41. Расколотое небо. Часть 10.
4 ноября 2024 г., 01:41
Примечания:
ПБ в деле, спасибо за помощь!
***
Роджер Борк обвёл гневным взглядом трио лаборантов, скромно склонивших повинные головы. Алиса Кац терзала бумажный платочек, от которого летели клочки, Дин Уоллес ковырял заусенец на большом пальце, надеясь, что никто этого не замечает, а Крис Нейтон моргал каждые две секунды, словно пытаясь избавиться от песка в глазах. — Вы знаете о положении дел, — тихо, но яростно выговаривал им Борк. — Компания на грани, мистер Озборн в больнице, мы находимся не просто под прицелом — в нас уже выстрелили! И что же делают сотрудники лаборатории?! Они попустительствуют! Они безответственны и халатны! Им плевать на обязанности, инструкции и установленные нормы!!! Начальник службы безопасности «Озкорпа» Даррен Пейдж, сидевший рядом с Борком, снова включил воспроизведение видео с камеры наблюдения, установленной в лаборатории, и придвинул планшет к провинившимся. — Посмотрите ещё раз, — терпеливо сказал он, — вы единственные, кто видел Паука без маски и в состоянии опознать его. Или нет? — Пейдж уже сомневался в адекватности запуганных лаборантов, которых сперва мурыжили приехавшие на вызов патрульные, а после — примчавшийся глубокой ночью Борк. Домой все трое так и не попали, поспать им не удалось, а держались они исключительно на силе чистого стресса и кофеине. Неудивительно, что вторые сутки бодрствования не шли на пользу их умственным способностям. — Опишите мне его! — продолжал давить Пейдж. — Словесный портрет, ну?! Разве это так сложно? — Говорите же! — гаркнул всегда сдержанный Борк, доведённый до нервного срыва. — Он… ему было лет тридцать… — дрожащим голосом выдавила Алиса. — Сорок, — неуверенно сказал Дин. — Не меньше двадцати, — поделился соображениями Крис Нейтон. — Белый, он был белый, определённо, — мисс Кац порывисто вздохнула, прижимая руки к груди. Клочки растерзанного бумажного платочка то и дело падали на пол. — Скорее, латинос, — Дин Уоллес коротко взглянул на коллегу, но не нашёл у неё поддержки. — Точно не афроамериканец, — уверенно кивнул Крис. Роджер Борк и Пейдж переглянулись. — Цвет глаз? — спросил Дарен, уже не надеясь на успех. — Карие, — выпалила Алиса. — Нет же, вроде, зелёные, — засомневался Дин. — Он носил очки, — выдал Нейтон. Борк, уже не сдерживаясь, шлёпнул себя ладонью по лбу. — Хорошо, а рост? Какой у него был рост? — не сдавался начальник службы безопасности. — Как у меня, — миниатюрная мисс Кац, едва дотягивающая до пяти футов, красноречиво коснулась ладонью своей макушки. — Да нет же! — осмелевший Дин рискнул ей возразить. — Он был высокий и плотный, такой, ну, крепкий на вид. Выше меня, однозначно! — Он был среднего роста, — неуверенно высказался Крис. — Вот такого примерно… — Он показал рукой. — Пять футов и семь или восемь дюймов, может, девять, но не больше. Дарен Пейдж украдкой перевёл дух. Яйцеголовые бестолочи запутались в собственных показаниях, как в проклятой паутине, и толку от них было, как от дойки пресловутого козла! — Особые приметы? — спросил он, уже отчаявшись услышать что-то полезное. — Нос такой… — Алиса неопределённо замахала рукой в воздухе перед своим лицом, пытаясь изобразить тот самый нос. — Такой… Он, в общем, был. Борк еле слышно застонал. — У него была огромная бровь, — выпалил Дин, почему-то краснея. — Я бы сказал — монобровь. Мохнатая, как гусеница. Я сразу заметил. Крис Нейтон возмущённо возразил коллеге: — Как ты мог разглядеть огромную бровь, если электрик прятал лицо под козырьком кепки?! Не неси ерунды, Дин! Подбородок — вот особая примета того гада. — Подбородок? — насторожился Дарен. — Да! Выдающийся, как у морячка Попая, — довольный собой Нейтон засиял, словно новенький четвертак, преисполнившись уверенности, что именно он сообщил самую важную информацию. — Господь… — Роджер Борк едва сдерживался, чтобы не взорваться и не заорать, — кучка идиотов… Кого, по-вашему, теперь следует искать?! Низенького, но высокого и плотного зелено-кареглазого белого латиноса в очках, в возрасте от двадцати до сорока лет, с роскошной монобровью, с подбородком, как у морячка Попая, и, что самое важное, с носом?! Вы серьёзно?! Трое взрослых людей с высшим образованием, полученным в лучших вузах страны, не могут описать несчастного электрика?! Троица молчала, глядя в пол. Пейдж шумно вздохнул, выключил планшет и поднялся из-за стола, сказав: — Бесполезно. Отпустите их по домам, мистер Борк, сегодня они мать родную не узнают. Пусть немного придут в норму, может, вспомнят по-настоящему важные детали, а не выдающуюся челюсть, монобровь и очки. Если я сунусь к полицейским с такими приметами, меня поднимут на смех и посоветуют подлечить голову. В словах Пейджа был смысл. Ко всему, Роджер был крайне занят в совещательном совете «Озкорпа», да и текущие дела никто не отменял, у него не было сил и времени возиться с тремя лаборантами, страдающими от коллективного приступа фиксационной амнезии. Налёт Паука на лабораторию стал возмутительным происшествием, поставившим под сомнение эффективность системы безопасности компании. Большого материального ущерба «Озкорп» не понёс — ползучий паразит разворотил стену в коридоре и подпортил систему приточной вентиляции цокольного этажа — ремонтная бригада уже заканчивала устранять последствия вандализма. Гораздо сильнее Борка волновала пробирка, которую негодяй украл прямо из недр биореактора. Вещество, находящее в ней, было личным проектом мистера Озборна, и глава исследовательского сектора не сомневался, что, вернувшись, тот спросит персонально с каждого, кто был хоть как-то причастен к пропаже. И не просто спросит, а покарает. — Что ж, на сегодня вы свободны, — сказал он лаборантам. — Мистер Пейдж, распорядитесь об изменении допусков сотрудников на минимальные, я временно перевожу их в техники, без права доступа к закрытым отделам лаборатории. — Алиса тихонько всхлипнула, а Крис и Дин низко опустили головы, опасаясь смотреть Борку в глаза. Выдержав гнетущую паузу, он продолжил, обращаясь ко всем троим: — Завтра займётесь архивом, там давным-давно следовало навести порядок. Ступайте. Трио гуськом засеменило к выходу, торопясь убраться из кабинета Борка, пока тот не придумал новое наказание. Проводив их осуждающим взглядом, Дарен Пейдж сказал: — Мы в любом случае попытались. Завтра предпримем новую попытку, глядишь, они станут поадекватнее. Но каков наглец этот Паук, а? Засветился на нескольких камерах, вторгся в лабораторию, стащил пробирку из реактора, и никто, абсолютно никто не в состоянии внятно описать поганца. Ваши блеют нечто невразумительное, мои вместе с айтишниками бьются над записями видеонаблюдения, но пока смогли выудить один единственный чёткий кадр, на котором, какая неприятность, правое ухо. — Раз уши у него на месте, что-то это да значит… — устало вздохнул Борк. — Сообщите, если появится стоящая информация. Полагаю, нам обоим придётся отвечать за последствия происшествия, необходимо подготовится как следует.***
Уехав из офиса, Гарри не знал, что его речь на пресс-конференции имела эффект разорвавшейся бомбы. Уже к полудню СМИ растащили её на цитаты, а мэрии, прокуратуре и департаменту полиции пришлось реагировать: в больнице спешно организовали полицейский пост, городской прокурор инициировал проверку в департаменте природоохраны, мэр Линден же развёл кипучую бесполезную деятельность, донимая хоть как-то причастные к скандалу вокруг «Озкорпа» ведомства телефонными звонками и невнятными угрозами, пытаясь заставить всех работать быстрее, но по факту лишь мешая. По-настоящему жарко мэрии стало после звонка конгрессмена от штата Нью-Йорк Джеффри Кларка, до которого докатились-таки слухи о творящемся в городе беспределе. Линден выкручивался ужом, стараясь скрыть собственную некомпетентность и полное незнание ситуации, каким-то чудом ему удалось перевести разговор на интриги против Озборна, плетущиеся внутри сената, в чём конгрессмен Кларк пообещал разобраться лично. Бюрократическая машина, скрипя и сопротивляясь, заработала. Ветер гнал в сторону залива рваные серые облака, похожие на дым над сожжённым дотла городом. Гарри чувствовал себя именно таким — опалённым и морально опустошённым, высушенным до самого донышка. Наверное, он вёл себя недостойно в кабинете доктора Аллана. Умолял сделать хоть что-нибудь — забрать кровь, костный мозг, что угодно, лишь бы помочь отцу. Гарри был готов рассыпаться на молекулы, если это позволило бы продлить Норману жизнь, подарить ему ещё несколько драгоценных лет! Разумные доводы врача и его объяснения Гарри был не в состоянии воспринимать адекватно, но не из-за упрямства, а лишь потому, что отказывался верить в страшную правду: его отец умирает. Лиз заметила его издалека: одинокий силуэт на открытом пространстве было сложно не увидеть. Засомневалась, стоит ли подходить, но всё же решилась — Гарри Озборн тянул к себе, как магнит. Он не сразу понял, что перед ним кто-то стоит, глубоко погружённый в свои мысли. А когда сообразил и поднял на Лиз взгляд, девушка едва не отшатнулась: Гарри был как открытая рана. Без напускной небрежности, без шелухи внешнего лоска, без ложной самоуверенности и никому не нужного пафоса, настоящий. И оттого беззащитный, ранимый, уязвимый в свалившемся горе, отчасти потерянный, не понимающий, как ему жить дальше и что со всем этим делать… Тогда она просто села рядом, не боясь намочить куртку, не сказав ни слова, и стала ждать. Так было всегда. «Ты это серьёзно?!» — говорил отец, когда десятилетняя Лиз пыталась спрятать за спиной очередного голубя с перебитым крылом или щенка, кишащего блохами. «Сколько можно?!» — возмущался доктор Аллан, помогая дочери устроить филиал «Дулиттл-клиники» в гараже и оптом закупая мешки с кормом для животных. «Тебе давно пора повзрослеть!» — негодовал он, всеми правдами и неправдами не пуская свою жену и мать Лиз в используемый не по назначению гараж, чтобы та не испытала глубочайшее потрясение, обнаружив, что же скрывают от неё муж и дочь. Он надеялся рассказать ей всё как-то помягче и немного позже, но не вышло — она обо всём узнала, но не стала возражать или ругаться, а с энтузиазмом взялась пристраивать поправившихся хвостатых пациентов в добрые руки. «Мне страшно представить, в кого она влюбится», — говорила миссис Аллан мужу, с нежностью глядя на дочь, погружённую в чтение пособия для подготовки к национальной олимпиаде по биологии. Справа от Лиз пристроился старый трёхногий пёс, положив седую морду на колени девушки, слева — одноглазый кот, злобное создание, не позволявшее никому касаться себя, кроме юной хозяйки. Гарри не был бездомным котом или раненым голубем, Лиз хватало здравомыслия, чтобы не переносить детские увлечения спасением всего живого на другого человека. Она была сострадательна и не могла оставить нуждающегося в беде, если понимала, что может хоть чем-то помочь. Хотя бы просто посидеть рядом, лишь бы Гарри не оставался в полном одиночестве. Было холодно. Лиз мёрзла, накинув на голову капюшон и спрятав руки в карманы куртки. Она начала дрожать на пронизывающем ветру и всерьёз задумывалась о том, чтобы предложить Гарри переместиться в здание больницы, чтобы страдать с небольшим комфортом, раз уж есть такая возможность, но тот медленно заговорил: — У меня никого нет, кроме отца. Отношения у нас так себе, но он единственный родной мне человек. Я думал, времени полно и рано или поздно мы найдём общий язык, а получается, что времени как раз совсем не осталось… Я всё про себя знаю. Что безответственный, что вечно ною. Раздражаю всех. Веду себя, как сопляк. И пользы от меня никакой. — Он замолчал на короткое время и снова заговорил, тихо, даже обречённо: — Не знаю, что мне теперь делать… Кажется, мир вот-вот рухнет… — Гарри поднял взгляд к небу и замер, поражённый, приоткрыв рот от удивления. Лиз посмотрела туда же. Порывистый ветер разогнал облака, явив кусочек чистого неба и то самое погодное явление, о котором твердили вторые сутки телеканалы и радиостанции. Явление было странным, даже пугающим, больше похожим на огромный разрыв, светящийся нереальным лиловым светом, но никак не на северное сияние, за которое упорно его пытались выдать СМИ. — Что это? — прошептала она, не веря собственным глазам. Гарри взял её за руку. — Я же просто так сказал! — потрясённо проговорил он. — Метафорически! Я совсем не хотел… — Не думаю, что эта штука происходит из-за тебя, — Лиз повернулась к Гарри. — Мир вообще не крутится вокруг нас, и случись человечеству исчезнуть, Земля не сойдёт со своей орбиты, а сезоны не перестанут сменять друг друга. Жизнь не исчезнет. — Но будет ли в ней смысл, в такой жизни? — Гарри смотрел на неё, как впервые, встречая лазурный взгляд. — Ты… у тебя ресницы тёмные… — вдруг сказал он невпопад. Цвет глаз Лиз показался ему нереальным, словно девушка носила цветные линзы, но спросить напрямую Гарри посчитал невежливым и не придумал ничего лучшего, чем переключиться на ресницы. Неловкая пауза затягивалась. Не зная, что ещё сказать, он перевёл взгляд на небо — разлом уже затянуло низкой облачностью, словно его не было, лишь нереальный лиловый отсвет, подкрашивающий серые тучи, напоминал, что странное явление никуда не исчезло. — Смысл жизни в том, что она есть, — сказала прагматичная Лиз, смутившись из-за слов Гарри и того, как он смотрел на неё. — Холодно. Пойдём в больницу? — Нет, я… Мне нужно ехать. — Налетевший порывистый ветер пригоршнями швырял в них колкие льдинки подмороженного дождя, трепал волосы Гарри, рвал капюшон с головы Лиз. Он всё ещё держал её руку в своей, словно пытаясь позаимствовать немного тепла, уверенности и спокойствия. — Было здорово поговорить, спасибо. И за помощь спасибо, не думай, я не забыл, что обещал сделать для тебя всё, что захочешь. Только скажи. — Просто пообещай мне больше не сидеть на мокрых скамейках в ветреные дни, этого будет достаточно, — она легко пожала пальцы Гарри, вставая. Озборн с некоторым сожалением отпустил её руку. Поднялся следом, чувствуя странное облегчение, словно часть проблем не исчезла, но стала значительно легче. Ему даже дышалось по-другому. — И, Гарри, если захочешь поговорить — ты знаешь, где меня найти. Как же холодно! Всё, я побежала! Глядя вслед удаляющейся девушке, Гарри впервые за двое суток улыбнулся.***
— Мисс? Мисс, мы на месте. Мисс?.. Рашель вздрогнула, сбрасывая оцепенение. Водитель такси что-то такое увидел в её глазах, стушевался и стал путано извиняться, решив, что это он её напугал. Вымученно улыбнувшись, она отдала таксисту деньги и вышла из машины. Он не напугал её. В мире, где жила Рашель, было лишь одно всесильное чудовище — её отец. В голове настойчиво крутились слова Нормана Озборна: «Зачем вы покрываете преступника?.. Вы понимаете, что становитесь соучастницей?». Соучастницей… Боже. Рашель остановилась посреди оживлённой улицы, зажмурившись и закрыв лицо ладонью. Она почти не спала прошлой ночью: сначала работала с документами, до которых неделю не доходили руки, а стоило прилечь и задремать, в дверь настойчиво позвонили. Рашель удивилась: к ней домой нельзя было попасть без ключа или предварительной договорённости, а гостей она не ждала. Терзаемая сомнениями и нехорошим предчувствием, она решилась подойти к двери и осторожно спросить: — Кто там? В ответ глухо прозвучало: — Открывай, Рахиль! Только один человек называл её именем покойной прабабушки и только в одном случае — когда пребывал в ярости. Пальцы плохо слушались, пока Рашель отпирала замок. Первым, как всегда, в квартиру вошёл Карл. Отодвинул хозяйку к стене, быстро осмотрел окна и заглянул за закрытые двери, проверяя, нет ли кого постороннего, после чего сурово кивнул сенатору — периметр чист. Гринберг раздражённо проследовал в гостиную, снимая на ходу испачканное чем-то пальто и бесцеремонно швыряя его на руки ошарашенной дочери. — Отвратительная ночь, — изрёк он, пройдясь грязными ботинками по пушистому белому ковру. — Мерзкий город, — с облегчением ослабив тугой узел галстука, сенатор плюхнулся на диван, пачкая пылью светлую обивку. — Ужасные люди, ужасные! Мутант этот… — он закинул ноги на журнальный столик и щёлкнул пальцами, подзывая Рашель. — Поверить не могу, что власти допускают подобное, — продолжал разглагольствовать Гринберг, наблюдая, как она снимает с него ботинки и надевает домашние тапочки. — Неудивительно, что мало-мальски приличные дома запирают на все замки. Карл сломал дверь на запасную лестницу, кстати. Завтра уведоми управляющего и выпиши чек. — Да, папа, — пролепетала Рашель, боясь поднять глаза. — Я останусь на пару дней, — сухо уведомил её сенатор. — Свари мне кофе и приготовь комнату. Карл тоже останется, как ты могла догадаться, размести его где-нибудь. Никто не должен знать, что я здесь, если ждёшь гостей — отмени все визиты. Почему ты молчишь? Не хочешь узнать, как твой брат? — Как… как Марк? — послушно спросила Рашель, стиснув ворот халата у самого горла. — Плохо. Снова пытался напасть на какого-то санитара, мой бедный мальчик, за это они упрятали его в изолятор. Никогда не думал, что вытащить сына из психушки — такая проблема… Что ты стоишь?! Прекрати пялиться на меня и принеси кофе! От тебя будет хоть какой-нибудь прок?! Рашель ретировалась на кухню так быстро, как только смогла. Было ужасно. И вроде она взрослая, самостоятельная женщина, но стоило отцу посмотреть на неё как на пустое место, заговорить пренебрежительным и приказным тоном, она стремительно превращалась в испуганную девочку, страшащуюся лишний раз пошевелиться, чтобы не навлечь на себя неистовый гнев. В ту ночь она больше не ложилась, исполняя мелкие поручения отца, который был недоволен решительно всем. Утром ей было велено отвезти одежду в химчистку, потом посыпались миллион других заданий, выполняя которые Рашель буквально сбилась с ног, в итоге так и не попав на работу. Некоторые дела фонда ей удалось решить по телефону, остальные же требовали её непосредственного присутствия, но стоило лишь заикнуться об отлучке, Гринберг брезгливо сморщился. — Фонд?! Я только и слышу, что о бесполезном фонде, который давным-давно пора было закрыть. Как ты смеешь ставить какие-то там делишки превыше моих нужд?! Ты заигралась, дорогуша, сперва я считал твою затею с благотворительностью отличной ширмой, помогающей репутации семьи, но, смотрю, ты не знаешь меры. Твой отец здесь и нуждается во внимании, а ты ищешь предлог, чтобы улизнуть?! Да что ты за дочь такая? Незнакомцы для тебя важнее семьи! Было сложно проследить за братом?! Направить его, чтобы снова не наделал глупостей, предостеречь, предотвратить, позвонить мне, в конце концов! Вместо того, чтобы позаботиться о Марке, ты преспокойненько пила шампанское на приёме и наслаждалась обществом городской элиты, да кем ты себя возомнила?! От тебя вообще будет польза? Ладно бы вышла замуж и нарожала детей, но ты даже на это не способна! Никаких отлучек, Рашель, ты нужна мне здесь. И нет, Карл не может заниматься моими делами, он слишком заметная фигура, чтобы разгуливать по городу. На тебя же никто не взглянет. Ступай, купи мне газету, ненавижу читать новости в Интернете. Живее! И дай телефон, я позвоню твоей матери. Рано утром она улизнула из дома, прокравшись на цыпочках к двери, как воришка, держа туфли в руках, чтобы не цокать каблуками и не выдать себя. Осторожно прикрыла дверь, молясь, чтобы замок не щёлкнул слишком громко и не разбудил бдительного Карла, который слышал, казалось, абсолютно всё, включая ультразвук. И теперь она стояла посреди оживлённой улицы двух шагах от фонда, едва сдерживая подступившие слёзы. «Вы понимаете, что становитесь соучастницей?» — Чёрт возьми, да! — воскликнула Рашель, не обращая внимания на удивлённые взгляды прохожих, и поспешила в офис. Она рассчитывала немного отвлечься накопившимися делами, но лежавший на столе телефон молчал, не разрываясь от гневных звонков или грозных сообщений, что заставляло нервничать и думать о последствиях утреннего побега. Измучившись от переживаний, Рашель вдруг вспомнила, что ни разу не поинтересовалась, что отец всё-таки делает в Нью-Йорке, почему он вломился к ней в квартиру глубокой ночью вместе с Карлом, при этом оба выглядели так, словно хорошенько извалялись в пыли и грязи каких-то трущоб. Это казалось немыслимым. Отец с дотошностью мизофоба следил за чистотой и свежестью одежды, представить, что он добровольно или случайно испачкался, казалось нереальным. Что-то произошло. Беспокойство свивалось под сердцем холодной змеёй, Рашель никак не могла сосредоточиться, в десятый раз перечитывая текст нового буклета, который нужно было утвердить перед отправкой в типографию. Устав бороться с собственной рассеянностью, она включила новости, надеясь унять дрожь и прогнать дурные мысли. — …результаты пресс-конференции: Карлос Мендес объявил о временном переходе управления «Озкорп Индастриз» к совещательному совету, в состав которого вошли руководители основных направлений деятельности компании, — бодро рассказывал корреспондент, стоя на ступенях «Озкорпа». — Как долго продлится такое положение дел, на данный момент неизвестно, Норман Озборн находится в больнице в тяжёлом состоянии. — У Рашель перехватило дыхание. — Подробностей нам не сообщили, точное место нахождения Озборна скрывают, что является обоснованным, ведь он всё ещё в опасности. И, конечно, главным событием пресс-конференции стала проникновенная речь Гарри Озборна, тронувшая всех без исключения. Включилась запись с конференции: крупный план бледного сосредоточенного лица юноши, смотревшего в объектив воспалёнными глазами и говорившего, казалось, от самого сердца: «Сегодня я обращаюсь к вам не как Гарри Озборн, я говорю как сын, которого едва не лишили отца. Я прошу о защите для Нормана Озборна. Пока заказчик ужасного преступления на свободе, пока он наслаждается жизнью, богатством и властью, моя семья не будет в безопасности». В кадре вновь появился корреспондент, пытающийся сладить со вставшими дыбом от порывистого ветра волосами. Заметив, что прямой эфир возобновился, он торопливо опустил руку, профессионально улыбнулся в объектив и продолжил: — Наш источник в департаменте полиции сообщает о начале расследования вопиющего преступления. Не исключено, что будут привлечены силы ФБР, ведь «Озкорп Индастриз» выдвигает серьёзные обвинения против одного из сенаторов, обвиняя его в покушении на жизнь Нормана Озборна. Имена причастных лиц не назывались, но есть все основания полагать, что через несколько дней правда станет достоянием широкой общественности, и, как сказал в своей речи Гарри Озборн: «Как раньше уже никогда не будет». Напомню, «Озкорп Индастриз» является одним из крупнейших работодателей Нью-Йорка, банкротство компании неизбежно отразится на экономике города самым негативным образом, поэтому власти обязаны принять все необходимые меры, чтобы не допустить печального исхода. С вами был Трой Хилл, специально для «CNN». Рашель выключила телевизор. Разрозненные кусочки событий стремительно соединялись в кошмарную реальность, в которой её отец едва не убил Нормана Озборна, желая отомстить за сына. И в данный момент он нашёл убежище в квартире Рашель, которая теперь, выходит, покрывает… убийцу?! «Вы понимаете, что становитесь соучастницей?» На рабочем столе Рашель в опостылевшей белой рамке стояло семейное фото. Несколько раз в год она порывалась разбить эту вещицу, швырнуть в стену, выбросить в мусорное ведро или даже в окно, но всегда останавливалась. И с мазохистским упорством смотрела на вылизанную декорацию, запечатлевшую идеальный фасад добропорядочного семейства Гринберг. Вот мама, Эстер Гринберг, владелица популярной галереи в Чикаго, план выставок которой был расписан на полтора года вперёд. Элегантная, остроумная, образованная, влюбляющая в себя любое общество, которому посчастливилось принимать её… И одновременно бездушный холодный нарцисс, сосредоточенный на собственной персоне больше, чем на ком-либо другом. Она так мечтала о втором сыне. Идеальном компаньоне для старшего Марка — юридическая фирма «Гринберг и Гринберг», это ведь так прекрасно звучит! Но родилась дочь… разрушив своим появлением амбициозные планы матери на светлое будущее первенца, а этого Эстер не могла простить никому и никогда, ведь она всегда добивалась поставленных целей. Кто-то мог справедливо заметить, что рождение третьего ребёнка исправило бы ситуацию, но она не хотела снова вынашивать и рожать. Как итог, Рашель чаще слышала от неё критику, чем пожелание доброго утра, и половину сознательной жизни лезла из кожи вон, пытаясь заслужить благосклонность матери. Отец, Натан Гринберг. Начал карьеру в Чикаго как успешный промышленник, скупив половину предприятий Иллинойса, а к сорока годам взялся строить карьеру политика и добился желанных высот, войдя в Сенат. Тиран, не признающий мнения, идущего вразрез с его собственным, имеющий очень гибкое представление о морали и не гнушающийся самых грязных методов в достижении поставленных целей. Считал, что дочь недостаточно старается, не стремится стать лучшей, пока та расшибалась в лепёшку, добиваясь успехов в учёбе и в спорте. Он будто не видел её стараний, обесценивал любое достижение, всякий раз приговаривая излюбленное: «А вот Марк…». Марк Гринберг. Старший брат. Садист и психопат, превративший детство Рашель в филиал ада, наглый, самовлюблённый, привыкший потакать своим порокам и слабостям, возведя их в культ. Полное отсутствие эмпатии делало его невосприимчивым к нарциссическим появлениям матери и тирании отца, уже в шестнадцать он открыто заявил о своей ориентации и плевать хотел на планы родителей относительно его «светлого будущего», заключающегося в успешной женитьбе на рафинированной дочурке одного из отцовских партнёров по бизнесу. Удивительно, но те смирились, после чего обратили требовательные взоры на нелюбимую дочь в надежде, что именно она продолжит славный род Гринбергов. Рашель кончиком указательного пальца коснулась себя на фото — угловатой шестнадцатилетней девушки в строгой форме элитной частной школы. Вымученная улыбка застыла на её лице, непослушные вьющиеся волосы были безжалостно выпрямлены и расчёсаны на прямой пробор — мать терпеть не могла её кудри, заставляя гладко зачёсывать или вытягивать волнистые пряди, на правом колене бандаж — это она упала с лошади, готовясь к соревнованиям по конкуру, руки стиснуты в замок, выдавая неуверенность, даже панику. Семья… Люди называют это семьёй, основываясь лишь на кровном родстве. Сборище психопатов, у которого она оказалась в заложниках! Взгляд Рашель упал на стопку папок с анкетами подопечных фонда. Она знала детали каждой: имена, даты рождения, диагнозы… Она помнила их лица и цвет глаз. За пять лет упорной работы они сделались для неё родными. Чужие, посторонние люди стали для неё семьёй, ведь если подумать, ни от одного из них она не слышала критики или придирок, они не пытались переломать её под свои нужды или амбиции, Рашель получала лишь благодарность, уважение и разделяла с ними радость или скорбь, если помочь было уже невозможно… Отец сказал, что фонд пора закрывать. Да как он посмел?! Лёд оцепенения, в которое она впадала всякий раз при встрече с дражайшими родственничками, с треском раскололся, высвобождая чистую, незамутнённую ярость, тщательно подавляемую на протяжении долгих лет. Рашель могла стерпеть очень и очень многое из направленного лично на неё, но когда под удар попадали подопечные фонда, скромная, миловидная мисс Гринберг превращалась в безудержного берсерка. Она резко поднялась, едва не опрокинув офисное кресло, схватила сумочку, забрала со стола телефон, сорвала с вешалки пальто и бросилась прочь, пока решимость её не покинула.***
День показался Питеру невыносимо длинным. Время тянулось и тянулось, секунды ползли медленно, словно капли тягучей патоки, собираясь в вязкие потёки минут, неспешно вливающихся в неподвижные озерца часов. В университете на парах Коннорса он следил за каждым движением профессора, пытаясь по наклону его головы определить, как там сыворотка. Готова ли? Всё ли нормально? Вдруг в лаборатории случился потоп и её обесточили?! Тогда биореактор остановился и процесс репликации вместе с ним, выходит, он не успеет спасти Нормана, и… и… — Паркер, у вас есть вопросы? Коннорс стоял прямо перед ним, неправильно истолковав повышенное внимание студента к своей персоне. — Да, — ляпнул Питер, чуть не спросив, всё ли нормально с реактором, но тут же запоздало спохватился: — То есть нет! Нет вопросов, вы всё прекрасно объяснили, профессор. Коннорс скептически приподнял бровь. Он сделал вид, что поверил, и продолжил лекцию. Похоже, профессор прекрасно владел собой, раз добросовестно исполнял обязанности преподавателя, несмотря на ночные приключения с Человеком-Пауком, ни словом, ни жестом не выдавая другую сторону жизни, где он работал над безумными проектами. Питеру следовало бы поучиться у него сдержанности, а не подскакивать на месте, как мяч для сквоша. Если бы он только мог!.. Нервозность плыла вокруг Паркера плотной аурой, будто подсвеченной красным. В пекарне Фаско то и дело выглядывал из-за двери кухни, сканируя дёрганного Питера пристальным взглядом, а дождавшись небольшого перерыва между посетителями, взял за локоть и отвёл в подсобку, где потребовал как на духу выложить, чем таким закинулся его помощник, раз его трусит, будто испуганную лошадь. — И не делай мне мозги, парень, я узнаю торчка в тёмном переулке со спины, признавайся! Давно ты решил загубить свою жизнь?! Пекарь стоял рядом с дверью, перекрывая массивной фигурой единственный путь к отступлению, и был свято уверен в правильности своей догадки. Питеру сделалось тоскливо. — Я вам говорил раньше и ещё раз повторю — я не торчу! — Калеб недоверчиво смотрел ему в глаза, пытаясь понять, насколько расширены зрачки Паркера и что тому причина — дурь или скверное освещение. Питер раздражённо повторил: — Трезвый я, трезвый! Что мне сделать, чтобы вы поверили? Ну?! — Ты дёрганый, — хмурился пекарь, не веря его словам. — Раньше таким никогда не приходил. — Может, у меня день дерьмовый! — огрызнулся Питер, повысив голос. — Может, мой любимый человек сейчас в реанимации, на грани жизни и смерти, мне что — петь и улыбаться?! Конечно, я дёрганый, я места себе не нахожу! Я… — Он махнул рукой и отвернулся, не желая, чтобы Фаско видел подступившие слёзы. Калеб шумно вздохнул. — Ты это… извини. Я ж не знал, в самом-то деле. Тебе, может, нужно идти куда-то, не знаю, в больницу, например… — Меня туда не пустят, — сквозь зубы процедил Питер, с преувеличенным старанием переставляя моющие средства на полке. — Я не член семьи, я вообще никто! — Спазм предательски сдавил его горло. Звякнул дверной колокольчик, кто-то пришёл за хлебом, избавив Паркера от продолжения тяжёлого разговора. Фаско открыл дверь подсобки, поздоровался с покупателем и сказал Питеру: — Я сам займусь этим, выходи, как будешь готов. Вот зачем он так! Раскиснув от чужого сочувствия, Питер сел на корточки возле стеллажа, уткнувшись лбом в скрещенные на коленях руки, словно пытаясь свернуться в комок, стать меньше, незаметнее, чтобы тревоге и страху, раздиравшим его изнутри, не осталось места. Он не хотел верить, что ситуация повторяется, что Нормана отнимут у него так же, как отняли дядю Бена. Что уродливое чувство вины разрастётся до немыслимых размеров, когда он станет корить в случившемся самого себя. — Обещаю, я вытащу тебя. Вытащу, слышишь? — едва слышно шептал он, обращаясь к Норману. — Только продержись ещё немного, пожалуйста!***
Коннорс не обманул. Пробирка, полная тягучей янтарной жидкости, перекочевала из подрагивающих рук профессора в требовательную ладонь, затянутую в красный спандекс с паутинным узором. — Я не уверен, — в голосе Коннорса сквозило сомнение. — Всё же вещество нестабильно. После такого интенсивного воздействия следует провести дополнительные анализы контрольных проб, чтобы убедиться в безопасности, к тому же… — На это нет времени! — категорично отрезал Паук, пряча пробирку за ворот костюма. — Вы очень помогли, профессор, я признателен и обязан вам. Вы хороший человек, поэтому считаю своим долгом предупредить — не увлекайтесь генетическими мутациями и не пытайтесь испробовать на себе буквально всё, что удастся получить в результате исследований. Ваши цели самые благородные, но я лично знаю того, кто серьёзно пострадал, оказавшись в схожей ситуации. И мне бы не хотелось… — он сделал короткую паузу, после которой продолжил, — мне бы не хотелось противостоять вам однажды. — Что? — не понял Коннорс. — Противостоять? Паук сделал неопределённый жест. — Ну, когда вы превратитесь в монстра. В гигантскую ящерицу, например, мало ли… Лучше бы вам ограничиться компьютерными моделями, понимаете? — Не очень, — профессор, похоже, разозлился. Человек-Паук пожал плечами. — Может, это к лучшему, пусть всё так и остаётся. Мне пора, прощайте. И прежде чем Коннорс успел возразить или сказать что-то, стенолаз бесшумно покинул университетскую лабораторию, оставив его в некотором смятении и замешательстве.***
Вентиляционная система университетской больницы Брукдейла не шла ни в какое сравнение с вентиляцией «Озкорп Индастриз». Здесь не было хитроумных ловушек, расставленных предусмотрительным врагом, не было усиленных решёток. Устройство системы оказалось простым и логичным, Человек-Паук без проблем отыскал нужный этаж и отделение интенсивной терапии. Всё ещё не веря в успех, он бесшумно снял решётку, выбираясь из тесного короба вентиляционного канала. Норман был здесь, в отдельной палате. Пугающе-неподвижный, подключённый к системе жизнеобеспечения и монитору, монотонно фиксирующему пульс, дышащий лишь благодаря компрессору и системе прозрачных трубок. Паук заставил себя сделать шаг, потом ещё один, и ещё, подойти вплотную, чтобы увидеть, разглядеть как следует, чтобы навсегда запомнить такого Нормана Озборна. Беззащитного. Нуждающегося в помощи. Полностью зависящего от него. Он вытащил из-за пазухи заветную пробирку с сывороткой. Отыскал шприц нужного объёма в ящике тумбы, полной расходников для инъекций и капельниц, наполнил его содержимым пробирки. Поколебался мгновение — сыворотка была слишком густой, чтобы использовать её напрямую, но тут же сообразил ввести вещество в пакет с физраствором. Прозрачная жидкость окрасилась в бледно-янтарный цвет, Паук подкрутил винтовой зажим капельницы, ускоряя вливание вещества, и стал наблюдать, как движется растворённая сыворотка внутри прозрачной трубки. Как достигает инъекционного узла и устремляется в кровоток Нормана. Он ждал мгновенного чуда. Он верил, что стоит первым миллиграммам спасительного противоядия попасть в кровь, Озборн откроет глаза. Но тот оставался безучастным, даже приборы не фиксировали каких-либо изменений его состояния. Монитор мерно пикал, показатели не менялись. Снаружи кто-то кашлянул, тревожа паучий слух. Резко повернувшись в сторону двери, Человек-Паук сосредоточился: обострённые чувства распознали обосновавшегося на стуле полицейского. Он слышал шуршание формы офицера, еле различимый скрип кожаной кобуры и чувствовал призрачный запах оружейного масла от табельного оружия, едва пробивающийся сквозь плотный аромат кофе из вендингового автомата. Выходит, палату охраняют — это хорошо, учитывая обстоятельства. Пусть только Норман очнётся, тогда Паук сможет отступить, оставив его на попечение персонала больницы и под надзором полиции, в относительной безопасности, с остальными проблемами он непременно разберётся чуть позже… Физраствор, смешанный с сывороткой, почти закончился. Человек-Паук повернул голову к монитору. Ставший привычным писк сменился монотонным, ввинчивающимся в сознание длинным сигналом, а вместо пиковых значений на чёрном экране, фиксирующем сердечные сокращения, тянулась прямая полоса. Тут же включилась сигнализация на посту дежурной сестры, Паук услышал, что несколько человек бегут по коридору к палате Нормана. Как во сне он поднял руку и залепил паутиной дверь изнутри. Не сейчас. Ему нужен был один единственный шанс. Крохотная возможность, ускользающая надежда, на которую он готовился поставить абсолютно всё. Дверная ручка задёргалась, снаружи донеслись возмущённые голоса реанимационной бригады, пытающейся попасть в палату, а Питер смотрел сквозь маску на монитор, на прямую линию, которая длилась, длилась и длилась, забыв, что нужно дышать… — Я убил его… — беспомощно прошептал он, чувствуя, как нарастает в ушах противный звон. Первый ломаный пик, фиксирующий сокращение сердца, он не увидел, потому что зажмурился. Унылый монотонный звук прервался, сменившись коротким сигналом, потом ещё одним. Питер распахнул глаза и взглянул на показатели — они стремительно менялись. Цифры замелькали, обгоняя друг друга, сигналы звучали почти без перерыва, в бешеном ритме зашкаливающего пульса, а тело Нормана вдруг содрогнулось. Он выгнулся, простыня, прикрывающая его до груди, поползла вниз, открывая широкую повязку поперёк живота. Питер отступил, с ужасом глядя, как вздуваются жилы на его руках, как Норман впивается в борта кровати скрюченными пальцами, а металл гнётся и разрывается под его напором. Как распахиваются его глаза, полные безумия и ярости. Он вырвал и с негодованием отшвырнул трубку, через которую был подключен к аппарату ИВЛ, забился, выпутываясь из плена катетеров и датчиков, отчаянно рыча, похоже, совершенно не понимая, где находится и что происходит. На мгновение замер посреди разорённой кровати, дико уставившись на Питера и… не узнавая его. — Норман, — позвал тот, протягивая руку и делая осторожный шаг навстречу, — Норман, у нас получилось! У нас… По-звериному пригнувшись, Норман бросился на него, молниеносно и неотвратимо, как самый опасный хищник. Инерция прыжка была такой силы, что Паука вместе с вцепившимся в него Озборном вынесло в коридор, проломив стену рядом с запечатанной паутиной дверью. В вихре обломков, разлетевшихся кусков гипсокартона и штукатурки, прежде чем вмазаться в противоположную стену спиной, Человек-Паук успел увидеть ошарашенные лица врачей и полицейского, никак не ожидавших такого поворота событий. Удар выбил из него дыхание, вдавил в поверхность стены, оставив вмятину. Разъярённый Норман отшвырнул Паука, как тряпичную куклу, и бегом рванул прочь, по длинному больничному коридору, на ходу проламывая двери так, словно те были сделаны из бумаги. А Человек-Паук бросился следом. Коридор заканчивался небольшим холлом с панорамным остеклением. Гонимый яростью и, по всему, ничего не соображающий Норман, не сбавляя темпа, врезался в огромное стекло, выставив перед собой согнутые в локтях руки. То ли ему повезло попасть в точку напряжения, то ли новая сыворотка окончательно превратила его в сумасшедшую машину, крушащую всё на своём пути, Паук не знал. Он лишь видел, как Норман пробил окно насквозь и вылетел с третьего этажа наружу, осыпанный сверкающим дождём осколков. Человек-Паук прыгнул следом, пытаясь поймать беглеца паутиной, но тот немыслимым образом уклонился, без какого-либо вреда для себя приземлился на газон, взрывая сырую от дождя землю, и побежал прочь. Перекатившись по мокрому вспаханному газону и измазавшись в грязи, Паук остановился на мгновение, схватившись за голову. — Что я наделал?! — воскликнул он в отчаянии, пускаясь в погоню.***
Паука гнал страх. Норман удирал от него с неприличной скоростью, совсем не подходящей для человека, которого едва не выпотрошили пару дней назад. Его не останавливали холод, пронизывающий ветер и мелкий колючий дождь, и то, что он был гол и бос, а единственный клочок ткани на его теле — бинты, прикрывающие раны на животе. Он бежал и бежал, упорно прорываясь в сторону Истерн Паркуэй, словно следовал по неведомому маршруту. Герой преследовал его, скользя на паутине, опасаясь, что Норман навредит сам себе или кому-то из случайных прохожих, он попытался поймать беглеца сетью, но тот вильнул в узкий тёмный проулок. Спустившись по стене, Паук осторожно приблизился к тесному закутку, в который забился Озборн. — Это я, Питер, — позвал он, поднимая маску в надежде, что увидев лицо, Норман узнает его и перестанет убегать. Вместо ответа тот беззвучно и яростно атаковал, опрокидывая Паука на мусорные баки, вцепился в горло, стискивая пальцы так, словно пытался раздавить трахею. Хрипя, герой извернулся, упёрся ногой в его грудь и оттолкнул прочь. Зацепившись паутиной, Человек-Паук взвился на пожарную лестницу, подальше от неадекватного Нормана. Удивительно, но с самого начала безумной погони он не совершенно ощущал присутствия Гоблина! Паучье чутьё не вопило туманной сиреной, выходит, получилось? Злобное альтер эго удалось победить, в таком случае какого чёрта Озборн впал в безумие и рвётся удирать, отбивается, сопротивляется, рычит, как дикий зверь, и норовит вырвать ему глотку?! Похоже, Коннорс не зря предупреждал о нестабильности сыворотки, и Питеру следовало серьёзнее отнестись к его словам! — Стой! — крикнул он вслед пустившемуся в новые бега Озборну, прыгая следом, едва успев опустить поднятую маску. Нагнать его получилось не сразу. Норман нёсся сквозь город, как триатлонец, лихо преодолевая препятствия, не оборачиваясь, не сбавляя темп, пока не прорвался к оживлённому шоссе. — Нет-нет-нет, только не на дорогу, ты спятил!!! — закричал Паук, мгновенно представив масштабы аварии, если под колёса плотному потоку автомобилей вдруг выскочит голый мужик с безумным видом. Он наудачу пальнул паутиной, целясь Озборну в ноги, но тот вдруг сиганул, как долбаный ягуар, перепрыгнул через придорожные кусты и ухнул в открытый кузов грузовика, движущегося в сторону Бруклинского моста. Ругнувшись от досады, герой последовал за ним, скользя на паутине параллельно шоссе. Он решил не пытаться вытащить Нормана из машины на полном ходу, вокруг было слишком много свидетелей, а Озборн, ко всему, оказался категорически не настроен на конструктивное общение. Он вообще не желал общаться, удирая от Питера, как от чумы! С одной стороны, было радостно, что Норман такой бодрый и сыворотка исцелила его, а с другой… С другой получалось, что разум Озборна помахал ручкой и отчалил в дальние края, не оставив ни телефона, ни адреса. Ещё эта силища, чудовищная, равная паучьей, если не превосходящая её… В крови Нормана и без нового вещества был адский коктейль, сыворотка же сработала самым неожиданным образом, выключив мышление, но выкрутив на полную мощь животные инстинкты. Он что, теперь останется таким навсегда?!.. Грузовик въехал на Манхэттен, миновав Бруклинский мост, и, попетляв по развязкам, встроился в поток автомобилей, следующих по Парк-Роуд. Моросил мелкий дождь, порывы ветра крепчали, мешая рассчитать правильную траекторию очередного перелёта на паутине, и Паук начинал злиться, измучившись от абсурдности ситуации и тщетности попыток догнать неуловимого Озборна. А тот заныкался в кузове среди упаковок стройматериалов, плотно обмотанных белой плёнкой, и носа не казал. Впереди замигал светофор, меняя сигнал на красный, поток замедлился, останавливаясь, и Человек-Паук решился: перелетев над машинами, он приземлился на кабину грузовика, рассчитывая застать Нормана врасплох, но… В кузове никого не оказалось. — Быть не может! — Питер не поверил своим глазам, перебираясь на ближайшую упаковку с чем-то мягким и упругим внутри, — Куда он делся?! Он обшарил все закутки, заглянул в каждый угол — Озборна не было. Всё, что удалось отыскать — пластиковый больничный браслет, который надевали на запястье всем пациентам для идентификации, единственное доказательство, что он действительно был здесь! Упустил? Но как?!***
Рашель считала себя решительной до той самой минуты, когда такси высадило её возле здания департамента полиции Нью-Йорка. Она не смогла заставить себя подняться по ступеням и войти в просторный холл здания, чтобы завершить задуманное. Уехать прочь она тоже не могла. Помёрзнув некоторое время на улице, ушла в близлежащее кафе, заняла место возле окна, чтобы видеть вход в департамент, заказала кофе и стала ждать. Тянулись томительные часы. За соседними столиками менялись посетители, то и дело заглядывали сотрудники департамента за стаканчиком бодрящего напитка на вынос. К исходу третьего часа официантка начала довольно недвусмысленно выказывать недовольство странной гостьей, которая занимает место, но не заказывает ничего солиднее двух чашек кофе. Пришлось взять что-то из меню, чтобы иметь веское основание оставаться в кафе и дальше. Еда остыла, а Рашель так и не смогла притронуться даже к салату, едва справляясь растущей тревогой. В конце концов, она просто сбежала прочь, оставив на столе деньги. Бесцельно пройдя вверх по улице, надолго застряла возле витрины антикварного магазина, делая вид, что разглядывает старинную посуду. Или не посуду, Рашель и под дулом пистолета не смогла бы вспомнить, на что смотрела почти час. Она замёрзла так, что не чувствовала пальцев ног и рук. Волосы растрепались от ветра и завились из-за влажности, и нос, должно быть, покраснел… Подняв повыше воротник пальто, она медленно шла обратно сквозь наступающие сумерки. Мимо проехала машина такси, потом ещё одна… Может, зря она сюда явилась? Не лучше ли будет вернуться домой и просто подождать, пока всё закончится? Ожил мобильный телефон, приняв входящее сообщение. Едва справившись с гаджетом, норовящим выскользнуть из немеющих пальцев, Рашель прочла одно единственное слово, присланное отцом: «Домой!». Длинно всхлипнув, она остановилась. До такой страшной двери департамента оставалось совсем немного, всего несколько шагов. И, как водится, первый шаг стал самым сложным.***
— Детектив Ватанабэ! — капитан Стэйси окликнул её, выглянув из-за двери своего кабинета. Юрико подошла, гадая, что же случилось. Мельком успела увидеть женщину в светлом пальто, сидевшую перед столом капитана спиной к коридору, прежде чем кэп прикрыл дверь. — Ватанабэ, документы по делу Озборна у вас? — спросил он, оглядываясь. — У детектива Хобса, сэр, — ответила Юрико. — Что-то случилось? Она было решила, что к расследованию подключились федералы и сейчас капитал прикажет передать дело им, но тот снова покосился на свой кабинет, сказав: — Зовите Хобса. Найдите свободную допросную и займите её. У меня в кабинете дочь сенатора Натана Гринберга, она обвиняет своего отца в покушении на Нормана Озборна. Нужно подробно опросить её и составить протокол, а я пока свяжусь с Бюро, в подобных делах их присутствие обязательно. Ночь сегодня будет длинной, отмените все планы, если они у вас были. — Я на дежурстве, — Юри небрежно пожала плечами, внутренне ликуя. — Отлично, — кивнул Стэйси, — За работу!***
Питер потерял его. Он метался по району, обыскивая переулки и подворотни, вернулся к мосту, проверил берег, даже к воде спустился — тщетно. Усилия не принесли абсолютно ничего, он промок и замёрз, перенервничал и почти отчаялся. Напрасно он пытался сосредоточиться, взывая к паучьему чутью и надеясь снова провалиться в изменённое состояние, которое случилось с ним в квартире Эм Джей и позволило отыскать, куда похитители увезли Нормана. Ничего путного не выходило, может, потому, что сейчас Озборну не грозила смертельная опасность. Он был вполне здоров и удивительно бодр, умудрившись голышом удрать от Человека-Паука, бесследно растворившись в сырой нью-йоркской ночи. Растеряв остатки самообладания, Питер едва не сорвался с паутины, в последний момент успев ухватиться за перила черной лестницы жилой многоэтажки. Ржавое железо скрипнуло, но удержало героя. Качнувшись, он вцепился в прутья второй рукой, подтянулся и влез на решетчатую площадку. Поднялся на два пролёта вверх, оказавшись на плоской крыше. Надстройка с лифтовым оборудованием показалась ему идеальным местом, чтобы перевести дух, Питер забрался на неё и снял, наконец, маску. Впервые за время погони он поднял глаза к небу. Ветер почти полностью разогнал низкие дождевые облака, открыв необычное явление, перечеркнувшее небо от края до края — разлом, светящийся неестественным лиловым светом. Питер сел, скрестив ноги, глядя в странное небо, не в силах отвести взгляд. Выглядело так, словно мир раскололся. Северное сияние ли это было или что-то другое, Паркеру было безразлично. В его душе образовалась точно такая же дыра, как та, что он видел над собой, а причиной её возникновения был он сам и череда его глупых поступков. Он спас жизнь Нормана, но какой ценой?! И где его теперь искать? Что ему делать дальше?! Разорванный больничный браслет — вот и всё, что у него осталось… Сжав в кулаке узкую полоску пластика, Питер беззвучно заплакал, закрывая лицо ладонью. Страшная вина обрушилась на него, как неподъёмный груз, почти раздавив своей тяжестью. Он не знал, что теперь делать, как отыскать Нормана и вернуть ему рассудок, и что случится с Гарри, когда тот узнает, при каких обстоятельствах его отец исчез из больницы. Когда-то давно Бен убеждённо говорил ему, утешая после очередной неудачи, что не существует безвыходных ситуаций. Что практически всё можно исправить, так или иначе разрешить, найти выход… Но вот же она — совершенно безвыходная ситуация! И где, скажите на милость грёбаный выход?! Где?! Питер плакал, съёжившись на мокрой крыше, как не плакал со дня смерти Бена, роняя горячие слёзы, отчаянно и горько, плакал разбитым сердцем, израненной душой, от собственной беспомощности, от одиночества, от того, что сегодня он лишился единственного человека, который знал его настоящего, принимал и любил. И то, что он не умер, а безвозвратно забыл его, ранило куда сильнее, чем самая невосполнимая потеря. Он не заметил, как в тёмном переулке, заваленном деревянными ящиками и стопками размокшего картона, в трёх футах над землёй вспыхнула золотая искра. Потом ещё одна, и ещё, яркие, как бенгальские огни, золотые сполохи завертелись, вращаясь, превращаясь в идеальный круг, который становился всё шире и шире, открывая проход, достаточно свободный для того, чтобы двое рослых мужчин смогли беспрепятственно войти в него, не сталкиваясь друг с другом. — Вонг, серьёзно? — красивый мужчина в синих одеждах и тёмно-красном плаще с высоким воротником огляделся и отпрянул, едва не наступив в глубокую лужу, — Ну и холодина, мог бы предупредить, что здесь зима! — Весна, Стивен, — отозвался второй — статный китаец в фиолетово-красном облачении. — Смотри, — он указал на небо, прямо на разлом, привлекая внимание своего спутника, — вот о чём я тебе говорил. Полюбуйся на последствия твоих экспериментов с магией — этот мир вот-вот рухнет. Мы должны всё исправить. — И каким же образом? — Найти тех, из-за кого эта реальность получила возможность существовать и разобраться, что же произошло. Придётся постараться, не уверен, что нам будет легко.
Примечания:
Спасибо, что читаете!
Ура, я отредачила, огромное спасибо за терпение!
