и если бы дело было лишь в ножевых ранениях, можно было смело надеяться на благоприятный исход, но с Норманом что-то случилось задолго до похищения и покушения. Из длинной тирады Гарри вынес следующее: с его отцом произошли какие-то странные изменения, затронувшие все жизненно важные системы и органы, возможно, даже мутации, и теперь его организм уничтожает сам себя, разрушая клетки крови. И пока врачи не могут остановить этот процесс.       Доктор посоветовал крепиться, ведь делать выводы слишком рано. Они пытаются разобраться в причинах, поставить верный диагноз и назначить адекватное лечение, но Гарри не поверил увещеваниям. Он знал, что чудеса случаются и в медицине, но было бы легкомысленно слепо поверить в несбыточное при таких-то раскладах…       Гарри не разрешили увидеть отца — Норман был в реанимации, без сознания и на аппаратах. Помыкавшись по коридорам, неприкаянный и несчастный, юный Озборн притулился на скамье для посетителей недалеко от стойки дежурной медсестры.       Осознание непоправимого пришло не сразу. Казалось, только недавно Человек-Паук вытащил отца из пылающего заводского цеха, едва живого, надышавшегося дымом, но упорно делающего вид, что всё идёт как запланировано. Это была суперспособность Нормана — в любой ситуации становиться хозяином положения, уверенно руководить неуправляемым, на первый взгляд, процессом, находить выход там, где другой опустил бы руки и сдался. Он словно бросал вызов обстоятельствам и самому себе, преодолевая одно препятствие за другим с холодной неотвратимостью ледокола, вспарывающего вековые льды, и в целом мире не нашлось бы ничего, что не было бы под силу Норману Озборну. На этом постулате зиждилось мироустройство Гарри, всесильность отца стала для него той самой небесной осью, удерживающей этот бестолковый мир от падения в бездну, но именно сейчас его вселенная пошатнулась.       Холодные щупальца страха, приправленного безысходностью, сдавили его сердце, сковали холодом душу — как он будет жить без отца, случись непоправимое?! Что ему делать?! Кто он без него?       Низко опустив голову, Гарри запустил в волосы пальцы и сильно стиснул пряди. Физическая боль не притупила душевную, он словно тонул в океане безысходности, не понимая, что же ему делать.       Отец уходит. Опять уходит. Бросает его!       …Гарри восемь или чуть больше, он сидит в прихожей пентхауса на банкетке и смотрит на отца, поправляющего безупречно повязанный галстук-бабочку. На Нормане смокинг, он элегантен и слегка раздражён, не горя восторгом от необходимости отправиться на рождественский приём в резиденции мэра. Дома тихо, Бернард едва слышно перемещается по кухне, готовя ужин для Гарри, которому тоскливо и очень-очень обидно.       — Пап… Останься, пожалуйста, — тихо просит он, опуская взгляд.       — Мы это обсуждали, — отвечает Норман, придирчиво глядя в зеркало. — Увидимся утром, сын. Ужинай и отправляйся в кровать, а утром в гостиной тебя будет ждать подарок.       — Не нужен мне подарок… Рождество ведь, останься… — в горле встаёт ком, а на глаза наворачиваются слёзы, обида душит его, он чувствует себя таким одиноким, таким крошечным в огромном пустом доме, но сдерживается из последних сил, чтобы не зарыдать.       — В самом деле, Гарри, не начинай! — в голосе Нормана сквозит нескрываемое недовольство. — Бернард!       Мажордом беззвучно появляется в прихожей, словно выступая из стены.       — Да, сэр.       — Позаботьтесь о мальчике. Не позволяйте смотреть телевизор весь вечер, проследите, чтобы он как следует почистил зубы и лёг спать не позднее десяти часов. Я вернусь завтра, после полудня.       — Как скажете, сэр, — бесстрастно отвечает Бернард, подавая Норману пальто.       Отец уходит, не оглядываясь, а Гарри сильно-сильно зажмуривается, но слёзы всё равно предательски ползут по щекам.       — Всё хорошо, — Бернард ласково гладит его по макушке. — Не нужно расстраиваться. Предлагаю отправиться на кухню и сварить какао. Скажу по секрету: совершенно случайно я обнаружил целую упаковку зефира, будет славно добавить его в какао, не так ли?       Гарри хочет сказать, что ему не пять лет и его не купить липкими сладостями, но мажордом проникновенно добавляет:       — А ещё я принёс песочное печенье, которое испёк дома. И имбирные пряники.       — С глазурью? — уточняет на всякий случай Гарри, вытирая слёзы рукавом рубашки, совершенно забыв о манерах и о носовом платке в кармане брюк.       — С разноцветной глазурью, — с готовностью уточняет Бернард, дружески улыбаясь.       Гарри прерывисто вздыхает, слезая с банкетки.       Это последнее Рождество, когда в пентхаусе Озборнов наряжают ёлку. На следующий год он попросит Бернарда не делать этого, а Норман, который терпеть не может праздник, не найдет причин, чтобы возразить…       Тоска поглотила его, невыносимо было снова чувствовать себя покинутым ребёнком, и в то мгновение, когда Гарри был готов дать волю захватившим чувствам, кто-то позвал его.       — Гарри Озборн? Полицейский департамент Нью-Йорка, детективы Хобс и Ватанабэ, мы можем задать вам пару вопросов?

***

      Голос друга, ответившего на телефонный звонок, не понравился Питеру. Гарри говорил отрывисто и глухо, словно через силу, потому Паркер примчался в больницу так быстро, как только смог.       Гарри Озборн сидел недалеко от стойки дежурной медсестры, оперевшись плечами и спиной о стену, рассеянно держа в руках синюю керамическую кружку с белой надписью: «Удачи, Даг!». Он смотрел прямо перед собой отрешённым невидящим взором, и Питеру пришлось коснуться его руки, чтобы обратить на себя внимание.       Друг выглядел ужасно. Помятый, с покрасневшими глазами, растерянный и бледный, он смотрел на Питера, словно узнавая заново. Было невыносимо неловко встречать его воспалённый взгляд и притворяться, что он ничего не знает. Питер чувствовал себя по меньшей мере предателем, но не мог поступить иначе.       — Они его похитили прямо с парковки, — заговорил Гарри бесцветным голосом. — Ударили по голове, его и Чарльза тоже, и увезли в Ред-Хук. Здесь были детективы из департамента полиции, они задавали массу вопросов, хотели узнать — были ли у него враги, желал ли кто-нибудь ему смерти, а я не знал, что ответить… Штромм ведь под замком, не мог же он из-за решётки дотянуться до отца? Не мог же? Пит?       — Конечно… — Питер кашлянул, прогоняя спазм, схвативший горло, — конечно, не мог.       Гарри устало потёр глаза, сжал на мгновение переносицу, словно собираясь.       — Меня к нему не пускают. Даже из-за стекла не дают посмотреть, даже из дверей. Я бы не стал приближаться, что я, не понимаю?! Увидеть бы его… ещё один раз, хоть издалека… Пит… — он закрыл лицо рукой, стискивая в другой несчастную кружку. — А вдруг он умрёт?!       — Не говори так! — Паркер вскипел, мгновенно разозлившись.       Норман не может умереть, не так, не сейчас! Не когда Питер обременён чудовищным чувством вины за необдуманные слова и поступки, не когда он не успел сказать, что любит его и принимает таким, какой он есть, со всеми недостатками и субличностями, холодного, язвительного, взрослого мужчину, умеющего так искренне любить…       — Полицейские сказали, что его пытали. Что место преступления в его крови, кто-то хотел, чтобы он мучился, и приложил усилия… — Гарри опустил руку, которой прикрывал лицо, и посмотрел Питеру в глаза — сухим, жестким взглядом. — Я найду их. Я им головы поотрываю. Понимаешь? Эти уроды тронули моего отца, Пит, и я отомщу.       — Гарри…       Друг замолчал, сдвинув брови. Тяжёлая пауза стала невыносимой, и Питер кивнул на кружку в руках Гарри, чтобы хоть немного разрядить обстановку:       — Что за Даг?       — Хрен знает, — Гарри повертел давно опустевшую кружку в руках и поставил рядом с собой на сидение скамьи. — Медсестра угостила меня кофе, я же тут несколько часов торчу…       — А Чарльз? Ты говорил, он тоже пострадал, он в здесь, в больнице?       — Нет, — Гарри отрицательно качнул головой, — ему вроде капельницу какую-то сделали, обработали рану, и он уехал вместе с патрульными в участок. Он рассказал, что если бы не Человек-Паук, они с отцом погибли бы в тех трущобах. Ползучий мародёр их спас, можешь представить? Чёрт… А я считал его выскочкой и занозой в заднице, особенно после того, как Эм Джей трещала без умолку, какой он молодец и как героически защитил её на фестивале… Теперь, выходит, я ему обязан. Уже дважды, Пит, дважды он спасает Нормана из передряг, как-то странно и подозрительно!       — Ну, — неловко предположил Питер, — он ведь дружелюбный сосед и всё такое, он всем помогает. Не думаю, что здесь какой-то умысел. Простое совпадение, не более.       — Или он следит за отцом, — жестко припечатал Гарри, очень недоверчивый и подозревающий целый мир в кознях против своей семьи. — Хорошо, если с добрыми намерениями, а вдруг нет? Что, если это часть плана похитителей — подослать Паука, чтобы продлить мучения отца, может ведь быть такое?!       — Я не уверен, что Человека-Паука кто-то может подослать, — возразил Питер, но друг лишь отмахнулся:       — Мы всё равно не узнаем правды.       И Гарри продолжил рассказывать, как примчался в больницу из клуба, едва не поругавшись по дороге с Мэдисон из-за того, что психовал и стремительно трезвел на диком адреналине. Как повздорил с одним из патрульных, докопавшимся до его красных глаз, и не вмешайся в конфликт врач, занимавшийся Чарльзом, гнить бы сейчас юному Озборну в полицейском участке за решеткой, вместе с дебоширами и проститутками. Как маялся в предрассветные часы, шатаясь по коридору мимо сестринского поста и путаясь у ночной смены под ногами до тех пор, пока дежурная медсестра Дейдра, с виду ну чисто шоколадный маффин — такая же мягкая и сдобная, не рявкнула на него голосом армейского сержанта и не усадила на скамью, всучив кружку обжигающе-горячего кофе.       Питер внимательно слушал друга, сдержанно кивая и тихо радуясь, что Гарри говорит с ним, а не замыкается в своей беде. К тому же, он делился важной информацией: благодаря показаниям водителя, полиция не считала Человека-Паука виновным в нападении на Нормана Озборна, напротив, они были чрезвычайно заинтересованы в его показаниях, как важного свидетеля.       — Где я возьму им Паука?! — сокрушался Гарри. — Чарльз рассказал копам всё, что знал, а сейчас его допрашивают детективы из департамента, я с ними тоже общался незадолго до твоего прихода. Но только толку от меня — никакого. — Он замолчал, нервно терзая браслет часов на запястье, потом добавил: — Ведь пока моего отца убивали какие-то уроды, я накуривался травой и напивался в сраном клубе… Что я за сын такой?!       — А ну перестань! — Питер перехватил его руку, пока друг не поранился металлом браслета. — Самое глупое, что можно сейчас сделать, — это винить себя за действия преступников! Абсурд, ты-то в чём виноват?! Вот что, Гарри, хватит себя накручивать. Давай лучше подумаем, что можно сделать.       Гарри перестал терзать часы, рассеянно глядя перед собой. В коридоре становилось многолюдно и шумно, он отрешенно смотрел сквозь проходящих мимо людей, никого не замечая, пока Питер лихорадочно соображал, как бы ему начать разговор о лаборатории «Озкорпа» и о восстановлении своего доступа в здание компании. Он настолько задумался, что не сразу понял — перед ними стоит девушка.       — Озборн? Гарри, поверить не могу, что ты здесь делаешь? Надеюсь, со здоровьем всё в порядке?       Высокая стройная блондинка с глазами цвета воды в бассейне, головная боль и главная соперница Питера Паркера, что увела у него из-под носа золотую медаль национальной олимпиады по химии — умница Лиз Аллан, а это была именно она, с нескрываемым любопытством смотрела на пребывающего в глубокой прострации Гарри, абсолютно не замечая сидевшего рядом с ним Питера. Хотя чему удивляться? Она и в школе его в упор не видела, даром что оба посещали одни и те же кружки.       Гарри медленно моргнул. Питер буквально слышал, как щёлкает в голове друга «оперативная память», пытаясь отыскать нужный файл и идентифицировать красотку.       — Эммм… привет, — выдавил, наконец, Озборн.       — Привет, Лиз, — Питер решил выйти из метафорической тени и напомнить, что он, вообще-то, тоже здесь.       — А, Паркер, — она скупо кивнула ему, даже не поведя изящно очерченной бровью. При золотисто-пшеничном цвете волос у Лиз были русые брови и тёмные ресницы, красиво оттеняющие ярко-синие глаза, — какими судьбами вы здесь, парни?       — Мы по делу, — с неохотой ответил Гарри, не готовый делиться горем с каждым встречным, — А ты-то что здесь делаешь? Вроде собиралась поступать в этот… ну, как его…       — В медицинский, — подсказал Питер, обратив внимание, что на девушке больничная тёмно-синяя форма, какую носили здешние санитары, — но, смотрю, ты работаешь…       — Подрабатываю, — Лиз холодно посмотрела в его сторону, — Я учусь на первом курсе медицинского университета, как и мечтала. Хоть мне и нелегко пришлось при поступлении, ведь кое-кто забрал моё первое место в олимпиаде по биологии. Не знаешь, Паркер, кто бы это мог быть?       Питер не мог не улыбнуться с некоторой толикой ехидства — хоть в чём-то ему удалось утереть Лиз Аллан её точёный нос. Гарри тем временем переводил взгляд с Паркера на Лиз и обратно, соображая.       — Погоди-ка… Лиз? Лиз Аллан?       — Ты всё же вспомнил меня, какая честь! — не удержалась девушка от колкости, но Озборн пропустил шпильку мимо ушей.       — Скажи, а заведующий хирургией, доктор Дж. Аллан, не твой родственник?       — Он мой отец, а что? — заинтересовалась Лиз.       Гарри встал, вплотную шагнул к девушке и горячо заговорил:       — Помоги мне, Лиз! У меня беда — моего папу едва не убили несколько часов назад. Его прооперировали, и сейчас он в реанимации, а я… Мне нужно увидеть его. Я не буду подходить и мешаться, я лишнего слова не скажу, никто даже не заметит, что я был там. Мне просто нужно увидеть его, пока он жив. Ты поможешь? Ты ведь можешь попросить доктора Аллана об этой малости! — девушка отступила от такого напора, смутившись.       — Я… я не уверена…       — Пожалуйста, Лиз! — взмолился Гарри, хватая её за плечи. — Поговори с ним, прямо сейчас поговори, я сделаю для тебя всё, что угодно, только помоги мне!       Отчаяние в голосе Гарри Озборна, его несчастный и бледный вид могли тронуть даже камень, что уж говорить о добросердечной девушке… Осторожно освободившись из его рук, Лиз сказала:       — Хорошо, я попробую. Ждите здесь, я поговорю с отцом и узнаю, что можно сделать. Но сразу предупреждаю — шансы минимальные, так что без обид, если ничего не получится.       Питер и Гарри проводили уходящую девушку взглядами.       — Как думаешь, выгорит? — спросил друг, возвращаясь на своё место.       Паркер только плечами пожал. Он не разбирался в административном устройстве больницы, но сомневался, что затея осуществима даже при участии заведующего отделением хирургии — реанимация не то место, из которого можно устраивать проходной двор. Но Гарри отчаянно нуждался в поддержке, и ему не оставалось ничего, кроме как заверить, что всё будет хорошо.       Минуты ожидания ползли мучительно медленно. Они почти не разговаривали после ухода Лиз, погружённые в собственные мысли, которые удивительным образом переплетались вокруг одного единственного человека, невероятно значимого для них обоих.

***

      Эмили подняла голову, заслышав его шаги, и в груди Нормана защемило — чувства, тщательно похороненные под грузом прожитых лет, рванули на волю, как задыхающийся ныряльщик к поверхности. Его не нужно было подгонять или направлять, он сам пошёл к ней, неотвратимо, без раздумий или колебаний. За этим взглядом и улыбкой на нежных губах он не задумываясь отправился бы в ад, случись таковому оказаться реальным.       Она протянула руку, улыбаясь. Её пальцы, тонкие и тёплые, легли в ладонь и чуть сжали её. Прикосновение, крошечное прикосновение, их тайный код, интимный шифр, означавший «Я люблю тебя», обрушился камнепадом, выбивая почву из-под ног.       Не помня себя, Норман опустился на колени, ткнувшись в нагретое солнцем дерево ступеней, и сделал то, чего был лишён последние восемнадцать лет — обнял ноги своей любимой жены. Она обхватила его голову, прижимая к груди, покачиваясь, словно баюкая в объятьях, и от почти забытого ощущения сердце Нормана пропустило удар.       Рядом скулил Скай, не понимая, что происходит. Шумно вздохнул Элтон, прошёл мимо них по ступенькам наверх и вошёл в дом — дверь тихонько хлопнула, закрываясь.       Она была настоящей. Тёплой и живой, осязаемой, такой родной и близкой. Любимой. Всё ещё любимой, несмотря на пропасть прожитых лет, на смерть, разлучившую их.       — Прости меня, — слова сами собой сорвались с губ, — я не смог предотвратить, это моя вина…       — Нет же, нет! — её голос звучал точно так же, как прежде. — Твоей вины здесь нет, так должно было случиться. Милый, милый мой… Ты винил себя все эти годы, зачем?! Посмотри на меня, — мягко, но настойчиво, она привлекла его ближе, обнимая лицо ладонями. — Ты не виноват. Никогда не был, слышишь? Мы могли пытаться, могли бороться, но болезнь взяла бы своё. В моей смерти нет твоей вины.       Он так много раз слышал это от психологов. Потратил кучу денег, чтобы избавиться от страшного груза, пожирающего его душу, но лишь сейчас, получив отпущение из уст Эмили, почувствовал, как падает неподъёмный груз вины, тяготивший его полжизни.       Норман не знал, что это за место: посмертие или изощренные галлюцинации, вызванные умирающим мозгом, но он был почти счастлив. Эмили в его руках ощущалась необыкновенно живой, настоящей, воплощённой нежностью и всепрощением, и это было удивительно, даже странно, ведь Норман отчётливо помнил, как на неё напал Гоблин.       — Я боялся, что никогда не увижу, не вспомню тебя… такой, — он благоговейно коснулся её тёплой щеки, глядя снизу вверх в прекрасное юное лицо. — Как это возможно, ведь Гоблин…       Эмили светло улыбнулась, накрывая его ладонь своей.       — Нет никакого Гоблина. Он всего лишь порождение разума, и здесь у него нет власти, ни надо мной, ни над тобой.       — Здесь? Где — здесь? — Норман решился задать вопрос, мучивший его с момента пробуждения.       Пёс, устроившийся рядом с ним, встал, и, виляя хвостом, потрусил вверх по лестнице — на террасу вернулся Элтон. Мимоходом потрепав собаку по ушам, Озборн сел в кресло-качалку, своё любимое место, и с наслаждением закурил. Крепкий аромат вишнёвого табака, терпкий, такой знакомый, едва не опрокинул Нормана, рывком вернув ощущения ушедшей юности. Такого мощного дежавю с ним не случалось, пожалуй, никогда, и, словно ощутив его смятение, Эмили обняла Нормана за плечи, бережно прижимая к груди.       — Я, выходит, умер? — глухо спросил он, наконец, — А это, стало быть, рай? Небеса?       Элтон рассмеялся, от души, громко и весело, ударяя ладонью по подлокотнику кресла.       — Ну, насмешил! — смог сказать он, утерев выступившие слёзы. Скай, расположившийся на террасе возле его ног, положив морду на вытянутые лапы, застучал хвостом по дощатому полу, радуясь веселью. — Какой, к дьяволу, рай, Норми? Если кто из нас и мог бы отправиться на облачка, так эта девочка, — он кивнул обернувшейся Эмили, — или он, коврик с блохами, — Элтон наклонился, чтобы похлопать Ская по лохматой спине, — вот уж за кем не водится вообще никаких грехов! А нас двоих должны черти в аду жарить, если не отходить от христианской доктрины загробной жизни, не находишь?       Норман не мог не согласиться с ним, но вопрос по-прежнему оставался открытым: где он находится и жив ли?       — Ты не умер, — Эмили гладила его волосы, скользя пальцами сквозь пряди, — пока нет. А это место… Я не знаю, как его назвать.       — Похоже на чистилище, но если так, то всё, что писал Данте — полная чушь, — сказал Элтон, любивший конкретику. — Мы словно заперты здесь. Ни я, ни Эмили не можем уйти дальше, чем на половину мили, и куда бы мы ни отправились, дорога неизбежно возвращает нас обратно, к проклятому дому. Соседей нет, никого нет, только мы двое и дурацкая собака. Здесь не поймёшь — стоит поздняя весна или ранняя осень, всегда светит солнце, которого мы его никогда не видели, день не сменяется ночью. Мы влипли в это место, как мошки в смолу, и застыли. Сдаётся мне, ждём чего-то. Или кого-то. Возможно, тебя, безответственного юнца, который шатается невесть где, задерживая нас, не давая двигаться дальше. А может и нет. Инструкций нам не выдали, знаешь ли.       — Юнца?! — возмутился Норман, глядя на деда из-за плеча Эмили, — Мне сорок четыре!       Элтон и Эмили переглянулись.       — Вот уж не выдумывай, — проворчал дед. — Это мне стукнуло сорок, а тебя я вижу точно таким, как в тот день, когда ты появился на крыльце моего дома, сбежав из Нью-Хейвена. Тебе восемнадцать.       — Тебе двадцать, — мягко улыбнулась жена, коснувшись плеча Нормана. — Я вижу тебя таким же, как в день нашей свадьбы, ты совершенно не изменился. А… Какими ты видишь нас? — спросила она, чуть нахмурившись.       — Элтону семьдесят четыре, — проговорил Норман, игнорируя возмущённый взгляд старшего Озборна, — а ты… тебе едва ли исполнилось двадцать два.       — Тогда я вообще ничего не понимаю, — проворчал Элтон, снова закуривая. Оранжевый огонёк неспеша пожирал коричневую папиросную бумагу. Полюбовавшись тлеющей сигаретой, он продолжил: — Очень странно. Мы не нуждаемся в воде и пище, но я могу курить. В доме есть отличный бренди, который никогда не заканчивается, вот только напиться не получается, я проверял. Библиотека полна книг, но стоит взять любую из них в руки и открыть — страницы оказываются пустыми. Телевизор не работает, даже не включается, но электричество в доме есть, ведь я могу зажечь свет в кладовой или в подвале. Здесь скучно, Норман. Мы коротаем время за бриджем и шахматами, бесконечными разговорами и играми с этим волосатым чудовищем, — Скай навострил уши, понимая, что говорят о нём, и снова застучал хвостом по полу террасы. — Как знать, может, с твоим приходом что-то изменится?       Эмили ласково погладила Нормана по щеке, привлекая внимание.       — Вам нужно поговорить, — мягко сказала она, поднимаясь на ноги.       — Что? Куда ты? — Норман сжал её запястье, не желая отпускать, но Эмили высвободилась.       — Я зайду в дом ненадолго. Отсюда ведь не выбраться, помнишь? Поговори с Элтоном, это действительно важно.       Он нехотя отпустил её, жадно следя за каждым движением: как она поправляет подол белого платья, как поднимается по ступеням и идёт к двери — узкие босые ступни мелькают из-под кружевной оборки длинной белой юбки, легко касаясь нагретого солнцем дощатого пола, волнистые волосы свободно падают на спину, золотясь в лучах невидимого светила, и вот тонкий силуэт исчезает в дверном проёме… Его утраченная любовь…       — Скучал по ней? — спросил Элтон, пряча скупую улыбку в густых усах.       — Да. Так, что дышать было больно, — признался Норман.       — Она столько говорила о тебе… Мне казалось, будто я прожил с вами те недолгие годы… Но что же произошло после кончины дорогой Эмили? Ты добился всего, о чём мечтал?       — Можно сказать и так, — не без гордости подтвердил Норман, — я нашёл прибыльную бизнес-идею, основал компанию с миллионными оборотами, реализовался как военный изобретатель и, в некотором роде, учёный. Многие мечтают работать на меня, ведь «Озкорп» предоставляет лучшие условия для научных изысканий. Компания сотрудничает с Пентагоном и военными корпорациями. Моё имя чего-то стоит, так что да. Я добился практически всего, о чём мечтал.       Что-то кольнуло Нормана, когда он произнёс эти слова, словно разум пытался напомнить ему о чём-то (или о ком-то) крайне важном, но едва наметившаяся мысль исчезла, так и не успев оформиться в воспоминание.       — У меня ведь есть правнук? — продолжил Элтон с одобрением в голосе. — Тебе есть кому передать своё наследие. Сколько ему сейчас?       — Девятнадцать. Мы с Эмили назвали его Гарри. Гарольд Теополис Озборн.       Элтон расхохотался, едва не свалившись с кресла, даже сигарету выронил.       — Это у нас семейное — дурацкие вторые имена! — смеялся дед, искренне веселясь. — Бедный мальчик, он, должно быть, терпеть не может, когда его зовут полным именем! Вот почему бедняжка Эмили всегда называла его только «Гарри»! Признавайся, это ты настоял, чтобы прицепить к имени ребёнка этот кошмар?!       — Мы оба так решили, — проворчал Норман, насупившись. Может, они и впрямь погорячились, решив выделить сына из общей массы таким способом, но Гарри действительно терпеть не мог говорить кому-то о креативном подходе родителей к выбору имён. Он и «Гарольда» то едва выносил…       — Ладно, не злись, — Элтон помолчал минуту, собираясь с мыслями, — Простишь ли ты меня?       Искреннее недоумение в глазах Нормана было красноречивее любых слов. Он решительно не понимал, в чём вина деда — тот дал ему крышу над головой, принял в свой дом без лишних разговоров, завещал всё имущество и банковский счёт, а ещё сделал нечто, значившее для сбежавшего ночью из родительского дома юноши гораздо больше любых материальных благ и проявлений милосердия: когда Амберсон впервые за пятнадцать лет позвонил отцу, чтобы справиться, не у него ли прячется беглец, Элтон в ёмких и непечатных выражениях доходчиво объяснил отпрыску, куда ему следует пойти со своим поганым контролем, пригрозив отвести Нормана в больницу и снять незажившие побои, а после в полицейский участок, чтобы тот написал заявление и засадил зарвавшегося садиста в тюрягу. «Я должен был сделать это давным-давно!», слова Элтона до сих пор звучали в ушах Нормана победный маршем — за него впервые заступились! Теперь же дед винится и просит о прощении… За что?!       — Я виноват, Норми, — продолжил покаянную речь Элтон. — Моя вина, что упустил Амберсона и тот вырос злобным ублюдком, ненавидящим всех и вся. Не хочу оправдываться, но я привёз семью в Штаты, не имея в кармане паршивой сотни долларов, работал как проклятый, строя бизнес, зарабатывая имя и статус, гнался за мечтой, за успехом. Успех пришёл, но всё оказалось шелухой, облетевшей, словно фальшивая позолота, ведь никакие деньги не могли вернуть мне сына. И то, как он обращался с тобой… Я был обязан принять меры сразу, едва узнал, сделать хоть что-нибудь незамедлительно, а не ждать твоего совершеннолетия. Этому нет оправданий, но… Я взрослел в другое время. Тогда было не принято говорить о чём-то подобном открыто, да что там, я струсил, не захотел огласки, решил, что сын-садист бросит тень на мою репутацию… Видишь, как далеко всё зашло… Буду с тобой честен, и, раз уж мне выпала такая возможность, признаюсь: твой дед — дрожащий трус, оставивший ребёнка в беде. Сможешь ли ты простить меня?       Место, в котором оказался Норман, на самом деле было странным. Он не выносил подобных разговоров, ему становилось физически неприятно слушать чужие исповеди, и с годами он научился мастерски отстраняться, отгораживаясь непробиваемой стеной от ненужного раскаяния, будучи убеждённым в простой истине — люди никогда не сожалеют о содеянном. Они лгут, что им стыдно, но снова поступают также гадко, едва предоставится подходящая возможность.       Норман попытался закрыться и сейчас, но старые методы не срабатывали. Даже разозлиться толком не получалось, а когда он захотел попросить Элтона перестать, слова застряли в горле. И в этот самый момент что-то произошло, словно треснула каменная корка, сковывающая его сознание, позволив ощутить… искреннее раскаяние. И неподъёмную вину. И гордость за его успехи. И любовь, и признание, и целый вихрь тёплых светлых эмоций, на которые способен только по-настоящему родной, искренне любящий человек.       — Ты простишь меня? — снова спросил Элтон, а ошеломлённый внезапной эмпатией Норман смог лишь выдавить беспомощное:       — Да…       Это точно была галлюцинация или игры слабеющего разума, но на его глазах дед изменился. Седина пеплом слетела с густеющих волос, ставших тёмно-каштановыми с рыжеватым отливом, разгладились лучики морщин, высокий лоб стал гладким, брови — почти чёрными, серые глаза прояснились, густые усы потемнели, лихо подвиваясь на кончиках, изменилась осанка: расправились широкие плечи, гордо поднялась голова. Дед встал с кресла, помолодевший лет на пятьдесят, статный молодой мужчина, с удивлением разглядывающий свои руки:       — Вот как это работает… Надо же!       Скай преданно смотрел на него, виляя хвостом. Вскочил с налёженного места, запрыгал вокруг, словно радуясь переменам. Элтон поймал его за ошейник, развернул в сторону Нормана и подтолкнул, сказав:             — Твоя очередь, лохматый.       Пёс сделал два шага к лестнице и остановился. Озборн сидел на ступенях, его голова оказалась на одном уровне с головой собаки, и они смотрели друг другу в глаза так, как бывало только в детстве, когда Норман ещё не вырос, а Скай казался ему действительно огромным.       Было сложно протянуть руку, Норману пришлось себя заставить сделать это. Пёс осторожно приблизился, ткнулся мокрым носом в его пальцы, коротко лизнул ладонь.        — Скай, — позвал он дрогнувшим голосом, спазм, сдавивший горло, мешал говорить, — Скай…       Тонко скуля, пёс уткнулся лбом в его грудь, а Норман обнял его за шею, зарываясь пальцами в густую шерсть, как бывало в далёком детстве, когда нелюбимый ребёнок горько плакал, разделяя свою боль с единственным преданным ему существом. Скай не нуждался в раскаянии и мольбах о прощении, безусловно преданный, безгранично верный, какими умеют быть лишь собаки, он не помнил дурного. Его человек был здесь, а остальное не имело значения.       Пёс завилял хвостом, скулёж сменился повизгиванием, расшалившись, он исхитрился вывернуться из объятий и облизать Норману лицо. Элтон рассмеялся, глядя, как внук уворачивается от мокрого собачьего языка, и позвал:       — Ко мне, Скай!       Оставив прощальный слюнявый «поцелуй» на щеке Нормана, пёс послушно подошёл к Элтону. Тот похлопал его по спине и лоснящемуся боку, взял за ошейник.       — Что теперь? — спросил Норман, не понимая, к чему всё идёт.       Помолодевший дед беспечно пожал плечами.       — Кто знает? Судьба подкидывает нам сюрприз за сюрпризом, и это удивительно. Одно мне теперь доподлинно известно: смерть — это ещё не конец.             — Но… Что будет со мной? Я так и останусь здесь и буду ждать чего-то?       Элтон загадочно улыбнулся.       — Совсем скоро тебе придётся выбирать. Сделай правильный выбор, Норман. И… ты только посмотри, кто это? — он указал куда-то на дорогу, Норман оглянулся, но улица была всё так же пуста.       — Да нет там никого… Элтон?       Терраса опустела. Кресло-качалка с небрежно перекинутым через подлокотник пледом, глиняная пепельница на полу с одиноким окурком крепкой сигареты, да клочок собачьей шерсти, застрявший в щели между досок — это всё, что осталось напоминать о присутствии Элтона и пса, бывших здесь меньше минуты назад. Не веря собственным глазам, Норман встал, озираясь. Залитая солнцем улица и старый дом оставались без прежними, но что-то вокруг неуловимо изменилось. Словно стоящее в зените солнце начало клониться к горизонту, изменив размер и положение теней, что отбрасывали предметы, а ещё… птицы. Норман перестал слышать птиц.       Сделалось жутковато. Внезапное безмолвие странного мирка давило на него, вынуждая ступить на террасу и направиться к неплотно прикрытой входной двери, ведь в доме его ждала Эмили.       Прямоугольник света, льющегося из входной двери, ложился на пол, чёткой границей отделяя ярко освещённую улицу от полумрака коридора. Норман сделал первый шаг, потом ещё один, замешкался на мгновение, прежде чем выйти из светового пятна и ступить в сумрак, но продолжил идти. Он не слышал Эмили, но был отчего-то уверен, что жена ждёт его на кухне, сидя за обеденным столом. Решившись позвать её, Норман удивился, не услышав звука собственного голоса.              Стены коридора слева и справа от него выцвели, потеряв яркость рисунка старомодных обоев. Из тёмных углов по стенам зазмеились извилистые линии, проступившие, как вены на натруженной руке, и чем дольше Норман вглядывался в их хаотичный узор, тем явственнее замечал слабую пульсацию. Волосы на затылке шевельнулись, как от дуновения холодного ветерка, хоть воздух вокруг оставался неподвижен.       Кухонная дверь оказалась закрытой. Подавив приступ иррационального страха, Норман протянул руку и открыл её.       Помещение кухни было пустым, мебель, занавески на окнах, посуда и утварь, громоздкий комод, занимавший половину стены и битком набитый всякой всячиной, исчезли. На своём законном месте остался лишь обеденный стол и два стула, приставленные к его торцам. Один из них был пуст, а на втором сидела Эмили.       Или… не она? Черты покойной жены обрели графическую чёткость, как нарисованные умелым художником. Всегда непослушные волнистые волосы лежали идеально, разделённые пробором посередине головы, обрамляя бесстрастное лицо мягкими волнами. Белый хлопок лёгкого платья безупречно облегал фигуру, не создавая ни одной лишней складки или морщинки. Её спина была абсолютно прямой, руки неподвижно лежали на столе, ладонями вниз.       Норман подошёл ближе, взялся за спинку стула, чтобы отодвинуть его и сесть напротив супруги, взглянул в её лицо и замер, не закончив начатое. Сквозь глаза любимой женщины на него смотрела Смерть.